Придя к Глендейлу через два дня, Аннетта с досадой обнаружила, что коллекция золотых скарабеев исчезла. Нахмурив брови, она сухо спросила, куда они подевались. Дики с самым невинным видом взглянул на пустую витрину.

– А! Просто я на время положил их в сейф в моем банке, – объяснил он. – В последнее время тут в округе участились кражи, а мне бы не хотелось потерять эти редкостные вещицы. Случись такое, новые обладатели будут способны, прости господи, переплавить их в золотые слитки.

Аннетта изо всех сил старалась сделать безразличный вид, но у нее возникло крайне неприятное чувство, что Дики о чем-то догадывается. Это было очень-очень горько. К ее досаде примешивалось возмущение: как мог он ее заподозрить! Как некрасиво с его стороны! Аннетта дулась целую неделю. А Глендейл оставался все таким же услужливым и стремился быть рядом с ней. Он предложил научить ее английскому языку, дело быстро пошло на лад, и вскоре она уже довольно бегло изъяснялась на этом языке, хотя и сохранила навсегда сильный парижский акцент. Их всюду видели вдвоем: в концертах, на балах и загородных приемах, на длительных прогулках под парусом или в карете по окрестностям города.

Как раз после одной такой прогулки Аннетта забежала в церковь, чтобы горячо помолиться и поставить свечку, из-за чего едва не опоздала на убийство Михаила Болгарского. На другой день она снова увиделась с Дики во время партии в крокет у русского посла графа Родендорфа, где, естественно, это убийство служило главной темой разговоров. Все были в ужасе. Швейцарские власти, обеспокоенные тем, что разгул терроризма нанесет ущерб туристической индустрии страны, взяли под строгий контроль всех политических эмигрантов, так что положение Армана и его соратников изрядно осложнилось. Со своей стороны, французское правительство, недовольное размахом, какой принимают действия анархистов – не прошло и недели после взрыва на бульваре Сен-Жермен в доме советника Бенуа, как 18 марта 1891 года последовал новый, в казарме Лобо, – решительно взялось за искоренение главных экстремистских сетей в Париже. Были арестованы и переданы в руки правосудия Шомартен, Беала, Симон и сам Равашоль, правая рука Альфонса Лекёра. Главари “Черного Интернационала” (так окрестили его журналисты) собрались в Базеле, и Арман снова добился, чтобы была одобрена его точка зрения: никаких пауз, напротив, усиление террора, особенно в Париже, с целью, во-первых, устрашить и оказать давление на коллегию присяжных, которые будут судить их арестованных товарищей, а во-вторых, доказать всему обществу, что анархисты продолжают действовать и полиция бессильна против них. По предложению русского Беляева, было также решено покинуть на некоторое время Швейцарию и перенести штаб-квартиру Комитета освобождения в Италию. Однако на все это требовались деньги, а их у летучих групп совсем не осталось – налет на брюссельский филиал банка “Креди фонсье” закончился сокрушительным провалом и арестом Кобелева. Вернувшись из Базеля, Арман сказал Аннетте, что намерен ограбить виллу графа Родендорфа, которую она давно взяла на заметку.

Русский посол, неповоротливый, как медведь, но отличавшийся веселым нравом, проигрывал чудовищные суммы в карты, что не мешало ему жить на широкую ногу и закатывать званые ужины на сто персон, сервированные золотой посудой. Он был без памяти влюблен в молодую графиню де Камоэнс, делал ей предложение, а когда она отказала, рыдал у ее ног и грозился пустить себе пулю в лоб – по этому поводу лорд Глендейл сказал, что то была бы “лучшая услуга, какую он мог оказать своей стране”. План был такой: пока Аннетта отправится со своим поклонником в балет, Арман, Альфонс Лекёр и жокей заберутся на виллу. К несчастью, в тот день посол объелся, ему стало плохо в ложе в самом начале спектакля, и друзья повезли его домой. А Аннетта, дрожа от страха, поехала к себе в отель. По дороге Родендорф почувствовал себя лучше и хотел было вернуться в театр. Но друзья, русский генерал Добринский и атташе немецкого посольства, отговорили его и довезли до виллы.

Там они увидели настежь открытые двери и связанных слуг с кляпами во рту; посреди вестибюля стоял внушительного вида господин с сигарой в зубах и пистолетом в руке, тогда как жокей рассовывал по мешкам золотую посуду. Арман в это время был на втором этаже и, приставив револьвер к виску секретаря, требовал, чтобы тот открыл сейф. Лекёр, разозленный несвоевременным вторжением хозяина дома, мгновенно выстрелил в него и ранил в руку. Арман бросился вниз по лестнице, и всем троим удалось благополучно улизнуть под густые проклятия русского посла, но полиция получила и разослала повсюду словесные портреты грабителей, посол пообещал награду в десять тысяч золотых франков каждому, кто поспособствует их поимке, а сыщики, возмущенные таким вероломным ответом на швейцарское гостеприимство, активизировали всех своих информаторов, так что преступную троицу обложили со всех сторон. При попытке ускользнуть их бы мгновенно опознали, уж слишком они были приметны: красавец Арман, которого журналисты называли не иначе как “черным ангелом” или “светлым демоном”, верзила Лекёр и рядом с ним коротышка жокей, поэтому все трое прятались в мастерской папаши Ланюсса, почтенного часовщика из отеля “Берг”, вид у него был самый мирный: пышные седые усы и трубка, знакомые завсегдатаям кофеен на берегах Женевского озера, однако же спустя полгода при аресте у него нашли запас бомб, достаточный, чтобы поднять на воздух целый квартал. Полиция нагрянула с обыском в жилище Армана в старом городе и застала там компанию русских, жарко спорящих вокруг самовара, среди набитых анархистской литературой чемоданов. Арест Армана Дени и его сообщников казался делом нескольких часов.

На помощь им пришла Аннетта.