Ночь никак не кончалась. Аннетта сидела в своей спальне с окнами на озеро и прислушивалась к каждому звуку: не раздадутся ли шаги на улице, не проедет ли фиакр, не пристанет ли к берегу рыбачья лодка. Она знала, что Арман в смертельной опасности и не сдастся без ожесточенного сопротивления, но знала также, что он жив и невредим, – просто чувствовала это физически, всей своей плотью, как будто их тела были чем-то единым.

Наконец в девять утра в дверь постучала горничная и сказала, что ее хочет видеть какой-то часовщик.

Аннетта выслушала рассказ Ланюсса, нервно расхаживая по гостиной и бормоча сквозь зубы крепкие ругательства, явно оскорблявшие слух старого идеалиста, привыкшего к благородным мыслям и возвышенным речам. Аннетта преисполнилась решимости, в ней пробудился вкус к борьбе и несгибаемая воля, которой ничто не могло помешать достичь желаемого. Тогда она впервые поняла двойственную природу чувства, которое с непреодолимой силой влекло ее к Арману: с одной стороны, почти материнская нежность, потребность отдавать всю себя, а с другой – потребность безраздельно владеть им; это был эгоизм, деспотичный и грубый, но в то же время готовый подчиняться и идти на любые жертвы; то была слабость, но именно в ней она черпала неукротимую силу и энергию. Помочь ей мог один-единственный человек, но, чтобы добиться успеха в этой дерзкой затее, требовалась величайшая осмотрительность, ловкость и тонкий расчет; надо было искусно сыграть роль, суметь растрогать, соблазнить и развеселить. Сделать ложь привлекательной, выдать страсть за каприз, выдержать тон непринужденного превосходства, который заставляет саму жизнь дрессированным пуделем бежать за вами в бальную залу. Словом, ей предстоял настоящий экзамен по светским навыкам. Полчаса спустя она входила на виллу лорда Глендейла.

Он завтракал на террасе, разделяя трапезу с сидевшим у него на плече туканом. Это была черная птица с чудовищным ярко-желтым клювом, равным по величине всему остальному телу. Дики привез его из Южной Америки, и они отлично поладили. Лежавший на столе золотой с бриллиантами портсигар пропел баварскую мелодию, когда лорд Глендейл открыл его, чтобы предложить гостье сигарету. В резком утреннем свете Дики выглядел совсем старым и седым. Лицо его было непроницаемым, как у восточного мудреца, в уголках губ Аннетта углядела малюсенькие складки, которые могли сойти за улыбку. На нем был шелковый узорчатый халат и домашние туфли. Сколько же ему лет? – подумала вдруг Аннетта. Она села, закурила и дождалась, когда уйдут слуги.

– Дики, со мной произошло что-то ужасное.

– Ну-ну, должно быть, ужас в том, что вы влюбились. Известно же: когда такое случается, это всегда несчастный случай.

– Несчастней некуда!

– Что ж, поздравляю, дорогая. Любовь – штука приятная. Могу я быть вам чем-то полезен?

– О, Дики, вы себе не представляете, как все это страшно!

– Да кто же он? Какой-нибудь кучер? Рыбак? Слуга? Или, не дай бог, поэт?

И Аннетта принялась рассказывать ему историю. Правдивую ровно настолько, чтобы сделать правдоподобной ложь. Она вполне доверяла Дики, но кое-какие сомнения у нее оставались, как оставалась капля стыда за свое прошлое. Она была еще не столь великосветской дамой, чтобы позволить себе роскошь признаться, что когда-то была уличной девкой. Этот номер она тщательно подготовила и отлично исполнила, ничем не выдав свое волнение. Дики, казалось, принял все за чистую монету. Только тукан смущал рассказчицу. Он все время смотрел на нее, саркастически склонив голову набок – того гляди, усмехнется.

Однажды вечером она расчесывала волосы перед сном и вдруг заметила, что красная бархатная штора как-то странно шевелится, хотя окно закрыто. Она уже потянулась к звонку, чтобы вызвать горничную, но что-то, какое-то интуитивное чувство ее остановило. Она встала, подошла к шторе и…

– Никогда и ни у кого я не встречала такой мужественной красоты, такого благородного лица, такого гордого взора. Он стоял там в белой рубашке, с пистолетом в руке… невероятно романтичный! Похожий на портрет лорда Байрона, что висит у вас в библиотеке. У меня замерло сердце. Я сразу поняла: это не может быть обычный вор. У человека с таким чистым, бледным челом могут быть только высокие, благородные помыслы.

Глендейл, старательно намазывавший масло на тост, легонько дернулся.

– Странное дело, – сказал он с оттенком раздражения в голосе, – каждый раз, когда женщина ощущает физическую тягу к мужчине, она уверяет, что прельстилась его душой или, выражаясь более современно, его интеллектом. Даже если, как в вашем случае, он не успел еще произнести ни слова, умного или не очень, и уж тем более проявить красоту своей души. Путать физическую тягу с возвышенной любовью – все равно что путать политику с идеалами, – то и другое очень дурно. Ну ладно, что же было потом? Я не имею в виду того очевидного, что, несомненно, произошло между вами и, разумеется, доставило вам немалое удовольствие.

– Пожалуйста, не будьте циником, Дики! Ненавижу цинизм. Я перевязала его раны. Да, забыла сказать: он был ранен.

– Думаю, не слишком тяжело, – предположил Глендейл. – Но достаточно, чтобы придать ему неотразимость.

– Несколько дней я прятала его у себя. Мы безумно влюбились друг в друга. Потом он ушел, и я не видела его с неделю. А теперь… боюсь, он снова совершил какую-то глупость.

– Например, ограбил этого кретина Родендорфа.

– Откуда вы знаете?

– В газетах пишут.

– Дики, я хочу спасти его.

– А что вообще вы о нем знаете? Кроме того, что он хорош собой.

– Думаю, он, к сожалению, анархист.

– В самом деле?

– И, думаю, очень известный. Его зовут Арман Дени. Вы что-нибудь слышали о нем?

В первый раз с начала разговора Глендейл хоть сколько-то удивился и даже оживился:

– Еще бы! Это знаменитый романтический поэт.

– Да нет же, Дики, он вовсе не поэт! Это человек действия, преобразователь общества. Он борется за справедливость, свободу… и все такое – для всего человечества.

– Вот я и говорю: романтический поэт, – повторил Глендейл. – Нет ничего более плачевного, чем эти обломки романтической эпохи, которые прошлое продолжает выбрасывать на наш берег, тогда как мы уже на пороге XX века. Мой друг Карл Маркс как-то раз прекрасно описал мне учеников Кропоткина и Бакунина: “Рыцари абсолюта, принимающие свое благородство и свое обостренное человеколюбие за социологическую теорию. К общественным вопросам они подходят с такими тонкими чувствами, с таким великодушием, с такой душевной щедростью, какие более сродни поэтическому вдохновению, чем научному исследованию. Человечество для них все равно что замысел картины для художника, и они задаются целью создать из него шедевр. Они бросают бомбы, как Виктор Гюго метал поэтические молнии, но с меньшим успехом”. Это, однако, не значит, что ваш избранник – плохой любовник, скорее как раз наоборот.

Аннетта подняла на него умоляющий взор:

– Но что мне делать, Дики? Как помочь ему? Вся швейцарская полиция охотится на него.

– Очень, очень романтично, – вздохнул Глендейл, допивая кофе. – То есть в той мере, в какой что-либо может быть романтичным здесь, в Швейцарии. Но почему бы вам с вашим трубадуром не отправиться на время в Италию, а там, глядишь, и пройдет ваше наваждение? А может быть, как знать, он образумится и, сжимая вас в объятиях, поймет, что, кроме бомб, есть и другие способы обрести земной рай. Но между прочим, – продолжил он, намазывая новый тост, – вы-то сами кто такая, Аннетта?

Аннетта широко раскрыла невинные глаза:

– Что вы хотите сказать? Я графиня де Камоэнс.

– Полноте, никакого графа де Камоэнса никогда не было на свете, – ответил Глендейл несколько утомленным тоном. – Ну да ладно. Я посмотрю, что можно сделать. Только хотелось бы встретиться с вашим молодым человеком. Сам я бомб не бросал, но тоже немало сделал. И, откровенно говоря, мой образ жизни причинил английской аристократии и, выражаясь языком вашего друга, “растленным правящим классам” больше вреда, чем все теракты последних лет, вместе взятые. Я, пожалуй, устрою вам с ним небольшое романтическое путешествие в Италию. Затея обещает быть любопытной. То-то весело будет рассказать принцу Уэльскому, как я переправил через швейцарскую границу опасного анархиста. Надеюсь, это дойдет до ушей нашей драгоценной государыни. Давно пора мне что-нибудь такое учудить для поддержания репутации. А то подумают, что я старею.

Бегство Армана и его приспешников прошло с такой легкостью и комфортом, о каких преступная банда, за которой охотится полиция трех стран, не могла и мечтать. Они пересекли границу с шиком – в личном поезде Глендейла, любуясь швейцарскими пейзажами из окна вагона с герцогской короной и атакующим леопардом на желтом фоне – таким гербом этот род обзавелся со времен Третьего крестового похода, в котором, впрочем, никто из его представителей участия не принимал. Федеральные власти пропускали их без звука и тщательно обыскивали поезд – после недавних покушений террористов Швейцария решила не пренебрегать никакими мелочами, чтобы обеспечивать безопасность знатных гостей. Им было сказано, что герцог везет своих лошадей на скачки с препятствиями в Милан. К составу был прицеплен вагон-конюшня, солидной комплекции тренер в добротном кирпичного цвета клетчатом костюме и с ним жокей с седлом под мышкой степенно заняли в нем свои места под почтительными взглядами полицейских. Глендейл и Саппер едва не обнялись – оба знали наперечет былых лошадей-победительниц.

Арман Дени, одетый с иголочки, зашел в поезд под руку с Аннеттой. Швейцарцы еще раз проверили весь состав, над которым весело трепыхались “Юнион Джек” и флаг Швейцарской Конфедерации, но никаких спрятанных бомб не обнаружили. Поезд тронулся. И с той минуты до самого конца путешествия старый анархист и молодой аристократ – так выразился сам Глендейл – вели беседу, сидя друг напротив друга, попивая шампанское и угощаясь тартинками с черной икрой, пока шеф-повар колдовал над жареными фазанами и roastbeaf, а Аннетта, хотя она не столько слушала Армана, сколько глядела на него, была горда и счастлива тем, что ее возлюбленный показывает себя во всем блеске и не уступает такому сильному противнику. В этой словесной дуэли он демонстрировал недюжинное мастерство, проворство и меткость, и Аннетта с сожалением думала, что судьба к нему несправедлива и что ему бы надо уродиться по меньшей мере эрцгерцогом.

– На мой взгляд, – говорил Глендейл, – ваша позиция, месье, не вполне логична. Идея разрушить государство, нападая на его отдельных представителей, кажется мне оторванной от реальности. Вы переоцениваете роль личности, любой, будь то король или скромный президент республики. Впрочем, сдается мне, что вы бросаете свои бомбы исключительно ради самовыражения, вероятно не находя для этого, за неимением таланта, иных способов. Скажи вы мне, что взрывы мостов или парламентов забавляют, развлекают вас, я мог бы это понять, как понимаю рыболовов, часами просиживающих с удочкой в руках на берегу реки, хотя не разделяю их удовольствия и терпеть не могу рыбную ловлю.

Арман качал головой и с изысканной учтивостью возражал:

– В числе моих пороков, месье, нет любви к искусству ради искусства. Убивая глав государств, заставляя беситься полицию, запугивая правящие классы, мы преследуем чисто практическую и конкретную цель: хотим вынудить их прибегать к все более и более свирепым мерам для защиты так называемого порядка. Им придется отменить все те иллюзорные свободы, которые теперь они еще могут себе позволить, тогда жизнь угнетенных масс станет совсем невыносимой и они наконец взбунтуются против капиталистического строя. Наша цель – заставить власть максимально сжать тиски и таким образом вызвать народное восстание, которое их сметет. Наша жестокость должна спровоцировать жестокую реакцию. Реакция – лучший союзник революции. В ответ на наши террористические акты вспыхнет еще больший и более слепой террор. И когда у всего народа не останется больше ни капли свободы, он присоединится к нам.

– Вы плохо думаете о народе, месье, – с сожалением говорил Глендейл. – Я же, пусть мне и положено быть упадочным аристократом – что ж, всех нас рано или поздно ждет упадок, – придерживаюсь куда более высокого мнения о народных массах. Их не гонят на бунт, как скот на убой, подталкивая раскаленными пиками. А революция – явление не только экономического или политического плана, но еще и культурного. Вот уже целое поколение наблюдает мой роскошный образ жизни, который я намеренно выставляю напоказ, и недалек час, когда у того самого народа естественным образом возникнет желание заполучить те же блага, какими наслаждаюсь я, или же, на худой конец, отнять их у меня. Так что у меня своя роль в развитии революции, и вы напрасно недооцениваете ее важность. Я превосходный подстрекатель и выполняю, быть может, скромную, но необходимую функцию на благо прогресса. Добавлю, что когда массы дозреют до того, чтобы воспользоваться всем тем, что может им дать жизнь и искусство, я исчезну с приятным чувством выполненного исторического долга. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем вид миллионов моих последователей – прожигателей жизни. Да, я люблю удовольствие. А самая большая радость для истинного гедониста – это приумножение единоверцев. Настоящий, подлинный прожигатель может даже обходиться без удовольствий как таковых и вести аскетический образ жизни, при условии, что ему будет дозволено упиваться зрелищем чужих услад. Он превращается тогда в вуайериста, но в самом высоком, буддистском смысле слова. По сути, именно это на Востоке и называется отрешенным созерцанием. Сам Будда достиг той точки, когда ему мало собственного удовольствия и нужно чувствовать себя погруженным в блаженство всего, что дышит. Когда мы уверимся, что наше блаженство переживет нас, смерть станет всего лишь отрадным растворением в мировом счастье.

– Месье, – поморщившись, отвечал ему Арман, – парадокс – это классическое прибежище тех, кто желает спутать карты, напустить туману и всех одурачить ради того, чтобы оправдать свое существование; тех, кто хочет ослепить вас искусной игрой кривых зеркал, поскольку сознает собственное уродство. Это жалкая попытка запутать след и ускользнуть от истины, которая преследует, теснит их со всех сторон и вот-вот накроет.

Аннетта веселилась от души и едва удерживалась, чтобы не зааплодировать. Она сама не знала, что нравится ей больше: фуа-гра, особый поезд, похожий на восхитительную игрушку, невероятная дерзость и красота Армана или тонкий иронический ум старого, умудренного опытом, безмятежного гедониста, на чьем морщинистом лице витала неизменная улыбка, напоминающая статуи древнейших времен.