Моряки любили петь, играть в кости и болтать обо всяких диковинках. Они рассказывали о летающих островах и белых скалах, о краях, где стоит такой холод, что даже волны и те замерзают, а ледяные горы наползают друг на друга и разбивают всмятку корабли. Бедствия были их излюбленной темой, и они с восторгом вспоминали о поломанных мачтах, о кораблях, рассеченных пополам хищными рыбами с острыми зазубринами на спине, о пассажирах, сожранных шипастыми крокодилами.

Когда я проходила мимо, моряки понижали голос: они знали, что хозяин может наказать их даже за один только взгляд на меня. Вот только на «Анне» трудно было найти укромное местечко вдали от чужаков, поэтому до меня все равно долетали обрывки их историй, а однажды я даже нарочно вышла на квартердек, чтобы послушать, о чем говорят члены экипажа. В тот день я узнала о змеях, в два счета разгрызающих корпус корабля, словно грецкий орех, и о рыбах с гигантскими челюстями, способных заглатывать суда целиком. Такое, к примеру, уже случалось в Северном море. Там левиафан съел целую рыбацкую лодку, но от такой снеди ему стало до того плохо, что он, обезумев, выбросился на мель. Местные жители вспороли чудовищу брюхо и достали оттуда двух рыбаков: мертвого и живого. Мертвый уже наполовину переварился, зато на живом не было ни царапинки, разве что волосы обуглились. Вот какими были моряцкие байки. Еще они рассказывали о русалках, живущих у скал, о каннибалах, способных съесть целый судовой экипаж, об акулах и морских волках, о водоворотах, в которых потонул не один корабль со всеми пассажирами.

Сколько же правды было в этих рассказах? Пускай ими делились моряки, люди грубые и неотесанные, в глубине души я им верила и со страхом смотрела на морские просторы, думая о грозных чудовищах. За столом же опекуна таких шумных бесед не велось. Наш капитан был флегматичным нормандцем, а штурман – астрономом, знатоком звезд и течений, который не любил ни выпивать, ни горланить. Звали его Жан Альфонс, и родился он в Португалии. Этот бывалый моряк со смуглым обветренным лицом проплыл столько морей, сколько никому на нашем корабле и не снилось. Он носил с собой книжицу с собственными рисунками и подписями к ним. Кого тут только не было: и рыбы, и черепахи, и склизкие, юркие угри. Когда Жан Альфонс показал за столом свою книжицу, я пришла в восторг, но капитан при виде рисунков проворчал:

– Что же в них необычного? Самые банальные морские твари.

– Я рисую лишь тех, кого видел собственными глазами, – объяснил штурман. – Даже если морские змеи и рыбы-пилы существуют, мне они не встречались.

Водоворотов он не боялся, потому что ни разу не видел, чтобы в них тонули целые корабли. Морские волки тоже его не страшили, ведь и с ними он за долгие годы плаваний ни разу не сталкивался. Но чего он и впрямь боялся, так это болезней и голода. Ему доводилось наблюдать, как угасают люди на кораблях, где давно закончилась провизия, как жилистые тела превращаются в беззубые скелеты, неспособные даже подняться с палубы. Поэтому сильные ветра казались нашему штурману добрым предзнаменованием: они предрекали скорое прибытие, если обойдется без происшествий.

Пока что нам улыбалась удача и благоволил попутный ветер. Колонисты быстро освоились на корабле и теперь ходили по палубе так же уверенно, как по земле. Были среди них господа с женами и крикливыми младенцами, были строители, ремесленники и земледельцы, а были и дельцы, воодушевленно болтавшие о золоте. Всех переполняла надежда, всем не терпелось поскорее начать жизнь с чистого листа.

Даже Дамьен и та вскоре ожила. К ней вернулись и румянец, и трудолюбие. Судовое начальство отдавало ей в починку свою одежду, как и жены некоторых колонистов. Некоторые платили няне серебром, некоторые – пуговицами, а кто‐то однажды даже принес маленькую баночку айвового варенья.

– Пока могу иголку в руках держать, не пропаду. Даже тут пригожусь, – довольно приговаривала няня, складывая в сторонку свой заработок.

Но ночью печаль и страх возвращались к ней. Как‐то раз, когда мы уже легли спать, Дамьен вдруг запричитала:

– Как же мы будем дальше? Мы ведь утонем, как пить дать!

– Исключено, – возразила я. – Корабль у нас надежный и прочный. Да и погода хорошая.

– Увы нам, увы! – Дамьен уткнулась носом в подушку. – Этот самый попутный ветер уносит нас все дальше от дома, в дикие и жестокие края.

Тут мне нечего было возразить, ведь няня всколыхнула и мой страх. Я тоже боялась неизведанной страны, где нам предстояло поселиться, а Робервалю – править. В Новой Франции мой родич сможет учредить любые законы, думала я. Эта земля окажется всецело в его власти – как и я сама.

Иногда я представляла себе, что все еще обойдется, что опекун устанет от меня – или от моей глупости – и найдет корабль, на котором я отправлюсь домой. А порой пыталась убедить себя, что в Новом Свете мне страшиться нечего, ведь Роберваль чтит Бога и закон. Но все равно никак не могла отделаться от гнетущего предчувствия. Я понимала: он заставит меня жить с ним.

– Жаль, что нельзя у нас тут Деву Марию поставить, – посетовала Дамьен. Увы, образ, как и мой верджинел и прочий багаж, хранился в другом отсеке. Мы не могли ни взглянуть на священный лик, ни преклонить колени в молитве, как делали дома: для этого каюта была слишком уж тесной. Только и оставалось, что молиться шепотом прямо в постели.

– «Господь – Пастырь мой, мне подаст все, что нужно, – прочитала я по памяти. – К пастбищу пусть укажет, да к чистым ручьям…»

– Не сыскать тут чистых ручьев, да и до пастбищ далеко, – запричитала Дамьен. – Вот бы сейчас домой, в родную часовню…

– И книжку про славных дам почитать.

– О да! – подхватила няня. – Неужели ты ничего оттуда не помнишь?

– Дай подумать.

– Там про добродетельных женщин, – подсказала няня.

Я улыбнулась в темноте.

– Да-да, кое-что припоминаю.

Я рассказала ей о Памфиле, которая, наблюдая за гусеницами, поняла, как изготавливать тончайший шелк; об Эсфири, которая спасла еврейский народ от гибели и помогла ему добиться царских почестей; о Дидоне, которая так любила своего супруга, что бросилась в огонь, когда он ее оставил.

– Большой грех, – заметила Дамьен, приподняв бровь.

– Эней ее бросил, – напомнила я. – Так что ее поступок можно понять.

– И пускай бросил. Это не оправдание. Какая жуткая история!

– Я думала, Дидона – твоя любимая героиня.

– Вот уж нет. Она же язычница!

– О ком дальше рассказывать, о Саре или о Ребекке?

– Лучше про Руфь, – попросила няня.

– Она была столь благочестива и добродетельна, что после смерти супруга осталась жить с его матерью и еврейским народом, к которому та принадлежала.

– А еще она собирала остатки урожая с полей великого царя, – припомнила Дамьен.

– Именно. Она пробралась ночью к сборщикам урожая и легла спать у ног их предводителя. Проснувшись, он увидел ее и решил взять в жены.

– Ах, Руфь, – с чувством сказала Дамьен, – ты никогда не теряла веры, и Господь не забыл тебя.

Вскоре няня наконец задремала, но я никак не могла уснуть. Если я сохраню чистоту, как Руфь, и верность, как Дамьен, тогда Господь меня не оставит? Тогда он поможет мне? Я и рада была в это верить, вот только никак не получалось. Да, подлинная праведность рассеивает тьму, но мне до нее было слишком далеко. Я закрыла глаза, но сон так и не пришел.

На рассвете я встала с кровати и оделась, тихо выбралась на палубу, а потом, поплотнее запахнув плащ, залезла на квартердек, чтобы полюбоваться океаном.

На смену караульному, следившему за морем ночью, заступил утренний дозорный; небо окрасилось розовым. Но не я одна любовалась этой красотой: у бортика стоял секретарь.

– Что вы тут делаете? – бездумно спросила я.

Он вздрогнул от неожиданности, потом учтиво мне поклонился и отступил на пару шагов, чтобы я могла встать рядом.

– Да так, не спится.

На спокойные воды лился бледный утренний свет. Рядом плыли наши корабли-спутники, а за ними раскинулось бескрайнее море.

Несколько минут мы молча наблюдали за волнами, стоя бок о бок, как когда‐то перед картой моего опекуна.

– Моряки болтают о чудищах, – сказала я наконец, – а я никогда прежде не видела такой пустоты.

– Море совсем не пустое, – возразил мой собеседник. – Говорят, в океане ничуть не меньше обитателей, чем на суше.

– Вы в это верите?

– Я верю в равновесие.

– А в Провидение верите? – спросила я. – Вы согласны с тем, что мы оказались на палубе этого корабля по Господней воле? Что все происходит по Его замыслу?

– В Провидение я верю, но не всегда его понимаю, – признался юноша.

– Вашему начальнику не понравились бы такие рассуждения.

– Он слишком многого ожидает.

– От вас?

– От всех.

Я повернулась к собеседнику.

– Вы знали, что опекун увезет меня с собой.

– Да, но не мог прямо вам об этом рассказать.

– Не могли или не хотели?

Взгляд секретаря омрачился тревогой.

– Был не вправе, – наконец ответил он.

– Так вот что вас больше всего волновало!

– Мои слова все равно ничего бы не изменили, – упрямо возразил секретарь.

– Какой же вы грубиян! – выпалила я.

– В каком это смысле?

– Вечно всё в лоб говорите!

– Неужели? – с тенью улыбки спросил он.

– Еще эти ваши нескончаемые вопросы!

– По-вашему, неправильно их задавать?

– Скорее невежливо.

– Простите меня, – попросил он, заглянув мне в глаза.

– Вы как‐то обмолвились, что подчиняетесь своему начальнику, но только не умом и сердцем.

– Да.

– Зачем вы мне это сказали?

– Хотел объясниться. Ответить честно.

– Почему вы так мне доверились?

– Потому что люблю вас, хотя мне нечего вам подарить – кроме искренности.

– Любите?! – переспросила я и отступила. Нет, так нельзя. Он же слуга. Какая уж тут любовь?

– Восхищаюсь вами, – исправился он.

Но я его уже толком не слушала. Секретарь принадлежал своему хозяину, как, впрочем, и я. Минуты, когда помощник опекуна на меня смотрел, когда мягко заговаривал со мной, брал меня под руку и открывал мне душу, были и сладостны, и опасны – настолько, что я и сама не отдавала себе в этом отчета. Любовь – да и восхищение – стоило держать в секрете.

– Больше не говорите, что любите меня, – потребовала я.

– Вы правы, не стоило. Но я не смог сдержаться.

– Но как тогда…

– Тсс.

На главную палубу, расположенную под нами, вышел капитан. Секретарь отвернулся, а я поспешила вниз по лестнице, к Дамьен. Та уже встала, оделась и села с шитьем за стол моего опекуна. Мне она не сказала ни слова. Я устроилась рядом с книгой и принялась рассеянно ее листать, скользя по славословиям и молитвам невидящим взглядом.

Сперва секретарь объявил, что не любит своего хозяина, а теперь заговорил о любви ко мне. До чего безумное признание! Неужели он и правда меня любит? Или до того ненавидит Роберваля, что решил поиграть со мной, как с игрушкой? Приударить за мной значило предать хозяина, поставить под сомнение его авторитет. Но в речах секретаря вовсе не чувствовалось мстительной злобы, да и льстить мне он, кажется, не пытался. Да, его откровения были беспечны, но тон – спокоен и взвешен.

В тот вечер за ужином я не смела поднять глаз на секретаря и сидела опустив голову, пока судовое начальство обсуждало, не присоединиться ли к Картье и колонии, которую он основал.

– Поглядим, что там за золотые жилы он нашел в Сагинее, – сказал Роберваль.

– Если вообще нашел, – заметил штурман в своей осторожной манере.

– Плохой из Жака Картье дипломат, – продолжал мой опекун. – Он разозлил воинов-дикарей, а мы поступим мудрее: возьмем с собой местных, когда отправимся в глубь материка.

– Вы не боитесь, что они нас предадут, если мы их пустим на борт? – спросил капитан.

– Нас все равно больше, – возразил Роберваль. – Да и запугать туземцев можно в два счета. Они же ни разу не плавали на таких больших кораблях, как наш, и не видели столько ружей и пушек.

– Вы тоже многого пока не видывали, – спокойно напомнил штурман.

Роберваля обидели его слова.

– Думаешь, это меня пугает? – гневно спросил он.

– Нет-нет, что вы, – пошел на попятную Жан Альфонс.

Капитан поспешил направить разговор в более безопасное русло.

– На канадских землях обитают диковинные существа, я их сам видел. Бегемоты весом под две сотни фунтов, если не больше; клыки у них длинные-длинные, фута в три, а шкура такая толстая, что копьем не пробить.

– Значит, будем в них стрелять из пушек, – определил опекун.

– Если сейчас подходящий сезон для охоты на этих зверей, – протянул капитан.

– И как же вы заранее просчитаете, подходящий он или нет? – с усмешкой спросил Роберваль.

– Через пять недель всё увидим своими глазами, – поспешил вмешаться штурман.

Пять недель. Секретарь вскинул глаза, но ничего не сказал. В этом мы с ним были похожи: вмешиваться в разговоры за опекунским столом мы не могли.

– Если ветер не ослабеет, – заметил капитан.

– Полагаю, этого не случится, – сказал штурман.

– Как по-вашему, завершим ли мы плавание за восемь недель? Каковы ваши ставки? – спросил Роберваль.

– Ставок я делать не буду, – твердо сказал Жан Альфонс.

– Вы сомневаетесь.

– Нет. Просто не люблю азартные игры, – холодно осадил его штурман.

– Что ж, тогда пусть будет музыка, – объявил опекун.

Секретарь скользнул за шторку, которой была занавешена его койка, и достал свой инструмент. Из-под его пальцев полилась легкая, воздушная, беззаботная мелодия, но взгляд так и остался серьезным и вопрошающим. Мне вдруг захотелось, чтобы мы снова остались наедине и закончили начатый разговор. Чтобы юноша снова признался мне в любви, не боясь, что я отругаю его за это. Его слова действовали на меня удивительным образом: погружали в грезы наяву, смущали, притягивали. Они одновременно и пугали меня, и наполняли радостью – такой, что я даже переставала понимать, когда стоит всерьез их обдумать, а когда пропустить мимо ушей. Юноша, привыкший восхищаться мной издалека, поработил мое воображение. Его музыка звенела, точно серебряный колокольчик. А взгляд был направлен лишь на меня.