Пока секретарь жил с нами, у поварихи были деньги на хорошее мясо, в камине всегда горел огонь и от недостатка свечей мы не страдали. Несколько конюхов запили, за что были уволены, а служанкам купили ткань на новые платья. Мы с Дамьен тоже заказали себе новые наряды, оплатив их из той суммы, которую мне подарил опекун. Еще мы купили новый образ Девы Марии и подушки для коленопреклоненных молитв. Словом, весной и летом нам жилось очень привольно, и мы уже начали верить, что отныне так будет всегда.

Осенью мы попросили секретаря купить нам верджинел. Алис притащила инструмент к нам в комнату и взгромоздила на стол. Выкрашенная зеленым крышка клавикорда не сулила сладостных наград, зато внутри ее украшали золотые бутоны и листья, точно скрипичный и басовый ключи были цветами, украшающими прекрасный сад. Столь прелестной вещицы у меня отродясь не было. Я приступила к занятиям с таким рвением, что Дамьен, помнившая, как я не любила уроки музыки в детстве, не могла нарадоваться на мои успехи.

А однажды утром я услышала, что с лестницы доносится нежная струнная мелодия. Я тут же убрала руки с клавиш и навострила уши. Алис объяснила, что это играет секретарь: у него, мол, есть цистра [7], и один раз она даже застала юношу с инструментом в руках, когда зашла прибраться у него в комнате. Правда, цистру он тогда поспешил спрятать.

– Не хочет, чтобы кто‐нибудь узнал о его упражнениях, – добавила Алис, забирая наши грязные тарелки.

– Неужели он думает, что мы его не слышим?

Служанка улыбнулась.

– Можете подтянуть свою мелодию к цистре, и будете играть на па́ру, сверху и снизу!

– Что‐то ты забываешься, моя милая, – отчитала ее Дамьен.

– Извините. Прошу прощения, – Алис виновато опустила голову. – Неудачная шутка получилась.

– Да уж, надеюсь, ты наконец возьмешься за ум, – проворчала няня.

– Непременно, – пообещала Алис.

Но вечером, увидев меня на лестнице, она с озорным видом поманила меня к себе.

– Дамьен на тебя сердится, – сказала я девушке.

– Я урок усвоила, – заверила она меня. – Больше я таких шуточек себе не позволю – в присутствии вашей няни.

Я улыбнулась.

– И все‐таки она насчет тебя не ошиблась.

– Есть и хорошие новости.

– Ну-ка, поделись!

– Господин Роберваль приедет к нам зимой и привезет целый сундук золота.

Это известие наполнило душу радостным предвкушением.

– А надолго он задержится?

– До самого отплытия в Новую Францию.

В декабре Роберваль и впрямь вернулся в ставший образцовым дом, где в каждой комнате царила чистота, а на кухне – изобилие.

– Он всем доволен? – спросила я у Алис.

– О, хозяин в превосходном настроении, – поведала она. – Сегодня к нам еще заглянут банкир и штурман с судостроителем.

Вечером гости отужинали с Робервалем, но меня за стол не пригласили. Опекун даже не передал мне ничего со своими слугами. Наверное, его оскорбило мое письмо, решила я. Ответа на свое послание я не ждала, но думала, что по возвращении Роберваль непременно поговорит со мной лично. Может, он слишком занят? Или его и впрямь обидели мои слова? Своим письмом я хотела его поблагодарить, только и всего, но, может быть, он счел послание чересчур дерзким и прямолинейным.

– Боюсь, он на меня обижен, – поделилась я переживаниями с Дамьен, пока та сидела с шитьем. – В прошлый раз он приглашал нас на ужин.

– Ни к чему тебе лезть к господам. Наберись терпения и сиди смирно. Вон уже вся извелась, – упрекнула меня няня.

Но я никак не могла успокоиться и нервно постукивала по своему наперстку. Няню раздражал этот звук, но я не находила себе места от мысли, что меня навечно заточили в этой комнате. Всю ночь я лежала без сна, представляя, что до конца своих дней буду узницей этих стен, но наутро Алис принесла новость.

– Ваш опекун хочет сию же минуту вас видеть, – сообщила она.

Наконец‐то, подумала я и тут же вскочила, чтобы Дамьен поскорее меня одела.

– Ты тоже поторопись! – велела я няне, ведь и она была совсем не готова к встрече с опекуном.

– Дамьен он не звал, – уточнила девушка. – Только вас.

Я решила, что ослышалась.

– Наверное, он имел в виду не меня одну, а нас одних, – поправила я служанку.

– Нет, только вас, – настаивала она.

Дамьен нахмурилась.

– Очень странно.

– Ты все равно пойдешь со мной, – заявила я няне.

– Нет, он ждет вас без прислуги, – уперлась Алис.

Дамьен, которая в эту минуту затягивала на мне корсет, недоуменно покачала головой.

– Что бы это значило?

– Наверное, он нашел мне жениха, – предположила я. – И хлопочет о моей свадьбе.

– Тихо! – шикнула на меня Дамьен. – Не надо вслух. – Она считала, что нельзя говорить о таком при Алис, и к тому же верила, что, если рассказать о своем желании, оно никогда не сбудется.

– Думаю, нас ждут добрые вести! – воскликнула я, не в силах с собой совладать.

Няня снова на меня шикнула. Я видела, как она тревожится и переживает, что ничем не в силах мне помочь.

– Я буду помалкивать, пока он сам не спросит, – пообещала я.

– С Богом! – прошептала Дамьен. Она искренне боялась за меня, да и мне было не по себе, несмотря на храбрые речи. Я надеялась, что опекуном руководят добрые намерения, но нет-нет да и спрашивала себя: а если нет? Что мне тогда делать? Я уповала на благосклонность Роберваля, но вдруг я впала в немилость? Неизвестно, что он предпримет, когда мы останемся наедине. Идя за Алис, я чувствовала себя пленницей, которую ведут на суд. Узкая лестница сковывала движения, точно тюремная камера.

– Может, зайдешь со мной? – попросила я Алис у дверей в большую комнату опекуна.

– Нельзя, – ответила она.

– А постоять у самых дверей?

Она покосилась на меня с сомнением. Я впервые видела бойкую служанку в таком смятении.

– Тоже нельзя, – наконец ответила она.

– Ну хотя бы секундочку! – взмолилась я.

Девушка замялась, но все‐таки сжалилась надо мной.

– Хорошо.

Я вошла в комнату, а Алис шмыгнула следом. Я была безмерно ей благодарна: еще бы, ведь она рисковала положением и могла навлечь на себя гнев хозяина.

– Кузина, – кивнул мне опекун, стоявший у стола. – Иди-ка сюда, – позвал он, но тут заметил мою спутницу. – Оставь нас, – приказал он девушке.

Не успела я обернуться, как Алис уже выскользнула за дверь – проворная, словно тень.

– Садись со мной, – велел опекун, придвинув к своему стулу второй.

Я опустилась на сиденье, стараясь держать спину как можно прямее. Взгляд упал на стол. На нем была разложена карта.

– Посмотри на меня, – потребовал Роберваль.

Его строгий тон меня напугал, но, подняв глаза, я увидела на лице кузена беззлобное и даже участливое выражение.

– Расскажи, как поживаешь.

– В добром здравии, – ответила я.

– Играешь на инструменте?

– Да.

– А книгу изучаешь?

– Да, господин, каждый день читаю псалмы.

– Про это я знаю.

– Вы прочли мое письмо, – пробормотала я.

– Оно чудесно написано, – похвалил опекун. – А теперь продемонстрируй-ка мне свои познания.

– Познания? – нервно переспросила я.

– Да. Почитай мне псалмы наизусть.

Хоть я и выучила их немало, ни один стих не приходил на ум.

– Можно сбегать за книгой? – спросила я.

– Нет. Если ты выучила стихи как следует, они должны быть начертаны у тебя в сердце, а не на книжных страницах, – с мягким укором возразил Роберваль.

– Что‐то никак не могу ничего вспомнить, – честно призналась я. Слишком уж неуютно было вот так сидеть рядом с ним.

– А ты постарайся.

– Но…

– Напряги ум.

– «Господь, молю, не покарай меня во гневе», – выпалила я.

– Отлично! – обрадовался опекун. – Продолжай.

– «Да не впаду в немилость я Твою».

– Что это значит? – спросил Роберваль.

Его вопрос сбил меня с толку. О подтексте я вообще не задумывалась: мне казалось, что эти строки означают ровно то, что написано.

– Ну, он просит не покарать его во гневе. Не хочет впасть в немилость Господа, – смущенно повторила я.

– Кто – он?

– Его величество царь Давид.

– А почему?

– Потому что он согрешил.

– Раз согрешил, отчего же молит о милости? Почему не принимает Господню кару?

Я снова не нашлась с ответом.

– Чего ты так боишься? – строго спросил опекун.

«Так мы ведь с вами тут наедине, – мысленно напомнила я, – и я всецело в вашей власти». Но вслух сказала другое:

– Боюсь разочаровать вас.

Роберваль смягчился.

– Слышал, ты хочешь продолжить учебу.

Значит, секретарь ему доложил.

– Да, мне бы хотелось, чтобы чудесные учителя, что воспитывали меня когда‐то, и дальше мне преподавали.

– Не могут же они сюда приехать.

«Разве им что‐то мешает кроме вас?» – снова подумала я, но промолчала.

А Роберваль тем временем продолжал:

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы основательно изучать книги и музыку.

– Простите… – начала я.

– За что?

– За то, что думала, будто достаточно изучила и то, и другое.

Роберваль улыбнулся.

– Учителя тебе ни к чему. Если хочешь заниматься музыкой, я дам тебе несколько уроков. А в сборнике псалмов содержатся и законы благочестия, которым необходимо следовать, и примеры того, как Господь преображает душу, готовую впустить в себя Божественную милость. Псалмы – это зеркало, в котором мы видим свои недостатки. – Он заглянул мне в глаза. – Слово Господне служит нам зеркалом.

– Да, – только и сказала я, потому что спорить тут было не о чем.

– Попробуй еще разок.

– «Я на распутье, милостивый Боже. Помилуй, исцели! Грех тело гложет», – тихо произнесла я.

Роберваль кивнул и посмотрел на меня с одобрением.

– Теперь можешь идти. А в следующий раз сыграешь мне.

Я сделала реверанс, повернулась и направилась к двери. Я двигалась плавно, как подобает, и спина у меня была безукоризненно прямой, но, едва оказавшись за дверью, где опекун уже не мог меня видеть, я бегом бросилась вверх по лестнице.

– Ну? Что он сказал? – кинулась ко мне Дамьен, когда я перешагнула порог.

– Его не поймешь, – тяжело дыша, ответила я. – Он словно священник, который печется о спасении моей души.

– Где это видано? – изумилась няня.

– А еще, оказывается, он человек образованный и готов давать мне уроки.

– Наедине?

– Это еще не все. Он хочет, чтобы я ему сыграла.

– Нехорошо, – нахмурилась няня. – Не может же он заявиться к тебе в покои!

– Он велел мне самой спуститься.

– А у него разве есть инструмент? – с подозрением спросила няня.

– Не видела, – честно призналась я.

Но когда опекун послал за мной и я снова пришла к нему в комнату, там меня уже ждал верджинел, подготовленный слугами. Этот инструмент был больше моего, и его даже не требовалось ставить на стол, потому что у него имелись свои ножки. Верджинел Роберваля был прекрасен во всем. Когда опекун поднял крышку, я увидела, что по краю инструмент украшен вереницей листьев, вырезанных из дерева. Резьба напоминала узоры из виноградных лоз на полях иллюминированных рукописей [8]. Над клавишами поблескивала золотыми буквами надпись: OMNIS SPIRITUS LAUDET DOMINUM – «Пусть все, кто только дышит, восславят Господа».

Мне страшно было подойти к столь великолепному инструменту, но Роберваль придвинул мне стул.

– Иди сюда. Садись и покажи свои умения.

– Знаете, я ведь играю не так уж и хорошо… – попробовала возразить я.

– Садись, – повторил опекун.

Тут‐то я и угодила в ловушку. Если сыграю плохо, думала я, он будет недоволен, но если вообще откажусь, он рассердится еще сильнее!

Я села и начала играть павану [9]– неспешную и печальную мелодию, которую неплохо выучила и часто повторяла. Вот только клавиши тут были непривычной ширины и звучали звонче, чем у моего верджинела.

Я испуганно отдернула руки.

– Что такое? – спросил опекун.

– Не ожидала, что будет так громко.

Роберваль рассмеялся. На моей памяти он еще ни разу не был таким веселым.

– Ты так подскочила, будто пальцы обожгла!

– Простите.

– Вот послушай, – сказал он и придвинул свой стул к моему, а потом опустил руки на клавиши и заиграл так уверенно, что павана тотчас наполнила всю комнату. Каждая нота звучала чисто и звонко, каждый аккорд был смелым и отчетливым.

– Как здорово! – восхитилась я, когда он закончил.

Наверное, Роберваль почувствовал во мне подлинный восторг, а не страх или ложную скромность. Иначе почему опекун вдруг взглянул на меня с такой нежностью?

– Я и тебя научу.

Потом я стала играть снова, только в этот раз под руководством Роберваля. Если я слишком робко касалась клавиш, он говорил: «Так не пойдет» – и требовал, чтобы я еще раз взяла ноту с нужной силой. Если я промахивалась мимо клавиши или попросту не успевала вовремя дотянуться до нужной, он накрывал мои руки своими, исправляя их положение, и показывал, как надо брать аккорд. Очень странно было сидеть с ним бок о бок и чувствовать на себе его пальцы. Это казалось неправильным и в то же время необходимым. Я старалась не смотреть на кузена, но чувствовала его мастерство. А музыка, точно река, струилась сквозь нас обоих.

– Ну что, поняла? – спросил он, когда мы доиграли павану, и убрал руки.

– Да, – ответила я. – Спасибо вам за урок.

– Хорошо, – сказал он. – Придешь еще.

Я быстро убедилась, что у опекуна и впрямь есть чему поучиться, и надеялась, что он будет обращаться со мной по-отечески. Если я играла хорошо, он смотрел на меня с гордостью. Склонялся к инструменту, тихо напевая себе под нос нужную мелодию, и, если я не допускала ни одной ошибки, говорил: «Великолепно! Ты играешь божественно – нужно только с ритма не сбиваться». Эти слова наполняли радостью мое сердце.

Однако бывали у Роберваля и минуты гнева. Если я брала не ту ноту, опекун бил меня по костяшкам деревянной линейкой. Пальцы тут же обжигало болью, но стоило мне вскрикнуть, как он обзывал меня бестолочью. Моя робость не на шутку его злила. После наказаний я сбивалась, потеряв уверенность в своих силах, и начинала ошибаться еще чаще, только распаляя его гнев. И тогда мне особенно хотелось, чтобы опекун вновь заговорил со мной нежно, чтобы похвалил и ободрил. Так он постепенно внушил мне странную покорность. Я боялась его уроков и в то же время жаждала их.

Как‐то раз после занятий музыкой он решил проверить мою память и велел прочитать ему наизусть несколько псалмов. При этом он вооружился книгой, чтобы меня проверять, но я декламировала бойко, так что Роберваль быстро пришел в доброе расположение духа. Отложив книгу в сторону, он коснулся моего плеча, пока я читала по памяти тридцать седьмой псалом.

– «Дано богатство праведным…» – Его рука задержалась у меня на плече, и я подняла глаза.

– А дальше? – спросил он.

Вспоминай, вспоминай скорее, твердила я себе.

– «Дано богатство праведным, хоть и бедны они…»

– Посмотри на меня, – велел опекун, не убирая руки. Заглянув ему в глаза, я продолжала читать псалом, хотя уже не понимала слов.

– «А руки грешников…» – произнесла я и запнулась.

– Так-так, что же будет с руками грешников? – поинтересовался Роберваль.

Я покачала головой.

– Продолжай. Ты же выучила.

– Не знаю.

– Встань.

Я повиновалась в надежде, что сейчас он отправит меня к себе в комнату, но не тут‐то было. Роберваль обошел меня и заломил мне руки за спину.

– «А руки грешников…» – повторил он.

– Отпустите, пожалуйста! – ахнув от боли, взмолилась я.

– Читай дальше, – потребовал он, все больнее выкручивая мне предплечья. Казалось, еще немного, и он их просто оторвет. – Чем заканчивается стих? «А руки грешников…»

Я всхлипнула.

– «Да сокрушатся».

– Давно бы так, – сказал он и отпустил меня.

Я тяжело опустилась на стул.

Роберваль сел рядом и выждал немного, чтобы я успела прийти в себя. Но мне все равно не хватало смелости заглянуть ему в глаза.

– А как твои руки? Кости целы? – строгим голосом спросил он.

– Д-да… – промямлила я. В плечах пульсировала боль, мышцы саднило, а на коже наверняка остались багровые отпечатки его пальцев.

– Может, из тебя рекой льется кровь?

– Нет.

– Тогда почему ты так съежилась?

– Вы меня напугали.

Удивительно, но такой ответ его даже обрадовал. Во взгляде зажглась доброта, а злость точно ветром сдуло.

– Дочитай псалом до конца.

– Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

На это я ничего не ответила. Взгляд опекуна мгновенно ожесточился.

– Тогда иди наверх учить стихи.

Я не двинулась с места. Мне сделали больно, меня унизили. Душа вдруг взбунтовалась.

– Можешь идти, – повторил Роберваль, но я не шелохнулась. – Позови служанок и ступай наверх, – еще раз сказал он, но я и тогда не послушалась. Опекун махнул рукой и вышел из комнаты – его ждали другие дела.

Пытаясь выровнять дыхание, я неотступно думала о Робервале. Почему он то добр, то жесток со мной? Отчего играет со мной, будто кошка с мышкой? Сколько удовольствия он испытывает, когда вдруг забирает то, что сам же и подарил, когда отчитывает, хотя еще совсем недавно хвалил. Казалось, он радуется, когда я хорошо играю, но и мои ошибки вызывали у него бурное ликование. Когда я сбивалась и теряла веру в себя, он упрекал меня и насмехался. Когда мне было обидно и горько, нападал, чтобы ранить еще сильнее.

Я вспоминала свое рвение на уроках и досадовала на саму себя. И как мне вообще взбрело в голову, что я могу заручиться расположением этого человека? Его интерес опасен, а любовь груба. Он учит так, что потом синяки остаются. Хорошо хоть, ушел из комнаты, дал мне наплакаться вдоволь, подумала я.

А потом вдруг поняла, что не одна. Дверь в кабинет, примыкавший к комнате Роберваля, открылась. Ко мне выбежал секретарь.

– Встать сможете?

– Вы что, подслушивали? – возмутилась я.

– Давайте я вам помогу.

– Нет! – возразила я, вцепившись в спинку стула.

– Тогда позову Мари.

Я покачала головой.

– Если уж так хотите мне помочь, скажите, когда он уплывает. В мае или в июне?

– У вас синяки, – продолжал секретарь.

– Его рук дело! А еще он держит меня взаперти уже два года и ничего не рассказывает, – выпалила я в приступе отчаяния. – Так когда он уплывает?

Юноша взглянул на меня с сочувствием, но ничего не ответил.

– Вы знаете о его планах и скрываете их от меня, хотя сами видите, что он со мной сделал! – накинулась я на него.

– Он отбудет в мае, – сдался секретарь.

Я не сразу поняла смысл его слов. А потом подумала: значит, май. Через три месяца Роберваль отправится на другой конец света, откуда уже не дотянется до меня.

Я достала платок и вытерла глаза. Секретарь сделал вид, что ничего не заметил, а потом молча взял меня под руку – чуть выше локтя.

Я удивленно взглянула на него.

Позже мне не раз вспоминался этот миг.

– Я вас никогда не обижу, – сказал тогда секретарь так тихо, что мне даже показалось, будто я услышала не слова, а сами его мысли. А потом проводил меня до дверей. Я чувствовала его руку, а стоило мне поднять глаза, как мы встретились взглядами.

Не оставалось сомнений, что моя участь заботит этого юношу. Его слова и прикосновения особенно врезались мне в память – вот только он не мог меня защитить. Он пообещал, что никогда меня не обидит, но помешать хозяину был не в силах. Пока Роберваль жил в своей резиденции, секретарь не имел никакой власти. А моя судьба по-прежнему была в руках опекуна, коль скоро я жила с ним под одной крышей.

Подошло время следующего урока. Я подумывала притвориться больной (но тогда Роберваль послал бы за доктором) или нарочно опоздать (но в этом случае он точно разозлится). Тогда я решила: если он меня только тронет, подниму шум и побегу на кухню. Устрою в доме переполох, и пусть говорит, что я спятила, – это будет уже неважно. Так я твердила себе, пока неохотно спускалась по лестнице.

У самого порога я замешкалась. Роберваль встретил меня как ни в чем не бывало, любезно пригласил сесть рядом и терпеливо и мягко помог разучить новую мелодию. На этом уроке – как и на двух следующих – он был так добр и любезен, что я уже начала сомневаться в своих воспоминаниях. Неужто он и впрямь понаставил мне синяков и довел до слез? В те дни он меня не трогал и даже голос ни разу не повысил. Такова была переменчивая, удивительная природа этого человека. Он мог быть очаровательным и обходительным, если сам того хотел.

К моей радости, той весной уроки стали редкими. У Роберваля не хватало времени меня учить и наказывать: он был занят изучением карты и составлением судовой декларации.

– Его корабли уже в порту, – рассказала Алис, пока протирала от пыли деревянные панно в коридоре. – Целых три! Но их еще надо загрузить и паруса поставить.

– Что же будет с тобой потом? Ты об этом не переживаешь?

– Нет, – уверенно отчеканила девушка. – И вам не советую.

– Легко сказать, – пробормотала я.

Служанка одарила меня улыбкой.

– Мой хозяин про вас не забудет. Недаром же он дает вам уроки. Это большая честь!

– Честь? – переспросила я.

– Без подарка он вас не оставит, – уверенно предсказала Алис.

Вот бы он подарил мне дом, думала я. А еще выделил средства на жизнь и дал слуг для защиты. Мне уже исполнилось двадцать, и с мечтами о богатом женихе я почти распрощалась, но надежда, что Роберваль меня обеспечит, еще теплилась. Интересно, мне достанется этот дом или какой‐то другой? Может, опекун отправит меня в Перигор? Я каждый день с волнением ждала его решения. Ну же, мысленно молила я, расскажите, как все будет. Не томите меня. Пожалуйста. Но потом я узнала правду и поняла, почему Дамьен когда‐то не соглашалась с тем, что ожидание хуже всего.

В один погожий апрельский день Роберваль вызвал меня к себе. Когда я вошла в комнату, он ждал меня у мозаичного окна, и на его фигуру падали зеленые и золотые лучи. Я села напротив него за стол.

– Выбери сама любой псалом, – велел он.

– Двадцать седьмой, – сказала я.

– Хорошо.

Я продекламировала:

Роберваль слушал меня с улыбкой.

– Наконец читаешь так, словно поняла суть.

– Не до конца.

Он бросил взгляд на огромную карту, развернутую на столе.

– Что ж, мы тебя научим всем тонкостям.

«Каким еще тонкостям? – подумала я. – Речь о браке? О церкви?» Я заметила, что опекун сегодня разговорчив, и рискнула расспросить его поподробнее. Начать решила с того, что и так было мне известно.

– А правда ли, что ваши корабли уже в порту?

– Да, у нас сейчас погрузка.

– Доброй дороги, – пожелала я и, заметив, что родич улыбнулся, робко продолжила: – А я останусь в этом доме?

– Нет, на него нашелся покупатель.

– Так скоро?

– Да.

– Что же будет со слугами?

– Найдут себе новых хозяев.

– А с остальными?

Он взглянул на меня своими ледяными глазами.

– Ты себя имеешь в виду?

– Я вернусь в Перигор?

– Тебе там больше нечего делать.

– Да, знаю, мой замок арендован… – начала я.

– Не арендован, а продан, – поправил опекун.

Стул подо мной вдруг показался непривычно жестким, а собственный голос стал чужим, совсем незнакомым.

– Монфорам?

– Да.

Он спекулянт и авантюрист, вспомнила я. Выходит, Роберваль продал мои земли, чтобы спонсировать нынешнюю экспедицию, обменял мое будущее на свое. Поступил со мной подло, а я даже не могу возразить. Некому защитить меня от человека, который должен был сам стать моим защитником.

– Что же со мной будет? – отрешенно спросила я.

– Ты поплывешь со мной.

– Что?! – Я не верила своим ушам. По телу пробежал холод, и я задрожала. – Нет! Я не могу. Не могу отправиться в плавание.

– Можешь, – отмахнулся опекун. – И даже должна.

Прежде чем рухнуть на колени, я скользнула взглядом по его лицу с пронзительными глазами и острой бородкой, по карте с извивами волн и зубчатыми островами.

– Прошу, не заставляйте меня!

– Встань-ка. – Он протянул мне руку, но я продолжала молить:

– Мой господин, прошу вас!

– Встань с пола и прекрати ныть, – раздраженно бросил Роберваль.

Но я его будто не слышала.

– Умоляю, не увозите меня туда, где обо мне никто и не слыхивал, где никто не вспомнит, что я вообще жила на этом свете. Я там пропаду. Буду ничьей.

– Что за глупости, – возразил опекун. – Ты будешь принадлежать мне.