– Если у опекуна все получится, он будет по-королевски богат и непременно вернет нам мой замок, – заверила я Дамьен на следующее утро.

– Размечталась, – со вздохом упрекнула меня няня.

– Это не просто мечты: он ведь уже плавал по морям.

– А толку‐то?

– И привозил сокровища. Значит, и еще привезет.

– А если утонет?

Тут к нам пришла Алис, чтобы развести огонь, и пришлось прервать разговор. Служанка опустилась на колени у камина. В глазах у нее полыхали задорные огоньки.

– В чем дело? – спросила я.

– Как вы поняли, что у меня для вас новость? – с улыбкой полюбопытствовала она.

– У тебя на лбу написано.

– Хозяин приглашает вас к себе.

Ну вот, подумала я, не напрасны были мои надежды! Я быстро собралась и поспешила вниз по ступенькам, поторапливая Дамьен.

У входа в зал нас встретил Анри. Его суровость ненадолго охладила мой пыл, но при виде приветливого Роберваля в душе опять всколыхнулась надежда.

– Доброе утро, кузина, – поздоровался он и повел меня к окну, где Анри уже поставил для меня стул. Дамьен же осталась ждать у дверей. Раньше опекун никогда не приглашал меня вот так посидеть вместе, но сегодня был просто сама учтивость. – Прошу прощения, что в доме такой беспорядок. Я же путешественник, так что почти все время в разъездах.

– Да, знаю, – кивнула я.

– Моя работа связана с судоходством.

– Чудесно, – отозвалась я.

– Я приехал всего на несколько дней. Потом мне надо явиться ко двору: король даст мне новое распоряжение, – с улыбкой пояснил Роберваль.

– Мой господин, куда же он вас отправит? – осмелев, спросила я.

– Этого я не знаю.

«Так я и поверила», – подумала я, но спорить не решилась.

– Желаю вам большой удачи. И буду молиться, чтобы вы нашли и жемчуг, и птиц, и Сагеней.

– А ты внимательно нас вчера слушала, – похвалил опекун, а потом учтиво спросил: – Скажи, тебе нужно что‐нибудь? Пока я еще не уехал.

Сердце у меня забилось быстрее. Я понимала: другого шанса может и не представиться. Нельзя молчать.

– Мне нужно знать, где я буду жить и можно ли привезти сюда моих компаньонок.

Вторую часть вопроса Роберваль пропустил мимо ушей, а на первую ответил так:

– Жить будешь здесь.

– А когда вы уедете?

– Останешься со мной.

Его ответ сбил меня с толку, будто маленькую девочку. Останусь с ним, когда он уплывет?

– Но как же…

– Что еще тебе потребуется? – перебил он.

Я замялась, но все же нашла в себе силы сказать:

– Средства к существованию.

– К существованию? – натянутым голосом переспросил он.

– Да, мой господин.

– Средства к существованию… – повторил он, поднялся со стула и бросил мне: – За мной.

Раньше он встречал мои просьбы смехом и шутя исполнял их. А теперь словно бы оскорбился до глубины души.

Опекун провел меня через весь зал. Дамьен робко семенила за нами. Роберваль распахнул дверь, и мы оказались в помещении, напоминающем часовню, разве что вместо алтаря там стоял стол, заваленный свитками, ножами, перьями и сургучом. За столом работал кареглазый и светловолосый секретарь моего опекуна.

– Дай ей Маро, – потребовал Роберваль.

Юноша опустился на колени перед распахнутым сундуком, сдернул ткань, закрывавшую содержимое, и передо мной открылась целая библиотека из десяти, двенадцати – нет, целых двадцати книг, причем некоторые, как казалось, даже ни разу не открывали. Секретарь принялся перекладывать тома на стол и наконец нашел книгу формата ин-кварто в алом кожаном переплете. Корешок у книжицы был позолоченный, сверху обложку тоже украшали золотые ажурные орнаменты, а на обрезе золотой краской был вытиснен узор из маленьких ромбиков, которым можно было любоваться, пока книга закрыта. Томик представлял собой настоящее произведение искусства, и мне хотелось видеть в этом добрый знак.

– Покажи ей название, – велел секретарю мой опекун.

Юноша быстро взглянул на своего начальника, а потом открыл титульную страницу, где было напечатано: «Псалмы царя Давида. Стихотворный перевод Клемана Маро».

– Знаешь эти стихи? – спросил у меня Роберваль.

– Нет, мой господин.

– Значит, пришла пора выучить. Они и станут твоим средством к существованию.

Стихи?! Средством к существованию? Мне нужны золотые монеты, а не позолоченные корешки, подумала я. Надо покупать дрова, чтобы выживать в этом холодном доме. Стихами прислугу к себе не расположить, да и в зиму они не согреют.

– Благодарю, – прошептала я, а секретарь тем временем достал нож и принялся разрезать страницы, чтобы было удобнее читать.

– Эти псалмы многому тебя научат, – заверил меня опекун.

Интересно, чему, возмущенно подумала я. Как унизить собственную душу и смиренно принять злоключения? Но вслух пришлось сказать другое:

– Очень вам благодарна и надеюсь, что усвою важные уроки.

– Желаю тебе доброго здравия, – сказал Роберваль и поклонился.

– А я вам – безопасного путешествия, – откликнулась я, внимательно разглядывая его лицо. Вопреки моим ожиданиям, родич ушел, не проронив больше ни слова.

Потупившись, я ждала, пока секретарь разрежет страницы. Дамьен молча стояла у меня за спиной. Выходит, она была права: я размечталась, только и всего. Факты таковы: опекун не пошлет слуг за Клэр и не даст мне денег на время своего отсутствия.

– Вы разочарованы, – произнес секретарь так тихо, что сперва я даже решила, что мне только почудилось, но потом мы встретились взглядами, и он продолжил: – Вам, наверное, хотелось получить другой подарок.

– Вовсе нет, – с горечью возразила я.

– Это волшебная книга, – заверил меня юноша.

– Даже не сомневаюсь.

– Сами убедитесь, когда начнете читать.

Я не знала, что тут сказать и что вообще думать о секретаре. Не вполне слуга и в то же время не знатный господин, он держался учтиво, но при этом так пристально меня рассматривал, будто хотел прожечь взглядом. Широкоплечий, высокий, он сразу же заполнил собой тесный кабинет, как только распрямился. Взяв у него из рук книгу, я заметила, что пальцы у юноши пестрят застарелыми чернильными пятнами.

– Куда король отправит Роберваля? – шепотом спросила я.

Секретарь выдержал мой взгляд, но ничего не ответил.

Я предвидела, что Дамьен будет меня ругать. По дороге в нашу комнату она молчала, но стоило ей закрыть за нами дверь, как на меня посыпался целый град упреков.

– Допрашивать секретаря! Что теперь опекун подумает? Не иначе решит, что ты заговор против него готовишь.

– Да с кем мне тут сговариваться? – горько отмахнулась я. Сама идея казалась нелепой: ведь в этом доме я никого не знаю.

– От тебя у него одни неприятности.

– А у меня – от него, – проворчала я и, устроившись на своей скамеечке поближе к огню, открыла наугад «Псалмы». Взгляд упал на строки: «Лью я слезы безутешно, как же горек мой удел. Испытанья в жизни грешной…» Я не стала дочитывать стихотворение и захлопнула книгу. – Такой подарок скорее понравился бы Клэр и мадам Д’Артуа.

– Еще бы, они ведь новыми знаниями не пренебрегают, – съязвила Дамьен.

Справедливое замечание. Клэр с матерью любили молиться и читать, но не были лишены и расчетливости. Мне вспомнилось, как они слушали разговоры прислуги и собирали нужные им сведения.

– Алис, – обратилась я вечером к нашей юной помощнице, принесшей нам мясо и хлеб. – Я тут кое-что припасла для тебя. – Я протянула ей серебряную монетку. Денег у меня почти не осталось, но жадничать не стоило.

– Чего изволите? – воодушевленно спросила Алис.

Мы с ней вышли на лестницу, чтобы Дамьен не услышала нашего разговора.

– Мне надо знать, когда уезжает мой опекун и когда он вернется, какие у него дела при дворе – словом, всё, что тебе удастся разузнать о его работе.

– Какая удача! Я ведь уже выяснила подробности, – заверила Алис, а потом, смерив меня быстрым взглядом, добавила, понизив голос до шепота: – Король назначил господина своим наместником в Новой Франции. Я слышала, как наш хозяин рассказывает об этом своим гостям.

– В самом деле? – переспросила я. Вот это да: получается, мой опекун – доверенное лицо самого короля. И будет править в Новом Свете, если не погибнет по пути. На такой высокой должности точно можно хорошо заработать и пополнить опустевшую казну. – А когда он уезжает?

– Этого он не сказал.

Я не стала делиться новостями с Дамьен – та снова отчитала бы меня за расспросы. Вместо этого я устроилась у камина с книгой и, перелистывая скорбные страницы, стала слушать, что происходит в доме и особенно на лестнице. Я улавливала каждую мелочь: шелест платья служанки, тяжелый топот конюхов, а вскоре мое внимание привлек шум с улицы, где кто‐то громко стучал и вопил. Сперва я решила, что это рабочие: может, пришли плотники, чтобы залатать щели в стенах, или стекольщики, чтобы поставить новые окна.

– Кто там на улице так громко колотит? – спросила я у Алис наутро, когда та пришла развести огонь.

– Как, вы не знаете? – удивилась она, опустившись у камина на корточки. – Это кредиторы. Они вечно нас донимают, когда возвращается хозяин. Даже если он приезжает лишь на день.

Как же можно теперь так бесстыдно его выслеживать, подумала я. Он ведь второй после короля!

– Боже мой, да они же сейчас дверь выбьют! – запричитала Дамьен, когда шум усилился.

– И когда они успокоятся? – спросила я.

Алис разворошила кочергой угли. По дровам побежали язычки пламени.

– Когда отнимут все хозяйское имущество, – ответила девушка.

– А что будет, когда он уедет?

– Ох, это те еще волки. Будут его выслеживать, покуда возможно.

– Даже в море?

Алис закончила работу и улыбнулась.

– Нет, так далеко им не забраться.

– Что же будет с этим домом и с нами?

Служанка вдруг посерьезнела.

– Одному Богу известно.

Грохот и вопли никак не смолкали. Кто‐то из конюхов зычно выкрикнул:

– Хозяина нет дома!

Но кредиторов новость ничуть не охладила.

Я украдкой выбралась на лестницу и увидела Мари, куда‐то очень спешившую. Ячмень у нее прошел, а вот робость никуда не делась. Заметив меня, она остановилась и сделала реверанс, но побоялась и слово сказать.

– Когда уезжает хозяин? – спросила я.

Она потупилась и ничего не ответила.

Я ждала и вслушивалась в цоканье копыт. Глубокой ночью мне показалось, что опекун и впрямь ускакал, но, вероятно, мне только почудилось, потому что на рассвете кредиторы вернулись и снова заколотили в окна. Что же это получается: дом, украшенный такими роскошными коврами и дорогим серебром, – это лишь декорация, за которой скрывается несчетное множество долгов?

А вдруг они выбьют окна, ворвутся в дом и вынесут наши кровати и стулья вместе с нами, с тревогой думала я. День прошел в страхе, но на следующее утро, проснувшись, я поразилась, до чего же тихо на улице. Выбравшись из постели, я навострила уши. Больше никакого стука.

Когда Алис пришла к нам с дровами, я спросила:

– Выходит, он уже…

– Ага! – радостно подхватила она. – Хозяин уехал.

В доме, как и за его пределами, воцарилось спокойствие. На лестнице теперь было тихо, коридоры опустели. Я украдкой заглянула в большой зал, а потом пробралась в опекунскую спальню. Солнце пробивалось сквозь мозаичные окна, а те окрашивали лучи золотым и зеленым. Я подняла запястья и залюбовалась разноцветными квадратиками, проступившими на рукавах.

Но тут вдруг набежала тень, и яркие краски поблекли. Я опустила руки. Дверь в кабинет опекуна приоткрылась.

У порога стоял секретарь.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Меня вдруг охватил страх.

– Неужто ваш досточтимый хозяин передумал уезжать и остался?

– Нет, – покачал головой секретарь. – Он выехал утром, а я отправлюсь в путь чуть позже.

Я подошла ближе.

– Простите за расспросы, – извинилась я, хотя мне еще многое хотелось узнать.

Секретарь учтиво опустил голову, а потом вдруг спросил:

– Вы прочли книгу?

Тут стоило бы солгать, сказать: «Да-да, конечно!», но я ответила вопросом на вопрос:

– Зачем он вообще мне ее подарил?

– Дело в том, что мой хозяин – очень набожный человек.

– Шутите?

Юноша улыбнулся.

– Думаете, я вас обманываю?

Даже не знаю, что удивило меня больше: новость о набожности опекуна или улыбка его подручного.

– Как‐то непохоже, что он и впрямь такой.

– Отчего же вы сомневаетесь? – спросил секретарь. Сейчас, когда его нанимателя не было рядом, он вдруг заговорил почти игриво.

– Набожность видно со стороны, – пояснила я, вспомнив часовню, в которой опекун устроил себе кабинет. Выходит, у него в доме даже нет алтаря!

– Мой хозяин не привык ею кичиться, – быстро ответил секретарь.

– Какой‐то он чересчур скрытный, – заметила я.

– В каком это смысле?

– Не припомню, чтобы он приглашал к себе священника.

Секретарь скривился, точно я сказала в адрес его хозяина нечто оскорбительное, назвала реформистом или протестантом.

– Благочестие не выставляют напоказ, – с упреком возразил он.

– По-вашему, Роберваль знает, что такое скромность? С трудом верится.

– Путешественнику нужна дерзновенность.

– Ну да, как и должнику, чей дом осаждают кредиторы.

– Что поделать, таковы уж издержки его занятия.

Его спокойствие уже начинало меня злить.

– Весь дом слышит, как кредиторы требуют у него денег! – воскликнула я. – Слуги знают, что хозяин задолжал, и про назначение тоже слышали. Так зачем ему скрываться? Я у него под опекой, а вы… выступите как свидетель. Не обрекайте меня на жизнь в неведении. Ответьте, чтобы я знала, чего ожидать: когда он отплывает и что будет со всеми нами?

Секретарь внимательно посмотрел на меня. Свет, преломлявшийся в цветных стеклах, окрасил половину его лица зеленым, а половину – золотым. И мысли юноши, казалось, тоже раздваиваются: глядел он на меня с сочувствием, но отвечал осторожно и неохотно.

– Пока рано судить. Назначение хозяина еще не подписано, к тому же нужно найти пассажиров.

– Зачем? Он и правда поселится в Новой Франции?

– А вы неплохо осведомлены, – пробормотал секретарь.

– Неужели он будет там жить?

– Об этом уже официально объявили, – подтвердил юноша. – Вашему опекуну поручено создать там колонии.

– Для чего?

– Чтобы проповедовать католическую веру.

Я не смогла скрыть изумления. За столом все говорили исключительно о золоте и диковинных птицах, а церковь ни разу не упомянули.

– Так повелел указом сам король, но Робервалю еще нужно набрать колонистов, – добавил секретарь.

– Они что, боятся туда плыть?

– Боятся переселяться.

– Но их ведь ждут несметные богатства!

– Местные воины нас ненавидят.

– Потому что Картье «развлек их стрельбой»?

– Он увез сыновей местного правителя во Францию, где те заболели и умерли. А многие из наших моряков погибли в Новом Свете от голода и холода. И убили тоже немало.

– Потому‐то новые колонисты и не рвутся в путь?

– Этих земель пока даже на картах нет, и они пока никем не освящены, – пояснил юноша и выдержал короткую паузу, а потом добавил: – Тех, кто погибнет там, никто и не вспомнит.

– И вам тоже придется туда отправиться, – тихо заключила я. Не стоило делиться такими мыслями, это было и глупо, и жестоко, но я по голосу поняла, что и мой собеседник думает о своем будущем.

– Хозяин всегда был добр ко мне, – уклончиво произнес секретарь, и я уловила в этих словах предостережение.