Я вбежала к себе в комнату. Платье у меня измялось, лицо блестело от слез.

– Боже милостивый! – Дамьен всплеснула руками и поспешила ко мне.

– Он уплывает, а меня берет с собой! – сбивчиво выпалила я.

Услышав новость, Дамьен не завыла, не расплакалась, не начала тут же молиться, а лишь замерла, точно не поверила своим ушам.

– Но ведь так нельзя.

– Таково его решение. Я должна отправиться с ним в Новый Свет.

Няня уставилась на меня, будто я собралась на луну.

– Не может быть!

– Я умоляла его на коленях, – призналась я. – Просила оставить меня тут.

– Нельзя умолять.

– Что было еще делать?

– Твой отец был королевским рыцарем, а мать – наследницей половины Лангедока! Разве стали бы они падать на колени хоть перед кем‐то? – воскликнула Дамьен. Послушать ее – так вся сила в достоинстве. Но у меня на этот счет было другое мнение.

– Моя судьба в его руках. А еще он продал мои земли.

– Быть такого не может! – снова воскликнула Дамьен. – Он ведь должен искать тебе жениха!

– Кто же его заставит?

– Но есть законы.

– Законы устанавливает король, а Роберваль у него в фаворитах.

– А как же честь? – упрямствовала няня.

– Разве она ведома Робервалю? Сперва он привез нас сюда, а теперь отправит меня к дикарям.

Дамьен заметно опечалилась. Я видела, что она мне верит, хоть и твердит: «Нет, невозможно».

– Ты останешься здесь, – уточнила я. Это решение я приняла твердо. – Бояться нечего: я найду тебе новое место.

Дамьен покачала головой.

– Не пойду я в другую семью.

– Я в долгу перед тобой и хочу, чтобы тебе жилось спокойно и хорошо.

– Нет уж, я поплыву с тобой, – только и ответила она.

– А если я прикажу остаться?

– В первую очередь я повинуюсь твоей матери, а она наказала мне всегда быть рядом с тобой.

– И ты согласилась?

– Да, я дала обещание незадолго до ее смерти и сдержу слово. Я поплыву с тобой.

– Нет! – горячо возразила я.

Но переубедить Дамьен было невозможно.

– Давай помолимся, – предложила она. – И, если уж суждено отправиться в путешествие, отправимся вместе.

Таковы были ее вера и преданность, мне же недоставало благочестия. И, хоть я смиренно преклонила колени перед образом Девы Марии, своей участи не приняла.

Утром я пошла искать Алис. Заглянула в зал, сунулась на кухню, проверила лестницу – ее нигде не было. Но чуть погодя мне улыбнулась удача: я увидела рыжеволосую служанку между домом и конюшней и поспешила навстречу, огибая цыплят. Те испуганно разбегались от меня, растопырив крылья.

При виде меня Алис сделала реверанс. Чтобы нас не услышали другие служанки, я отвела ее в сторонку за конюшню, где земля была усыпана старым сеном и навозом.

– Только под ноги смотрите, – предупредила она и встревоженно покосилась на меня.

– Ты наверняка слышала про мою беду, – сказала я. – От тебя‐то ничего не укроется.

Она не стала отрицать, только сочувственно на меня посмотрела.

– Помоги мне. Я хочу отправить письмо, – продолжала я, вложив девушке в руку золотую монету. – У тебя нет знакомых, которые могли бы съездить в Перигор?

Алис замешкалась, но потом все же ответила:

– Есть. Жан.

– А кто это?

– Мой возлюбленный, – робко пояснила она. А ведь раньше смелость никогда ей не изменяла!

– Попроси его взять у кого‐нибудь лошадь на время. Скажи, что по возвращении он получит еще монету.

Взгляд у служанки стал испуганным, но она быстро совладала с собой и спрятала мою монету в подвесной мешочек на поясе.

– Ну что, поможешь?

– Да, сейчас же сбегаю на рынок и передам Жану деньги на лошадь, – быстро ответила Алис.

– А я пока как раз напишу письмо. Передашь его Жану завтра утром.

Мне нужно было всё обставить так, чтобы Дамьен ничего не заметила. Я не хотела вмешивать ее в эту историю: решила, что весь риск возьму на себя. Я нашла перо, чернила и бумагу, обустроила себе место, осторожно разметила лист при помощи линейки и положила рядом открытую книгу псалмов.

– Что ты там делаешь? – полюбопытствовала няня, увидев меня за работой.

– Стихи переписываю.

Она стала внимательно за мной наблюдать, но меня это не испугало, ведь читать Дамьен не умела. И все же в остроте ума отказать ей было никак нельзя.

– А почему строчки у тебя длиннее, чем в книжке? – спросила она.

– Я комментарий переписываю, – уточнила я и указала на примечание переводчика, в котором он пересказывал смысл псалма. – «Здесь псалмопевец возносит молитву к Господу, который утешает праведников и наказывает грешников…» – прочитала я Дамьен, и та отвернулась, удовлетворившись ответом. Вот только писала я совершенно другой текст, и о молитвах в нем не было и речи. Я спешила обратиться к мадам Д’Артуа.

Мадам! Пишу Вам с почтением и самыми добрыми воспоминаниями. После отъезда я живу в вечной тревоге и незнании, что же приготовит мне завтрашний день. В новом доме у меня так и не появилось компаньонок, кроме верной Дамьен. И все же мы не сидим без дела и много работаем. О музыке я тоже не забываю: приобрела новый инструмент и упражняюсь на нем. Но недавно мой опекун вернулся. Теперь он хочет продать дом и распустить всю прислугу, а сам готовится к отплытию в Новую Францию. Мне он приказал отправиться с ним. Тщетно молила я о пощаде: он намерен устроить всё по-своему, но не сразу, а постепенно, как ему и нравится. Я его пленница и не могу сама себя защитить. Только и остается, что просить Вас и мадам Монфор о вмешательстве. Умоляю, попросите нынешнюю хозяйку замка забрать меня к себе, чтобы давать уроки и прислуживать ее дочерям. Если она согласится, я приеду вместе с Дамьен, чтобы та могла спокойно дожить свой век дома. Здесь мы оставаться не можем, а если уедем с опекуном, нас ждет верная смерть. Ради бога, помогите. Молюсь о вашем с Клэр здравии и предаю себя воле Вашей хозяйки и ее домочадцев.

Мадам, прошу, передайте ответ с этим же посыльным.

Утром, пока Дамьен не проснулась, я быстро растопила сургуч и сложила письмо. Печати у меня не нашлось, но я использовала вместо нее кольцо Клэр, подарок от сестры самого короля, Маргариты. На кольце стояла буква М – инициал и королевы, и моей матери, и мой тоже, ведь нас звали одинаково. Маргарита Наваррская считалась великой женщиной, моя мать тоже славилась благочестием, и я молилась им обеим о заступничестве.

Ближе к рассвету я взяла свечу и поспешила на кухню. Там в дрожащем слабом свете я вручила Алис свое послание, чтобы она отнесла его на рынок. А также рассказала, как Жану отыскать нужный замок:

– Сперва он проедет деревню, за ней будет небольшой орешник. Дальше – река с переправой, а чуть поодаль – каменный мост. Когда он его пересечет, сразу увидит мои поля, а над ними – замок на высокой скале. Передай ему эти приметы, хорошо?

– Сделаю, – ответила Алис.

– Он точно управится?

Она кивнула и юркнула в коридор.

Пока нужно было действовать быстро и решительно, храбрость мне не изменяла. Но теперь, поднимаясь по лестнице к себе в покои, я вдруг испугалась. А когда села рядом с Дамьен, собственный план и вовсе показался мне шатким и обреченным. Алис пообещала, что Жан найдет дорогу, но откуда же ей знать? Вдруг он заплутает? Вдруг сбежит или потеряет письмо? Вдруг напьется? Мне парень запомнился грубым и развязным. Если он и прискачет в замок, разве же его пустят? Да и вообще, живут ли еще там Монфоры? Два года я ничего не слышала о них, и теперь меня пугало, что моего гонца встретят пустые комнаты. Много несчастий я успела себе навообразить, но вот про самое вероятное позабыла.

Днем к нам постучали.

Я бросилась к двери, решив, что это Алис с новостями, но у порога стояла Мари.

– Хозяин зовет вас к себе, – сообщила она.

– На урок?

– Он не уточнил.

– А что он вообще сказал?

– «Велите моей кузине, чтобы спустилась».

– И больше ничего не добавил?

– Только «немедленно».

Сердце громко заколотилось у меня в груди. Он знает. Знает.

– А где Алис?

– Помогает прачке, – ответила Мари.

– Но стирка у нас в другой день.

– Там нужно белье снять, оно на солнце быстро высохло.

– Жди здесь, я сейчас оденусь, – велела я служанке и захлопнула перед ней дверь.

– Что там случилось? – спросила Дамьен.

– Да ничего, – солгала я.

– Давай помогу, – предложила она, увидев, как я пытаюсь подколоть верхнюю юбку.

– Сама справлюсь, – ответила я, разглаживая тяжелую ткань.

– У тебя урок сейчас? – уточнила няня, когда я направилась к двери.

– Да.

– А что же книгу не взяла?

Ничего не ответив, я схватила «Псалмы» и поспешила по лестнице следом за юной служанкой.

Опекун стоял у своего стола. Когда я пришла, он не сказал мне ни слова – только отослал Мари прочь. Я робко направилась в его сторону. Щеки у меня горели. Роберваль ждал, не сводя с меня глаз.

– Садись, кузина, – наконец велел он и указал на стул, стоявший напротив его стула. На столе сегодня не было ни книг, ни карты, ни кувшина, только дорожный кабинетец – тот самый замок в миниатюре. – Ну же, – поторопил он и протянул мне руку.

Я отшатнулась, не сразу поняв, что Роберваль тянется не ко мне, а к книге. Я положила «Псалмы» на широкую гладь стола и придвинула в его сторону.

Опекун полистал томик и вскоре нашел нужное место.

– «Всего себя доверив Богу, что я своей душе скажу?» – прочитал он вслух.

Я взглянула на него в ожидании следующей строчки, но тут он передал книгу мне. Пришлось продолжать самой:

– «Лети, как птица, ввысь, на гору».

– Почему же душа должна полететь ввысь? – почти добрым голосом уточнил Роберваль.

– Чтоб уберечься от стрел нечестивцев.

– А кто такие эти самые нечестивцы?

– Те, кто не любит Господа.

– А душа может разделиться?

– Не знаю, – ответила я, подняв на него взгляд.

– Допустим, одна часть полетит на гору, а другая будет пускать стрелы. Что случится потом?

Уставившись в книгу, я тихо ответила:

– Господь нас испытает.

– Хорошо сказано. Как же Он поступит с нечестивцами?

– Накажет.

– Каким образом?

– Огнем и серой.

Тут Роберваль поднялся, подошел к моей стороне стола и нагнулся – так низко, что его теплое дыхание обдало мне лицо.

– А как еще Господь нас накажет? Ну-ка. – Он повернулся к своему кабинетцу, тронул рычажок между маленькими колоннами и открыл потайной ящичек.

Когда‐то мне жуть как хотелось узнать, что же там хранится. Недавно опекун осчастливил меня мешочком золота из этого самого тайника. А теперь достал оттуда мое письмо к мадам Д’Артуа. Печать была сломана, строчки выставлены напоказ.

Ну конечно, Алис меня предала, догадалась я.

– Что еще нашлет Господь? – продолжал опекун.

– Дожди и бури.

– А теперь скажи-ка мне, на что ты вообще надеялась? – спросил Роберваль, развернув мое письмо. – Что получится убежать под покровом ночи? Что тебя будут ждать резвые кони? Что по дороге никто тебя не остановит, а в конце путешествия ты будешь вознаграждена? Чем ты собиралась заняться после побега из дома, где я все устраиваю, как ты пишешь, по-своему?

Вопросы сыпались на мою склоненную голову, точно град беспощадных ударов, хотя Роберваль говорил тихо и сдержанно. Мое письмо стало и обвинительным приговором, и чистосердечным признанием. Теперь опекун знал, что я слушаюсь его лишь из страха, а сама замыслила побег.

– Обманщица, – отчеканил Роберваль. – Разве я тебя не предупреждал? Говорил ведь: не придуривайся. Но нет, куда там. Вот тебе новый урок: не стоит открываться слугам. А теперь читай дальше, – приказал он, усевшись за стол, и ткнул в книгу. – Следующий стих.

Буквы поплыли у меня перед глазами.

– Господин, молю вас, не надо. Лучше ударьте меня или прогоните. Придумайте мне другое наказание, только не надо уроков, я совсем не могу учиться.

– Это твой долг, – гаркнул он. – Ты учишься даже сейчас. – Он придвинул свой стул ближе к моему, устроился поудобнее и принялся разъяснять мне смысл псалма. Сказал, что Господь ненавидит тех, кто творит беззаконие, что он пленит их и утопит. Нашлет на нечестивцев гром и молнию. Такова их горькая участь. Все время, пока он говорил, мое письмо лежало совсем рядом.

– Каково это – тонуть? – спросил Роберваль, подняв на меня глаза.

Я не нашлась с ответом.

– Читай дальше, – приказал он.

– Не могу.

– Ты должна, – упорствовал опекун.

Глаза защипало от слез, но я преодолела себя и дрожащим голосом стала читать псалом, не осмелившись перечить.

Холодно и отстраненно Роберваль заставлял меня раз за разом пересказывать прочитанное и отвечать на множество вопросов. А мне, подлой обманщице, оставалось только строить из себя дурочку.

Не знаю, сколько мы так просидели, минуты или часы. Я утратила чувство времени. Знала только, что заслуживаю позора и смерти в морской пучине, что я порочна и нечестива. Такие уроки преподал мне Роберваль в тот день. Но вот удивительно: чем сильнее становились мои душевные муки, тем мягче и ласковее делался голос родича. Когда я осмелилась поднять глаза, я увидела, что он не злится, а даже наслаждается происходящим. Что я для него – как добыча для охотника и опекуна забавляет игра. Только ему решать, как со мной поступить: перерезать горло, связать или продолжить истязание. Я всецело в его власти, даже если решу сопротивляться.

– Ну что, поняла? – спросил он, когда я дочитала псалом.

– Да, – с горечью бросила я.

– Тогда ступай.

Бежать было некуда, просить не о чем. Только и оставалось, что послушно направиться к двери.

– Ты книгу забыла, – тихо сказал мне вслед опекун, и я послушно вернулась за «Псалмами».

На лестнице я услышала смех и голоса – такие веселые, точно мир был полон добра и счастья. Это служанки возвращались с корзинами, полными чистого белья. Они о чем‐то беззаботно болтали, щеки у них порозовели от солнца. Среди них была и Алис. Заметив меня, она испуганно попятилась.

Неужели она всерьез думает, что сможет сбежать?

Алис поспешила на кухню, но я проворно и смело ринулась за ней, охваченная жаждой мести. Злость выжгла дотла весь мой стыд. Служанка хотела было спрятаться в чулане, но я нагнала ее в закутке, где хранилось мясо, и стала яростно колотить «Псалмами» по голове.

– Хватит! – взмолилась девушка.

– Ты меня выдала!

Алис была крупнее и сильнее меня, она легко могла бы дать мне отпор, но не стала защищаться.

– Нет! Он сам как‐то узнал. И забрал у меня письмо, – бормотала она.

– Не верю! – возмущенно закричала я. – Ты сама отдала ему послание.

– Клянусь, это он!

Я грубо прижала ее обеими руками к окровавленным тушам и надавала книгой по ушам. Алис покорно терпела. Я била до тех пор, пока сама не устала, а потом отпустила девушку и отправилась к себе наверх. Зачем я так с ней, думала я. Отомстить‐то я отомстила, но разве это поможет спастись от опекуна?

Когда я нехотя зашла в комнату, Дамьен сидела за шитьем.

– Что случилось? – тихо спросила она.

Я не ответила.

– Ты почему такая расстроенная?

Мне стало ужасно стыдно, и я отвернулась.

Дамьен терпеливо ждала ответа, штопая чулки. Пока она работала, я думала об Алис. Это ведь она показала мне бухту. И не побоялась зайти со мной в комнату к Робервалю, когда меня сковал страх. Она столько смеялась и перешептывалась со мной на лестнице… и оказалась предательницей.

Мы с няней сидели в тишине. Я смотрела на книгу, истрепавшуюся после моей выходки, и корила себя за то, что превратила сборник священных текстов в орудие, но ненависть к Робервалю была сильнее. Когда Мари явилась вечером с ужином, я едва ее заметила.

А когда девочка ушла, тупо уставилась на баранину в тарелке.

– Где Алис? – спросила Дамьен.

– Боится в глаза мне взглянуть.

– Из-за письма, – заключила няня.

Я вскинула на нее взгляд.

– А тебе кто рассказал?

– Прачка, – ответила она. Выходит, весь дом уже знает.

Я уткнулась няне в колени, как часто делала, когда была маленькой.

– Прости, что вообще его написала и доверилась Алис. Ты всегда звала ее злодейкой.

– Я не так говорила.

– Да кто ж она еще?

– Она исполняла свой долг. Твоя ошибка в том, что ты ей доверилась. Она ведь не твоя служанка. У Алис другой хозяин. Ему‐то она и должна служить.

– И при этом брать у меня деньги, а потом предавать?

– Она просто взяла, что дали, – объяснила Дамьен. – А вот ты меня удивляешь.

Я отстранилась от ее коленей.

– У меня не было выбора.

– Нельзя обманывать опекуна.

Но это же ради тебя, подумала я. Ради нас обеих.

– А что еще было делать? – выпалила я. – Я не могу дать ему отпор. У меня нет защитников.

– Господь тебя не оставит, – заявила Дамьен.

Вот только меня такие далекие перспективы не утешали.

– Ладно, раз уж Роберваль решил меня увезти, я хотя бы к тебе его не подпущу. Не позволю, чтобы ты погибла на борту его корабля.

– Смерти я не боюсь, – отмахнулась Дамьен. – Мне страшно только за тебя.