С того дня я стала сторониться молодого секретаря, решив, что лучше уж буду узнавать новости у Алис: у нее и положение не столь высокое, и отвечает на вопросы она куда охотнее. Мы с ней часто болтали на лестнице, понизив голос до шепота. Это от нее я узнала, что в ближайшие недели хозяина ждать точно не стоит; она же сообщила мне, когда секретарь уехал, чтобы присоединиться к начальнику.

– Жаль, но что поделать, – заметила она тогда.

– Жаль? Почему?

В глазах у Алис заплясали лукавые огоньки.

– Он ведь красавчик! Вы разве так не думаете?

– Я о нем вообще не думаю, – отрезала я.

– Ну и правильно, – подхватила Алис. – Для вас он, наверное, сама посредственность, а для нас начальник, потому что опекуну вашему помогает. Мы тут все перед ним по струнке ходим.

– Неужели он с вами так строг и высокомерен?

– Мы все такие же. – Алис кивнула в сторону нижних ступенек: – Повариха меня вечно гоняет, а я срываю злость на судомойках. Такова жизнь.

– Да ты философ! – воскликнула я.

Алис расплылась в улыбке.

– А это кто?

Когда я в ответ рассмеялась, она тоже залилась смехом. Человеком она была жизнерадостным, не то что Дамьен.

– Как можно было тебя тут бросить, – ворчала та изо дня в день. Моя пожилая няня не замолкала ни на секунду – и никогда не сидела сложа руки. Со свойственным ей трудолюбием она помогала прачке, которая иногда присылала ей вещи на штопку, а та взамен стирала и крахмалила наше белье: Дамьен очень уж хотелось сделать нашу комнату и кровать хоть немного наряднее. За шитьем она так и сыпала жалобами и тревогами, пока я не ускользала на лестницу, чтобы немного отдохнуть от ее речей или разузнать последние новости.

В тот день я решила пройтись по дому и в большом зале наткнулась на Алис.

– Погода испортилась, вот и пришлось белье в дом занести, – объяснила она.

– Слышала, ночью была гроза, – сказала я.

– О да, а уж какой ветер! – подхватила Алис, развешивая простыню на веревке, натянутой поближе к камину.

– Из-за шторма опекуну, наверное, придется отложить отъезд? – предположила я.

– Он пока при дворе, – уточнила Алис. – Отплытие еще нескоро. Даже если бы корабли уже стояли готовые, зимой никто в плавание не отправляется. Из порта только рыбацкие лодки и выходят.

– А где сам Роберваль? – спросила я.

– Как, вы не знаете? – удивилась Алис. – Прямо по соседству. Бухту с городской стены видно как на ладони.

– Неужто прямо всю?

– До последней лодочки. Могу вам показать, – с хитринкой в голосе предложила служанка.

Я так и ахнула.

– Как?

Мокрая простыня слиплась и никак не желала расправляться, но в конце концов Алис ее одолела.

– Возьму вас с собой на рынок, – пообещала она.

– А вдруг повариха узнает?

– Если выйдем пораньше, не узнает, – уверенно и храбро заверила Алис.

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня…

– Главное – сбежать тайком.

– Нет, это нехорошо…

– Как и все самое веселое и интересное!

– Не могу, – отказалась я, подумав о Клэр. Она бы никогда не сбежала поглазеть на бухту. Но Клэр осталась так далеко…

– Ну же, соглашайтесь! – подначивала Алис. – Что плохого в короткой прогулке? Тут совсем недалеко.

– Правда? – спросила я. Мне было неловко от мысли, что я совсем не ориентируюсь в городе, но куда мне? Тут ведь нет смотровых башен и на окрестности толком не поглядишь.

– Неужели вам совсем неинтересно? – выдвинула служанка последний аргумент. Интересно, подумала я, и еще как! В тот миг мне ничего не хотелось так сильно, как взглянуть на порт.

В тот же день я положила свой плащ в бельевую корзину Алис – якобы та отнесет его прачке. Всю ночь мне мешали уснуть грезы об океане, которого я прежде ни разу не видела.

А потом настал рыночный день. Утром Алис заглянула к нам, чтобы разжечь огонь, а когда она ушла, я сразу же шмыгнула за ней на лестницу, быстро сообщив няне, что ненадолго спущусь вниз. От Дамьен тут же посыпались вопросы, но я даже не стала их слушать. Мы с Алис пришли на кухню. Там она достала и встряхнула мой плащ, а потом накинула его мне на плечи.

– Готовы? – спросила она.

Я едва ответила ей и вышла на улицу, полная тревоги и восторга.

В бледном утреннем свете Алис повела меня на рынок за покупками. Иногда я поскальзывалась на мостовой, и тогда спутница помогала мне выровняться. Ее пальцы уверенно сжимали мое предплечье, пока я украдкой разглядывала из-под капюшона деревянные прилавки, телеги, ребятню, слуг, шумную толпу и лабиринты рынка.

Белоснежная ла-рошельская церковь возвышалась над рыночной площадью, а неподалеку от ее подножия стоял грубый гул голосов. Я различила недовольные крики и проклятия, клич коробейников и восклицания пожилых дам, решивших поторговаться. Увидела прилавки с высокими горами лука, картофеля и колбас, торговца цыплятами, большие бочки с живой рыбой. В толпе сновали оборванцы вороватого вида, но Алис зорко защищала меня от любого обидчика.

Только один паренек, помощник торговца рыбой, осмелился заговорить с ней, как с давней знакомой.

– С кем это ты, Алис? – ткнув в меня пальцем, полюбопытствовал он, когда служанка купила карпа на ужин.

– Таким, как ты, это знать не положено, – бросила она, а когда паренек направился к нам, заслонила меня собой. – Пошел прочь, а то от тебя кишками рыбьими несет!

Меня удивило, что она так дерзко говорит с этим юношей. С виду он был крепким и наглым и легко мог бы устроить нам неприятности. Но когда я спросила Алис об этом, она беспечно ответила:

– А я его не боюсь. Мы очень близко знакомы.

– И кто это?

– Мой ухажер. Мы с ним обручены, так что я вправе немножко его подразнить. Идемте!

Покупателей с каждой минутой прибывало, и вскоре Алис пришлось использовать корзину как таран. Некоторых служанок и господ она нагло отпихивала, с некоторыми дружелюбно здоровалась, а если к нам осмеливался подойти какой‐нибудь попрошайка, грозно кричала:

– А ну прочь с дороги! Как не стыдно!

Я засмотрелась было на столы, где торговки разложили пуговицы и булавки, серебристые ленточки и маленькие симпатичные ножички, но Алис упрямо потянула меня за собой. Она не сбавляла шага, пока мы не свернули с рынка в тесный переулок, окутанный тенью от городской стены, высокой, как скала. В стене были выбиты ступеньки. У этой каменной лестницы я остановилась и запрокинула голову. Порывы ветра тут отличались такой силой, что страшно было подниматься.

– Не бойтесь! Держитесь за меня, – подбодрила Алис. Мы взобрались на самую вершину стены. Ветер развевал полы моего плаща и растрепал мне волосы так, что они упали на глаза. – Со мной не упадете, – заверила меня спутница.

– Вот это да! – воскликнула я, залюбовавшись видом. Алис рассмеялась. Наверное, мой восторг можно было принять за ребячество, но до той минуты я и впрямь не могла представить истинный облик города. Теперь я видела улочки, змеящиеся вдоль стены, а за ними – бухту, настоящий лес из высоких мачт, покачивающихся на беспокойных волнах. На пирсе сновала шумная толпа: кто‐то нес сети и ведра, кто‐то разгружал лодки, вынимая целыми охапками рыбешек, блестящих, как серебряные монеты.

У бухты высились башни. Одна была со шпилем, другая – с квадратной верхушкой, а третья – с округлой.

Ветер завывал мне в уши.

– Не бойтесь, вас не унесет, – успокоила Алис, и я вдруг поняла, что со всей силы вцепилась ей в руку.

– Прости! – крикнула я и посмотрела на прибрежные стены башен, потемневшие после прилива. За бухтой нарядно, будто самоцветы, искрился горизонт. Серовато-синие беспокойные воды словно стремились поглотить небосвод.

У нас над головами, широко распахнув клювики и растопырив лапки, кричали птицы с белым брюшком и пепельно-серой спинкой.

– Как они называются? – спросила я.

– Да это чайки, самые обыкновенные, – усмехнулась Алис.

– Как ловко они пикируют и ныряют!

– Всякий мусор вылавливают, – пояснила моя спутница. – Вот что им по вкусу. – Она посмотрела на светлеющее небо и взяла меня за руку. – Нам пора возвращаться.

– Сейчас, минуточку! – Я пробежалась жадным взглядом по небу и волнам, стараясь запомнить пленительный вид. Мне казалось, что я уже никогда его не увижу.

– Ну все, довольно, – добродушно поторопила меня Алис, и мы стали спускаться по каменным ступенькам.

Обратный путь тоже пролегал через рынок. Огибая прислугу, телеги и лошадей, повозки и мужчин, разгружавших дрова, мы спешили к дому. Мое тело не привыкло к таким упражнениям, так что в какой‐то момент я вдруг запнулась и упала на мостовую.

– О нет! Вы не ушиблись? – взвизгнула Алис. Я впервые видела ее такой напуганной.

– Все в порядке, не волнуйся, – заверила я, пытаясь восстановить дыхание. Мне не хотелось, чтобы из-за меня Алис опоздала или, того хуже, потеряла работу, если повариха узнает о нашей вылазке.

– Обопритесь на меня, – велела моя спутница и, можно сказать, на себе дотащила меня до самого дома. Оставалось только поражаться силе девушки.

Наконец мы вошли в кухню. Служанки драили полы, носили воду и складывали дрова. Кошка играла на полу с мышью – легонько толкала ее то одной, то другой лапкой.

Мари подняла взгляд от луковиц, которые старательно нарезала, и предостерегающе кивнула на кладовку, откуда доносился звон ключей поварихи.

Я успела выскочить в коридор как раз вовремя. Ровно через секунду повариха уже вопрошала:

– Алис, а ты где пропадала?

– На рынке. Вот, рыбу принесла, – ответила та. Если ей и было страшно, она ничем себя не выдала и продолжила беспечно болтать, а я незаметно ускользнула к себе наверх.

– Что случилось? – всплеснула руками Дамьен, едва я переступила порог.

– Ничего, – соврала я.

– Сядь-ка, – велела она, сняла с меня обувь и принялась разглядывать ободранную коленку.

– Обычная ссадина, не беда, – отмахнулась я.

– Где ты так расшиблась?

– Запнулась в коридоре. Пустяки.

Мне хотелось еще раз обдумать сегодняшнюю прогулку, повспоминать рынок и порт, мысленно полюбоваться чудесным видом, который передо мной открылся, но Дамьен никак не унималась:

– Ни к чему тебе со слугами дружбу водить.

– Разве мне от этого будет хуже? – проворчала я.

– Да, – уверенно объявила няня и, оторвав кусок простыни, перебинтовала мне ногу. – Они тебя испортят. Это неправильно, да и опасно.

– Чего опасного в Алис?

– Она дерзкая грубиянка, – изрекла Дамьен.

– А значит, и я непременно такой стану?

Няня не стала со мной спорить, но я и так знала, что́ она думает: грех развращает всякую душу, и нет от него спасения.

В последующие дни она предостерегала меня как могла – взглядами, словами, – но я ее не слушала, а лишь тихо читала псалмы у себя в комнате. Учила отдельные стихи оттуда, чтобы потом декламировать их Дамьен, а в коридоре и окрестностях кухни всегда жадно искала общества Алис, которая любила этот мир и всех людей, живущих в нем. С прытью воробушка, склевывающего крошки, она подхватывала крупицы прислужьих разговоров, выслушивала, что рассказывают поварихе гонцы и конюхи, а потом передавала мне. В результате я узнала, что отплытие Роберваля опять откладывается.

Так и прошел мой первый год в доме опекуна. Виделись мы с ним редко: он вечно пропадал в разъездах, но в экспедицию так пока и не отправился, хотя зимние бури уже отступили.

– У нас в порту стоят три корабля. Их грузят для отправки в Новую Францию, – рассказала мне Алис в мае. – Только их владелец не Роберваль.

– А кто же?

– Капитан.

Я вспомнила Картье: бегающий взгляд, невысокий рост и непомерное самомнение.

– Он поплывет вместо опекуна?

– Не знаю, – пожала плечами Алис. – Но у меня есть новости получше: секретарь снова возвращается к нам!

– И что тут такого хорошего? – спросила я, ожидая дерзкого ответа.

– А то, что он наконец нам заплатит.

– Разве до этого вам не платили?

– Можно подумать, было чем, – недовольно проворчала Алис, а потом с улыбкой продолжила: – Мой хозяин захватил три корабля в Кадисе, так что секретарь не с пустыми руками приедет, вот увидите.

Весь дом погрузился в томительное ожидание. Когда секретарь наконец прибыл, Алис украдкой скользнула ко мне и позвала на лестницу:

– Отсюда тоже все будет видно.

Мы встали у перил и стали смотреть, как слуги затаскивают сундук, привезенный юным подручным опекуна, в дом. Служанки наблюдали со стороны, а конюхи, которые несли багаж секретаря, словно пытались заодно и взвесить поклажу.

– Поговаривают, что сундук полон золота, – рассказала Алис вечером, когда пришла затопить камин. – И что на столе у секретаря стоит запирающийся ларец для денег.

– Еще посмотрим, правду ли она сказала, – скривилась Дамьен, когда Алис ушла.

– А почему ты сомневаешься?

– Этой девчонке веры нет.

– Отчего же?

– Ты только погляди на нее! Погляди, как она носит платье и как нагло смеется. И невинности, поди, уже лишилась. Бога она не знает! – ворчала Дамьен.

Но Алис не обманула: секретарь действительно привез ларец, откуда заплатил всем, кто работал в доме. Суммы были разные и зависели от должности и выслуги лет. Вскоре дом словно бы пробудился ото сна: вся челядь объединилась и затеяла весеннюю уборку.

Служанки проветривали постели, мыли окна, оттирали потемневшие кастрюли и котелки, драили полы так старательно, что тряпки становились угольно-черными. Алис рассказала, что Мари с таким рвением начистила серебро, что теперь в миски и ложки можно смотреться, как в зеркало. Повариха ей даже сказала: «Хватит на себя любоваться, работать‐то кто будет?» Но не ударила – и на том спасибо. Это добрый знак.

Пришли теплые деньки, а зимние ливни отступили. Наш дом гудел как улей. С засильем влажности, пыли и кредиторов было покончено: золото, привезенное от Роберваля, и тут сослужило добрую службу – секретарь встретился с банкиром моего опекуна, а уж тот выплатил «ненасытным волкам» все, что полагалось.

– Это ненадолго, они скоро новые недоимки раскопают, – сказала мне как‐то Алис.

– Неужели мой опекун опять понабрал долгов?

Девушка только пожала плечами.

– У одних занимает, чтобы отдать другим, и так по кругу.

– А дальше‐то как?

– Не знаю, – беспечно отмахнулась она. – Кстати, секретарь зовет вас к себе.

– В самом деле?

– Да. Уверена, он и вам что‐нибудь подарит.

Не предупредив ни о чем Дамьен, я поспешила в просторную комнату с резной кроватью, ныне начищенной до блеска. Вымытые окна так сияли, что казалось, будто мозаика собрана не из цветного стекла, а из кусочков цитрина и хризолита. А секретаря я даже не сразу узнала в роскошном черном наряде. Ни дать ни взять – принц. В карих глазах мерцали отблески света. Когда мы встретились взглядами, я вдруг так оробела, что не могла и слова сказать.

– Вы меня звали? – наконец пролепетала я.

На столе опекуна лежала огромная карта с причудливыми очертаниями стран и океанов. Рядом стоял металлический ларец. Юноша открыл его, достал мешочек с золотом и с поклоном протянул мне.

– Хозяин просил передать вам вспоможение. Зимой он приедет и привезет еще. А если этого вдруг не хватит, обращайтесь ко мне.

Мне хотелось броситься в пляс от радости, но я сдержалась, только тихо ахнула.

– Приятно вас радовать, – мягко сказал секретарь.

Какое неуместное замечание! Он ведь слуга моего опекуна. И все же я совсем не обиделась, напротив: внутри разлилось тепло. Осмелев, я сказала:

– Я хочу написать вашему хозяину, только дайте мне бумагу. Вы ведь сможете отправить письмо?

Секретарь посмотрел на меня с удивлением, но спорить не стал, а только нашел мне бумагу, чернила, сургуч и пресс-папье.

– Сейчас только перо для вас очиню, – сказал он и, сев за хозяйский стол, достал заготовленное перо, маленьким ножичком срезал кончик, а потом придал стержню нужную форму, укоротив по бокам и оставив острый краешек посередине, а также наметив борозду, чтобы чернила стекали ровно по центру. За работой он всего один раз поднял на меня взгляд.

– Как у вас ловко получается, – сказала я.

– Приноровился уже, – ответил он. – Я попрошу Мари принести это все к вам в комнату.

Как же обрадовалась Дамьен при виде меня!

– Видать, не забыл нас Господь, – разулыбалась она.

– Алис нас не обманула, – заметила я, кладя мешочек с золотом на стол. – Зря ты ей не доверяешь.

А когда Мари принесла письменные принадлежности, я положила их рядом с мешочком и приготовилась писать письмо.

– И кому это? – спросила няня.

– Опекуну. Хочу его поблагодарить.

– Хорошая мысль, – похвалила Дамьен. – Только письмо должно быть учтивым. Избегай многословия, но и слишком сухой быть не стоит, а то он решит, что ты не оценила по достоинству его подарок, – наставляла она.

Я разложила на столе бумагу и принялась за дело, а няня нетерпеливо нависла надо мной. Вот что у меня получилось.

Мой господин, примите мою скромную благодарность за Ваш дар и за то, что помните обо мне. Всей душой ценю Ваше расположение и сделаю все, что только в моих силах, дабы его удостоиться и жить без греха, радуясь спасению от Господа, как советует нам псалмопевец. Учу стихи из книги, которую Вы мне подарили, и уповаю на то, что по Вашем возвращении смогу не только прочесть их Вам наизусть, но и воплотить в жизнь мудрые советы, описанные в псалмах. Молюсь за Ваше здоровье и удачу в пути. Вверяю себя в Ваши руки, кузен.

Когда чернила высохли, я понесла письмо секретарю прямо так, не запечатывая. В большой комнате за столом его не было, но вскоре я нашла юношу в кабинете.

– Прошу прощения, – сказала я.

Секретарь встал и поклонился.

– Вы не прочтете мое письмо? Мне больше некому его показать, а вдруг туда закрались ошибки?

Он взял у меня бумагу и стал читать. Пока его взгляд скользил по строчкам, я внимательно наблюдала за юношей. Сперва он был серьезен, но вскоре его губы тронула улыбка, хотя он поспешил ее спрятать.

– Слишком много ошибок?

– Совсем наоборот, – ответил секретарь, вскинув на меня взгляд.

– Так в чем же дело? – поинтересовалась я.

– Грамотно пишете, да еще так аккуратно.

– У меня были хорошие учителя.

– Они могут вами гордиться, – сказал секретарь и положил мое письмо на стол. Я же, ободренная похвалой, жаждала большего.

– Очень скучаю по учебе, – призналась я. – Еще столько всего хочется узнать!

Секретарь задумчиво посмотрел на меня.

– Что, например?

Свою судьбу, подумала я. Будущее.

– Хотелось бы читать побольше и заниматься музыкой, но, боюсь, опекун не разрешит.

– Почему бы и нет?

– Но когда? После экспедиции?

Секретарь не ответил. Он посмотрел поверх меня на стену, на которую повесил большую карту опекуна.

Там были изображены океаны с беспокойными волнами и бухты. В раскрашенных чернилами водах были прорисованы извивы течений и маленькие кораблики, а вот суша выглядела голой: лишь изредка попадались деревья или горы. Реки тянулись тоненькими линиями и обрывались, точно прожилки на листе. Еще я разглядела две надписи: TERRA NUOVA [4] и LA NUOVA FRANCIA [5].

– Карта итальянская, – пояснил секретарь.

– Выходит, La Nuova Francia – это и есть та земля, к которой поплывет Роберваль.

– Те места еще не изучены до конца.

Я вытянула шею, чтобы получше рассмотреть зазубренные очертания побережий и островов, окруженных волнами. Каждый остров был подписан словом ISOLA [6].

– Идите сюда. Смотрите, – позвал секретарь.

Изучать карту, стоя рядом с ним? Неприлично так близко подходить к мужчине, особенно если вы остались наедине. Но тихий голос молодого человека и его серьезный взгляд успокаивали.

Сперва я замешкалась, но потом все же обогнула стол.

Секретарь даже не поднял на меня глаз, и я тоже не решалась на него смотреть, хотя и без того отчетливо чувствовала внушительность его роста, черноту одежд, сияние светлых волос. Он стоял неподвижно, и я тоже замерла, вперив взгляд в карту Нового Света.

– Это Канада, – пояснил секретарь.

– А это залив, – догадалась я, указав на участок воды.

– Верно. Сперва Картье поплывет туда.

– А здесь что? – спросила я, указав на белоснежное пространство за побережьем и реками. Участок не был отмечен ни деревцами, ни даже горами: только пустота, полное небытие. – Восток? Индия?

– Этого никто не знает, – ответил юноша.