На следующее утро я проснулась рано, но не смогла ни выйти на квартердек, ни заговорить с секретарем. На палубе трудилась большая толпа моряков, да и опекун не отпускал меня от себя. Днем он велел почитать ему псалмы. Пока я выполняла задание, он испытующе меня разглядывал. Если я читала четко и не сбивалась, он довольно улыбался. Если же спотыкалась, с удовольствием меня поправлял.

– Почему ты забываешь псалмы? – спрашивал он, а потом отвечал за меня: – Потому что не хранишь Слово Божие в сердце своем.

И он был прав. Я не хранила псалмы в своем сердце, потому что Роберваль использовал их против меня. «Предуготовил Ты мне стол в виду врагов моих», – читала я наизусть, но и сама сидела за одним столом с врагом. Наблюдая за тем, как опекун раздает приказы слугам, я укреплялась в мысли, что и ко мне он относится так же. Стоило ему склониться надо мной, и мысли тотчас улетучивались из головы – так на меня действовали его сила и уверенность.

Только ночами, когда Дамьен засыпала у меня под боком, мысли возвращались и обрушивались на меня, точно мощные волны.

Секретарь любит меня, думала я.

Разве так бывает?

Это неправильно, но никто из него признание не тянул.

Я спросила только, любит ли он своего нанимателя. Он сказал – нет.

Потом я назвала его грубияном.

Может, опекун просто хочет меня проверить и потому подослал секретаря? На такую подлость Роберваль точно способен. Ему наверняка было бы приятно уличить меня в чем‐нибудь постыдном. Вот только его молодой помощник держался вполне достойно. Он не писал мне стихов, не присылал любовных писем, никогда нарочно не искал со мной встречи, когда мы еще жили в доме Роберваля. Все наши разговоры обыкновенно начинались с моих расспросов. К тому же секретарь точно знает, что я осталась без наследства, ведь он ведет все счета Роберваля. Тогда с какой стати ему признаваться мне в чувствах?

По утрам я украдкой наблюдала, как секретарь пишет тексты под диктовку своего хозяина. По вечерам – как он играет в карты, пусть и без особой охоты. Мой опекун объединился со штурманом, а секретаря поставил в пару к капитану. Обычно они играли в запутанную игру под названием «Короли», и, хотя юноша справлялся очень достойно, исход игры его, казалось, совершенно не интересовал. Он брал карты в руки исключительно потому, что Робервалю требовался четвертый игрок. Слуга не мог отказать хозяину. И в этом мы с ним тоже похожи, думала я.

Что же меня так притягивало в секретаре? Его улыбка расцветала и гасла с молниеносной скоростью – казалось, он знает куда больше, чем может сказать. Ладони у него были крупные, но на цистре он играл легко и нежно, будто не хотел брать мелодию силой. Я наблюдала, как он бойко и красиво пишет, как вырисовывает у «р» и «ф» длинные, острые, как кинжал, хвостики, а букву «х» изображает так, что кажется, будто она сплетена из двух тонких ленточек. Когда он обмакнул перо в чернила и поднял глаза, я тут же отвела взгляд.

Однажды Алис спросила, считаю ли я его красавчиком, а я тогда ответила, что вообще о нем не думаю. Так и было, пока мы еще ходили по земле. Теперь же я сорвалась с якоря и плыла по бескрайнему морю, повинуясь воле ветра. Без дома, без приданого, без надежды обрести семью. И на корабле – там, где мне тоже не было места, – я впервые задумалась о кареглазом секретаре. Он говорил, что верит в равновесие. Он был серьезен, но еще не утратил юношеских надежд. Он был сдержан, но не побоялся заговорить со мной.

Ветер ослабел, и наши корабли сбавили скорость. Солнце палило так нещадно, что двое матросов даже слегли с солнечным ударом. Остальные же из-за штиля временно остались без работы и праздно шатались по палубе. Нередко они затевали карточные игры, из-за которых вспыхивали ссоры. Роберваль лично подавлял все конфликты в зародыше, но вскоре до нас дошла весть о том, что на другом нашем корабле, «Валентине», произошла нешуточная драка. Капитан этого судна приплыл к нам на лодке. Лицо у него раскраснелось на солнце, и он просто кипел от злости.

– Идите-ка к нам, охладитесь, – сказал Роберваль, приглашая капитана за наш стол. Тон у него был шутливый – и неспроста, ведь в крохотной кают-компании попросту нечем было дышать.

Там даже стакана нельзя было поднять, чтобы никого не задеть локтем, а во время совместных ужинов мы все – Роберваль, два капитана, Жан Альфонс, секретарь, Дамьен и я – просто обливались по́том.

– И что же, серьезная заварушка вышла? – спросил Роберваль у капитана «Валентины».

– Не обошлось без ножей, – признался капитан.

– Кого‐нибудь ранили?

– Многим рассекли лица. Сломали носы. Одному выбили плечо. А кое-кто даже глаз потерял.

– Скольких вы в итоге схватили? – поинтересовался Роберваль.

– Четверых.

– Они были подстрекателями?

– Да.

– И что же, виновные вознесли Богу молитву? Покаялись в содеянном?

– Да.

– Славно, – заключил мой опекун. – Тогда повесьте их.

Я зажала рот рукой.

Роберваль, конечно же, это заметил – от него ничего нельзя было скрыть.

– Кузина, что такое?

– Нет, ничего.

– Вижу, ты чем‐то встревожена.

– Если бунтари покаялись и никого не убили… – начала я, но осеклась. Не стоит защищать моряков, подумалось мне, иначе Роберваль решит, что я сомневаюсь в его мудрости.

Опекун расплылся в улыбке.

– Кажется, ты уже и сама все поняла.

Я молча продолжила есть мясо. Отпила вина – и совсем не почувствовала вкуса. Если бы я отказалась от еды, опекун наказал бы меня. Если бы встала и вышла из-за стола, заставил бы вернуться. Пришлось сидеть на месте и слушать, как обсуждаются планы завтрашней казни. На палубе должна царить дисциплина, заявляло корабельное начальство: пусть экипаж знает, что бывает за неповиновение.

– К тому же в штиль у моряков все равно нет ни работы, ни развлечений, – добавил опекун.

Утром колонисты высыпали на палубу, чтобы вместе с моряками поглазеть на казнь.

– Я останусь в каюте, – сказала мне Дамьен. – Насмотрелась уже на висельников и на сожжения.

– Я с тобой, – сказала я.

– Ну уж нет, – возразил опекун. – Ты должна увидеть своими глазами, как вершится правосудие. Это тоже своего рода образование.

– Если вам так угодно… – начала я, но Роберваль, не дав мне закончить, схватил меня за руку и повел на палубу. Толпа послушно расступалась перед ним.

– Встань вот тут, – велел он, указав на место рядом с корабельным начальством.

Колонисты шумно толкались у нас за спиной, а моряки для лучшего обзора взобрались на снасти. Мой опекун сел в лодку, и его повезли к «Валентине», чтобы он мог лично проинспектировать казнь. Наши моряки проводили гребцов завистливыми криками, расстроенные тем, что их товарищи увидят куда больше них.

– Вот ведь псины везучие! – негодовали члены нашего экипажа.

Со своего места я разглядела, что и на палубах других кораблей полным-полно моряков и пассажиров. Толпа колонистов вокруг нас с каждым мигом уплотнялась. Кроме меня, в ней были и другие женщины – супруги колонистов в грязных помятых платьях. Позабыв обо всех своих несчастьях, они с интересом высматривали, что же происходит на «Валентине». Сперва все ждали, пока Роберваль ступит на палубу соседнего корабля, а потом – пока на рее вздернут первую жертву.

Вскоре первый бунтовщик – жуткий, точно пугало, – показался над палубой. Его поднимали все выше и выше, словно парус, и публика, затаив дыхание, наблюдала за окровавленной марионеткой, когда‐то бывшей живым человеком. Наконец под гул рукоплесканий, крики и топот труп остановился, легонько покачиваясь из стороны в сторону по воле ветра. Толпа захлопала еще громче.

– Давайте следующего! – заорал кто‐то из наших моряков.

– Да, пора бы уже! – подхватил другой голос.

– Чего вы ждете!

– Лучше сперва этого срезать.

– А что, разве другой веревки нет?

Так моряки пререкались, пока висельник качался на рее.

Я раньше ни разу не видела казней и не бывала в такой шумной зловонной толпе. У меня горели щеки, а к горлу подкатывала тошнота.

Хотелось отойти в сторонку, уступить кому‐нибудь свое место, но даже отвернуться было некуда. Люди теснили меня со всех сторон, прижимали к бортику, а когда на «Валентине» вздернули второго бунтовщика, толпа заголосила пуще прежнего.

В оглушительном хаосе невозможно было ни пошевелиться, ни даже просто вздохнуть. Я почувствовала, как быстро-быстро заколотилось сердце. Мне не хватало воздуха. В глазах вдруг потемнело.

– Отойдите. Шаг назад, – скомандовал чей‐то голос. – Ей плохо, она на ногах не стоит. – Секретарь взял меня под руку и повел сквозь толпу. Та послушно расступалась перед нами. Он заботливо помог мне добраться до каюты и подняться туда, а потом усадил на стул и сам устроился рядом.

Головокружение прошло не сразу. Вокруг было темно, высокие окошки под потолком почти не пропускали свет. Рядом стоял стол, заваленный бумагами, бутылками, чашками, столовыми приборами.

Секретарь взял одну из бутылок и налил мне чашку эля.

– Выпейте.

– Ничего не хочу, – отказалась я.

– Попробуйте, – упорствовал он, поднеся чашку мне к губам. В конце концов я сдалась и сделала глоток. – Я заметил, что у вас начинают закатываться глаза, – продолжал секретарь, – и понял, что вы вот-вот потеряете сознание.

– Вы за мной приглядывали? – спросила я. От усталости и головокружения хотелось разрыдаться, но я сдержалась. – Очень вам благодарна, – сказала я, поставив чашку на край стола.

– Я бы охотно служил вам, если бы мог.

Я впитала его слова.

– Но служите ему, а не мне.

– Слуга не вправе выбирать хозяина.

Одно дело – слуги, а другое – вы, подумала я.

Толпа затопала и заголосила еще громче прежнего.

– Давайте провожу вас вниз, к Дамьен, – предложил секретарь.

– Он вас накажет, если узнает.

Юноша не стал с этим спорить. К тому же пока что и впрямь безопаснее было оставаться на месте. Роберваль еще не уплыл с «Валентины», все взоры были прикованы к висельникам, а на палубе стоял такой шум, что можно было разговаривать свободно.

– Кто вы такой? – спросила я.

– В каком смысле?

– Вы выросли в доме моего опекуна?

– Нет.

– А как получилось, что он стал вашим хозяином?

Секретарь едва заметно покачал головой.

– Эта история не заслуживает того, чтобы мы тратили на нее время.

– Почему вы так говорите?

– В ней нет ничего интересного и забавного. Она вас не развлечет.

Шум за стенами кубрика усилился.

– С чего вы взяли, что я хочу развлечений?

– Я не знаю, чего вы хотите, – тихо ответил секретарь.

Получше узнать вас, подумала я и сама же удивилась этой мысли. Раньше я лелеяла мечту вернуться в родной дом, но теперь распрощалась с ней. Ныне вся моя жизнь уместилась в стенах крохотной каюты, и только взгляд Анри заполнял пустоту во мне.

– Расскажите, как вы попали к Робервалю.

– Меня зовут Огюст Дюпре. Мой отец был путешественником, – начал секретарь.

– И знал моего опекуна?

– Нет. Отец был торговцем. Пока он был дома, он учил меня чтению и письму. А когда уходил в море, мы с мамой и сестрами ждали его в Ла-Рошеле. Жилось нам неплохо, но однажды отец отправился в Кадис, и по пути его корабль затонул.

– Ох! – воскликнула я.

– Вы удивлены?

Я не нашлась с ответом. Сказала только:

– Мне очень жаль.

– Моя матушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вскоре она вышла замуж за хозяина одной загородной гостиницы. К ней он был добр, но совершенно равнодушен ко мне и сестрам. Старшие сестры помогали ему по хозяйству, я же был в его глазах непутевым шалопаем, и, когда матушка не видела, он часто заковывал меня в кандалы. А когда младшей сестренке исполнилось шесть, она заболела: у нее начались приступы с судорогами и обмороками. Матушка выхаживала ее, как могла, но силы у бедняжки таяли день ото дня, и однажды она перестала ходить, а вскоре уже и с постели подняться была не в силах.

На палубе снова громко затопали.

– Из-за больного сердца?

– Точно не знаю. Со временем сестренка так обессилела, что даже головы не отрывала от подушки: просто лежала целыми днями, как беспомощный младенец. Матушка пригласила знахаря, но никакие травы и снадобья не помогли. Она днями и ночами укачивала и обнимала бедняжку, и эти бдения вконец ее измучили – настолько, что однажды она упала на колени и стала молиться о том, чтобы Господь забрал ее саму, а дочку пощадил. Но молитвам не суждено было сбыться: моя сестра умерла. Мать очень горевала, и я боялся, что и она не выживет. Но через три дня отчим сказал: «Хватит разводить сопли» – и отправил ее работать. Она следила за порядком в кладовой и отдавала распоряжения прислуге. Через год у нее родился здоровенький мальчик.

Секретарь выдержал паузу.

– Продолжайте, – попросила я.

– Когда у отчима появился родной сын, он и вовсе перестал скрывать свою неприязнь ко мне и прямо объявил, что не потерпит меня в своем доме. Матушка умоляла его сжалиться надо мной, говорила, что не переживет разлуки, ведь уже потеряла одного ребенка, но он ее не слушал. Отчим устроил меня подмастерьем к дубильщику, жившему в пяти лье от его гостиницы, дал с собой башмаки и выставил за порог.

– Только башмаки? – ужаснулась я.

– Да, новую обувь в дорогу. И дубильщику за меня заплатил, – уточнил Огюст. – Матушка благословила меня, дала с собой еды и немного серебра – все, что ей удалось скопить. Так и вышло, что в тринадцать я отправился получать профессию.

– Мать, наверное, горько плакала, когда вас провожала, – сказала я. – И вам тоже наверняка было тяжело уезжать.

– Да, но я понимал: когда уеду, отчим станет добрее к моей матушке, – пожал плечами секретарь. – К тому же я пообещал, что буду хорошо учиться и прилежно работать, скоплю денег и вернусь к ней.

– Так и вышло?

Распахнулась дверь, и в кубрик хлынул яркий свет: к нам заглянул штурман.

– Прошу прощения, – сказал Жан Альфонс, ставший невольным свидетелем нашего разговора. Огюст мгновенно вскочил. Штурман сделал пару шагов назад, но ругать нас не стал. – Они там уже закончили, – коротко сообщил он, и мы сразу поняли, что это значит. Роберваль возвращается на «Анну».

Жан Альфонс сделал секретарю знак, чтобы тот шел на палубу, а потом придержал дверь для меня.

– Как вы себя чувствуете? – спросил штурман.

– Уже лучше.

Толпа колонистов разбредалась, а моряки спускались со своих «насестов». Я скользнула взглядом по обветренному лицу штурмана, с тревогой посмотрела ему в глаза.

– Пожалуйста, не рассказывайте про нас.

– Не буду. Зачем мне это? – в своей спокойной манере ответил тот.