Небо в тот день было ясным, а море – спокойным, и все же стоило Дамьен только взглянуть на воду, как ее начало трясти, а на лбу выступил пот. Я тут же бросилась искать место, где няня могла бы отдохнуть. Вокруг нас кипела работа: и шагу нельзя было ступить, чтобы не споткнуться о какие‐нибудь инструменты, куски парусины, мотки веревки или ящики с грузом. Да и дойти от одного конца корабля до другого было непросто. Над нами, точно огромное дерево, возвышалась грот-мачта, а у само́й палубы насчитывалось несколько ярусов. В хвостовой части корабля – или, как ее обычно называют, на корме – располагался квартердек [11], на котором горстка матросов возилась с канатами, свисавшими с бизань-мачты. Над квартердеком я заметила еще одно небольшое возвышение, с которого моряки, видимо, наблюдали за другими кораблями или надвигающимся штормом. В передней части корабля – или на носу – над палубой высилась фок-мачта, а сбоку имелась пристройка, пугающе нависавшая над самой водой: там находилась комнатка с квадратным столом, стульями и матрасами, где спали члены экипажа.

– Вот, отдохни пока тут, – велела я няне и усадила ее на стул. Дамьен была вся белая как полотно. – Тут ты в безопасности.

– Неправда, – простонала она.

– Мы ведь уже на борту! Что тут может случиться?

На палубе стоял гул голосов, то и дело скрипели доски. Сверху донесся стук шагов капитана и штурмана, но мы не спешили покидать свое убежище и просидели в нем, пока к нам не ворвался мой опекун.

– За мной, – скомандовал он. – Неужто никто еще не показал вам вашу каюту?

Он провел нас в другой конец корабля, к небольшой лестнице. Роберваль спустился по ней первым, потом протянул руку мне, после чего я помогла Дамьен. Мы оказались в разгороженной шторами комнатке с круглым столом.

– Здесь мы едим. Можете присесть, – разрешил опекун. – Вот кровати. – Он отдернул тяжелые занавески и показал нам две койки, прибитые прямо к стенам: там должны были спать секретарь со штурманом. У капитана и опекуна же была отдельная каюта.

– А вот ваша комната, – продолжил опекун и открыл раздвижную дверь. За ней нас ждала крохотная каютка, в которой поместилась одна лишь кровать.

Когда опекун ушел, Дамьен опустилась на узкий матрас.

– Такое чувство, будто я в гробу, – призналась она.

Но нам еще повезло: у нашей каюты были и стены, и дверь, а вот будущим колонистам пришлось довольствоваться худшими условиями. Даже те, кто отплывал с женами, вынуждены были ютиться в трюме, по соседству с винными бочками, соленой рыбой, печеньем, инструментами и всякими безделушками, которые Роберваль планировал продавать.

Моряки же спали (по очереди, чтобы денно и нощно продолжать надзор за кораблем) прямо на палубе, где придется. Среди них были и мальчишки, и взрослые мужчины, и всех объединяла удивительная отвага. Самым младшим оказался юнга, светловолосый паренек лет десяти. Еще, по сути, совсем ребенок, он был проворен и ловок, как белка, и на моей памяти ни разу не оступился, не упал и не пожаловался, что хочет домой.

Прошло три дня. На корабле только и разговоров было что о том, как бы поскорее отчалить.

Когда Дамьен запирала дверь в нашу каюту, та превращалась в неприступное убежище. Няня не доверяла матросам и отсиживалась внутри: боялась даже шаг ступить за порог. Но иногда мне удавалось вывести ее поесть или подышать свежим воздухом на палубе – от гнилостной вони, идущей из трюма, и заболеть было недолго. Я как могла пыталась ободрить няню, но стоило нашему кораблю, стоявшему на якоре, хоть немного качнуться, как Дамьен охватывала тревога. Мысли о грядущем путешествии омрачали ее разум.

Иногда няня путала день и ночь и даже спрашивала, не умерла ли она – или даже все мы. Каждое утро начиналось с того, что я называла ей сегодняшнюю дату и день недели, а потом мы вместе молились. Но панический страх все равно мешал следить за ходом времени. На четвертый день Дамьен спросила:

– А где мы уже?

– Еще ждем отплытия.

– Мы разве еще не отправились в путь?

– Ты же знаешь, что нет.

– А что же корабль тогда так качается?

– Дамьен, мы стоим у берега, а море совершенно спокойное.

– Поскорее бы уже плавание закончилось, поскорее бы умереть и оказаться в могиле, – в отчаянии твердила она.

– Нет уж, нет уж, – спорила я с ней. – Ты ведь обещала, что не бросишь меня!

Даже когда я дала ей иголку с ниткой, Дамьен отказалась приниматься за шитье.

– Прошу, попробуй! – молила я. – Ты никогда раньше не отлынивала от работы.

Если моя несчастная няня увядала день ото дня, то опекун расцветал. Его голос стал зычным, шаг – бойким. Он живо интересовался всем, что было хоть как‐то связано с нашим путешествием, и охотно разъяснял мне, как что устроено на корабле.

Однажды он привел меня в румпельное отделение, где у штурвала стоял рулевой.

– Сейчас он дернет колдершток, – сообщил опекун и кивнул на короткий деревянный рычаг, приводящий в движение длинную палку, которая тянулась откуда‐то из недр корабля к судовому рулю, погруженному в воду.

Я прикоснулась к тяжелому рычагу и спросила:

– А как понять, в какую сторону плыть?

Опекун указал мне на деревянную решетку с квадратными прорезями, закрепленную в потолке. На ней обычно стоял штурман и кричал рулевому, куда поворачивать.

Ярусы корабля соединялись друг с другом множеством лестниц и решеток, пропускавших совсем мало света и воздуха.

Пронзая каждую палубу, три высокие мачты тянулись от безоблачного неба в темные недра трюмов, набитые камнями для балласта. Как объяснил мне опекун, камни нужны для того, чтобы корабль не заваливался и уверенно держался на воде, но экскурсию по нижнему ярусу судна он устраивать не стал. Зато показал то, что завораживало его самого: приборы.

– Смотри, но ни в коем случае не трогай, – предостерег он и кивнул на песочные часы, огромные, как фонарь. – Эта штука помогает морякам ориентироваться во времени. И вот еще, – Роберваль взял астролябию, штурманский прибор размером с блюдце, состоящий из нескольких сверкающих дисков, наложенных друг на друга.

– А что это такое? – спросила я, указав на засечки на латунной поверхности.

– Звезды, – пояснил опекун. – А вот по этим линиям можно вычислить наше местоположение.

– Получается, это карта звездного неба?

– Да.

– Неужели она и правда поможет нам добраться до цели?

– Конечно, – с непоколебимой уверенностью ответил Роберваль. Все эти дни он пребывал в прекрасном настроении и был внимателен ко мне и великодушен со всеми остальными: еще бы, ведь ему посчастливилось возглавить целую флотилию, пусть и маленькую. Экипаж и пассажиры расступались перед ним, точно перед королем, – впрочем, на «Анне» он и впрямь властвовал безраздельно. Ему подчинялись и два других корабля, стоявших на якоре неподалеку, – «Лешефрей» и «Валентина», поскольку он был начальником над их капитанами. Чувствовалось, что ему ужасно нравится нынешнее положение.

– Протяни руку, – велел он мне. Я замешкалась, но все же повиновалась. – Не бойся, – продолжил опекун и положил астролябию мне на ладонь. – Как ощущения?

– Будто держу настоящую драгоценность, – призналась я.

– Так и есть, – улыбнулся Роберваль и забрал астролябию. Впрочем, теперь я боялась одобрения родича ничуть не меньше, чем гнева. Каким бы ни было его настроение – нежным, сердитым, добрым или жестоким, – власть опекуна надо мной ничуть не ослабевала.

– Иди сюда, – приказал он и потащил меня вверх по лестнице, на палубу, где уже стоял секретарь. Дожидаться Дамьен Роберваль не стал.

Когда мы оказались на свежем воздухе, Роберваль кивнул на моряков, которые поворачивали брашпиль.

– Что видишь?

– Моряки поднимают якорь.

– Верно. – Опекун посмотрел вдаль. – «Господь всё промыслительно устроил…» – начал читать он.

– «Одел Он землю в платье из морей…» – подхватила я.

– Именно.

Колонисты радостно улюлюкали, а моряки тем временем в полную силу натягивали паруса. Над мачтами кружили чайки.

– Наконец‐то, – сказал Роберваль, обращаясь к своему секретарю, когда над ящиками, пушками, решетками и клетками с цыплятами, поросятами и козлятами взмыл парус, чистый, новый и белоснежный. Пока мы не сводили глаз с грот-мачты, кто‐то подул в трубу, и на этот сигнал отозвались наши корабли-спутники. Куры и цыплята испуганно запищали и закудахтали, услышав протяжный гудок. Моряки продолжили работу, а колонисты возликовали.

И мы отчалили от Ла-Рошеля, оставив позади каменные башенки, рыбацкие лодки, людные улочки, рыночные прилавки, телеги, золотисто-зеленую мозаику на окне в комнате моего опекуна, его кухню, повариху и кошку.

Роберваль решил подняться на квартердек, а я хотела пойти к Дамьен, но задержалась у бортика, чтобы еще немного посмотреть на порт, на город, на целую страну, которая совсем скоро должна была исчезнуть из виду. Я мысленно прощалась со своим замком, уроками, садом среди каменных стен. С молитвами, музыкой, уроками чистописания. Теперь мне казалось, будто годы, проведенные рядом с Клэр, мне просто приснились.

– Вам страшно? – спросил секретарь, глядя, как удаляется берег.

Я обернулась и окинула взглядом корабль, моряков, груз. Посмотрела на мачты и паруса, на яркие флаги, реющие на ветру, заметила среди них синие знамена с золотыми лилиями – герб моего рода. Эти суда – мое наследство, подумала я. Путешествие оплачено моими деньгами. Вот ведь удивительно: выходит, я стала инструментом собственного изгнания.

– Даже не понимаю, что чувствовать, – призналась я.

– Вам жаль уезжать?

Я попыталась подобрать верные слова.

– Я словно бы превратилась в призрака, и в то же время боюсь утонуть. – Я покосилась на Роберваля, стоявшего на верхнем ярусе палубы и что‐то обсуждавшего со штурманом. – И опекуна тоже боюсь.

Я тут же пожалела о своем признании. Вышло глупо и недипломатично. Но во взгляде молодого человека не было и тени осуждения.

– У вас есть на то свои причины.

Я удивленно повернулась к нему. Когда мы еще жили в одном доме, секретарь часто смотрел на меня с сочувствием, а однажды даже пообещал, что никогда меня не обидит. Но еще ни разу не говорил о своем начальнике прямо.

– Чего он хочет? – спросила я.

– Величия, – ответил юноша.

Ответ сбил меня с толку: слишком уж расплывчатый. Чего мой опекун хочет от меня – вот что мне важно было выяснить. Но я и так догадывалась чего. Сделать меня своей любовницей, но только потом. А пока он выжидал, действовал неспешно и тайно.

– Чего он ждет от нас? – снова спросила я.

– Повиновения, – ответил секретарь.

– Этого он уже добился.

– Он хочет подчинить себе и умы, и сердца.

– Стало быть, вы ему уже подчинились?

Юноша посмотрел на меня пронзительными черными глазами и коротко ответил:

– Нет.

Вокруг нас кричали моряки. Корабль покачивался, паруса хлопали на ветру. В этой суматохе никто не слышал ни моих вопросов, ни ответов секретаря, а мы оба стояли недвижно, сплоченные пониманием. Секретарь слушался хозяина, но совсем его не любил, и стоило ему в этом признаться, как он сразу же обрел союзницу в моем лице.

Со стороны секретарь казался идеальным слугой. Он превосходно сочинял и переписывал тексты, безупречно вел дела и содержал счета в полном порядке, исполняя любой приказ с завидным прилежанием. Но в его извечном молчании угадывалась отстраненность. Наблюдая за секретарем, я всегда замечала, что он держится холодно и почти не поднимает глаз. И если Роберваль встретил отплытие с ликованием, его подчиненный, казалось, ничуть не обрадовался.

Заметил ли это мой опекун? Было ли ему вообще дело до чувств его работника? Роберваль не требовал, чтобы им шумно восторгались, но молчаливое уважение вполне его устраивало, и я видела, что он высоко ценит своего помощника. Он нахваливал секретаря капитану, показывал, как тот аккуратно пишет и какой порядок царит у него в счетной книге. К качке юноша тоже быстро приноровился, чем заслужил одобрительную улыбку нанимателя.

А вот нам с Дамьен повезло меньше: в первую же ночь нашего путешествия бедняжка слегла с морской болезнью. Пока ее донимали тошнота и головокружение, я как могла успокаивала ее и обнимала. Когда опекун позвал меня отобедать в общей каюте, Дамьен не смогла ко мне присоединиться. Пришлось идти без нее и садиться за один стол с Робервалем, капитаном, штурманом и секретарем. Нам подали вкусное вино и свежее мясо (недаром же мы взяли с собой столько животных), но теснота и качка мешали наслаждаться трапезой.

– В чем дело? – спросил Роберваль, пригвоздив меня взглядом.

– Можно я пойду? Не хочу надолго оставлять Дамьен, ей ужасно плохо.

– Ничего ужасного с ней не происходит, – отмахнулся опекун с усмешкой. – Перетрусила, только и всего.

– Можно мне к ней?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей, но я продолжала умоляюще смотреть на него.

– Ладно, ступай, – разрешил он.

Я поспешила к Дамьен, юркнула в нашу каютку и закрыла за собой дверь.

– Силы небесные, – простонала няня, когда я легла рядом.

– Давай подумаем о хорошем: здорово, что у нас хотя бы отдельная комнатка есть.

– Это не комнатка, а ящик, – пробормотала она. – Воздуха никакого!

– Да есть тут воздух, – возразила я. – Просто дыши медленнее.

– Волны еще эти… – с ужасом продолжила Дамьен, когда корабль в очередной раз приподнялся и опустился.

– Представь, что мы парим в воздухе, повинуясь воле ветра. Что океан нежно баюкает нас на руках, – сказала я в надежде успокоить и ее, и себя. Наконец мы обе забылись сном.

Ночь прошла спокойно, но утром Дамьен опять стало плохо. Ее вид и запах ужасал Роберваля. Даже когда няне стало немного лучше, он не разрешил ей сесть с ним за один стол.

– Ну пожалуйста, – взмолилась я. – Она не привыкла к качке, но поесть‐то ей нужно.

– Только не рядом со мной, – отрезал он.

– А куда ей еще идти? Смилуйтесь, – не сдавалась я.

Наконец Роберваль смягчился и исполнил мою просьбу.

– Ладно, пусть сегодня придет, а там посмотрим.

Сидя рядом с Дамьен за столом, я молила Небеса о том, чтобы ей снова не стало плохо, но качка была такой сильной, что даже посуда позвякивала. Я взяла няню за руку и ласково попросила попробовать немного мяса и эля. Остальные же ели так, будто ветер вовсе и не раскачивал наш корабль.

После обеда штурман с секретарем решили сыграть в шахматы. Я впервые наблюдала за этой игрой, хотя Клэр мне про нее рассказывала. Расспрашивать о правилах я не решилась, но с любопытством следила за игроками. Когда секретарь переставил фигурку, похожую на башню с зазубренной верхушкой, я не сдержалась и выпалила:

– Разве замки могут двигаться?

Штурман улыбнулся, а секретарь уже собрался пуститься в объяснения, но тут опекун заторопил игроков. Ему не нравилось, что они уделяют шахматам столько времени – и что я задаю вопросы.

– Закругляйтесь уже, – велел Роберваль, пока секретарь задумчиво разглядывал доску. Еще до конца игры мой опекун верно предсказал ее исход, а потом объявил, что пришло время для музыки.

Его молодой помощник достал свою цистру – инструмент с длинным грифом и округлым корпусом, напоминающим по форме тыкву, – покрутил колки, украшенные резной слоновой костью, настроил все восемь струн и заиграл гальярду [12]. Пальцы юноши ловко бегали по грифу, и каждая нота звучала светло и легко. Даже Дамьен и та подалась вперед, плененная музыкой. Мелодия была знакомая, беззаботная, и на миг мы даже позабыли про качку. Увы, совсем скоро прозвучал последний аккорд. Мы захлопали в ладоши, мечтая, чтобы секретарь сыграл нам еще.

– Красота! – похвалил штурман.

– Давай на бис! – вторил ему капитан.

– Нет, – отрезал Роберваль.

Сперва я подумала, что его рассердили наши аплодисменты, но нет: дело было в секретаре. Роберваль подозвал юнгу и велел принести другой инструмент – его собственную цистру. У нее гриф был покороче, а спинка казалась чуть более плоской. Опекун настроил инструмент и стал учить секретаря, как нужно было сыграть гальярду.

– Чище. Веселее, – приговаривал он, умело и уверенно перебирая струны. Ритмичная мелодия тут же заполнила кают-компанию. – Слышишь? – спросил мой родич у секретаря. – А этот фрагмент играется быстрее и громче. – Ноты сыпались из-под его пальцев яростным каскадом, все звонче и звонче. Если гальярда секретаря была воздушной, то у опекуна она получилась пламенной. И, честно говоря, на цистре он играл ничуть не хуже, чем на верджинеле. Ему не хватало легкости, какая была у его помощника, зато его музыка была преисполнена страсти. В ней – как и во всем, что делал Роберваль, – сквозило бесстрашие, и я невольно заслушалась.