После встречи на улице Фюрси для Аннетты началась жизнь более изнурительная, чем стирка белья в корыте, и едва ли не более омерзительная, чем требования, в конечном счете довольно легко выполнимые, клиентов, которых она принимала у себя. С утра до вечера ее нещадно муштровали: учили ходить, сидеть, чихать, сморкаться, говорить, одеваться – словом, прививали “осанку” и “манеры”, и хотя Арман уверял, что она делает блестящие успехи и в ней чрезвычайно развита способность быть “загадочной”, позволяющая женщинам искусно скрывать свои недостатки, а мужчинам – видеть в них достоинства, которыми сами же их наделяют, но временами ей казалось, что усилия, которые ей приходится делать, чтобы стать подлинной дамой, противны законам природы и нормальной жизни.

Нередко она заливалась слезами над тетрадкой, страницы которой исписывала под руководством каллиграфа месье Пупара изящными А, Б, В, – в ту пору красивый почерк считался важным навыком, так что ее принуждали часами его “вырабатывать”. А грамматика… ничего более извращенного, чем эти причастия и деепричастия с их чертовыми оборотами, удвоенные согласные и так далее, ей, знакомой со всеми разновидностями порока, встречать не приходилось, и больше всего ее бесил и приводил в отчаяние стишок, который заставлял ее повторять и переписывать сам Арман:

Вот когда Аннетте пригодилась отцовская наука, не зря она в угоду ему годами заучивала наизусть и декламировала труды пророков революционного движения, это обогатило ее лексикон, научило изысканно выражаться и даже мыслить; возвышенное представление о человечестве, которое внушили ей анархистские писатели, повлияло на ее душевный склад – и все это теперь значительно облегчало задачу ее воспитателей. Великодушные и благородные порывы Бабёфа, Блана, Бакунина пробудили в девочке смутную тягу к прекрасному, чувство стиля и тонкий вкус, тотчас проявившиеся в выборе гардероба. Довольно скоро ее поселили в небольшой квартире у Пале-Руаяль под именем мадемуазель де Буазеринье, юной особы, прибывшей в Париж из провинции в надежде завоевать себе место в полусвете. Тут она поступила в обучение к бывшему актеру Комеди Франсез месье де Тюлли, страдавшему какой-то болезнью, которая перекинулась на горло, из-за чего голос, прежде заставлявший трепетать публику, превратился в трагический шепот; для начала они разыгрывали этакие живые картины: во время уроков надо было принимать изысканные позы, двигаться замедленно, придавать себе томный обольстительный вид, затем перешли к еще более мучительным упражнениям в дикции с зажатым в зубах карандашом. После бесконечных занятий Аннетта к концу дня была взвинченной и обессиленной, успокоить ее мог только Арман. Уроки продолжались месяц, и учитель бурно восторгался ученицей:

– Она великолепна! Безупречный вкус и стиль – это у нее в крови. Я ручаюсь за успех!

После нескольких напряженных недель с криками, сценами и слезами природный ум, чутье и эстетический инстинкт Аннетты превзошли всю премудрость хорошего тона и светского комильфо, однако в ее голосе навсегда остались глумливо-плебейские нотки, в Англии этот выговор списывали на следы бургундского колорита, ведь ее знатный род происходил из этой части Франции. Потом настал черед самой щекотливой и самой трудной части обучения, которая легла на плечи Армана. Он объяснил Аннетте, что она не должна проявлять свою осведомленность и искусность в амурных делах, а, наоборот, должна прикидываться неумехой, чтобы доказать хорошее воспитание, которому сопутствует подобное невежество, и невинность, до которой так охочи знатные поклонники добродетели.

– Господи, да что опять такое, Перси? – досадливо спросила леди Л. – Хватит уже брюзжать. Я была совсем юной, горячей, пылкой, а в Швейцарии, сами понимаете… Арман все правильно делал. Вы же знаете, что такое истинные джентльмены. С ними приходится разводить церемонии.

Поэт-лауреат снова достал платок и нервно утер лоб. В эту минуту на аллею веселой гурьбой выбежали правнуки леди Л. Две девочки и один мальчик, Патрик, одетый в форму Итонского колледжа. Он нес пальто леди Л. и важно произнес:

– Я принес ваше пальто, дорогая Душенька. Маменька сказала, что становится прохладно и она о вас беспокоится.

Леди Л. ласково взъерошила темные кудри своего любимчика. Он в самом деле был прелестным ребенком, да и вообще мальчики всегда нравились ей больше, чем девочки.

– Merci, mon mignon[21], — сказала она по-французски. – А теперь отнеси это пальто обратно своей маменьке и скажи, пусть не беспокоится. В моем возрасте беспокоиться уже не о чем.

– О, вы еще совсем не старая, – сказал Патрик. – Мама уверена, что вы до ста лет доживете.

– Бедняжка Милдред, я вижу, она и правда обеспокоена, – сказала леди Л. – А теперь идите, детишки. Мы тут с сэром Перси вспоминаем добрые старые времена. Да, милый Перси?

Поэт-лауреат боязливо покосился на нее и ничего не ответил. А благовоспитанные дети послушно ушли прочь.

Полгода Аннетту, по ее словам, “дрессировали, как собачку”, наконец она стала так быстро и хорошо усваивать уроки и так убедительно показала Арману, которому не терпелось приступить к делу, свои успехи в овладении светскими навыками, что он совершил ошибку, чуть не обернувшуюся катастрофой. Решив устроить Аннетте испытание и одновременно добавить последний штрих к ее новому образу, он поместил ее в знаменитый парижский пансион в Плен-Монсо, где барышни из благородных семейств, иностранных или провинциальных, проводили несколько месяцев перед первым появлением в большом свете. Конфуз произошел в конце второй недели пребывания Аннетты в этом добропорядочном заведении: мадемуазель Рен, директриса, читала воспитанницам в высшей степени поучительный отрывок из “Заколдованного принца”, как вдруг у помиравшей от скуки Аннетты вырвался негромкий, но отчетливо прозвучавший в мертвой тишине классной комнаты возглас: “К чертям собачьим все это занудство!” Возглас столь искренний и натуральный, что перепуганная мадемуазель Рен усомнилась, вправду ли эта юная особа племянница графа де Сервиньи и внучка носившего то же имя славного воина, который с честью погиб в битве при Маренго. Тень сомнения сгустилась, когда директриса узнала от одной из пансионерок, что в разговорах с другими девушками Аннетта называла ее не иначе как “старая сводня”. Почтенная дама срочно произвела расследование, и обнаружилось, что все предоставленные “дядюшкой” этой воспитанницы и написанные каллиграфическим почерком документы и рекомендации – фальшивки, а последний отпрыск рода Сервиньи окончил свои дни в Акре как добрый христианин во время крестового похода Людовика Святого. Подозревая, что в пансион проникла воровка, мадемуазель Рен известила полицию; к счастью, одна из девушек, которую безмерно восхищал богатейший лексикон Аннетты и ее обширные познания в некоторых областях жизни, вовремя предупредила ее о замыслах директрисы. Аннетте удалось связаться с Арманом и рано утром, еще до прихода комиссара, сбежать через окно в одном нижнем белье (директриса заперла ее одежду на ключ), однако на прощание она не преминула оставить письмо, написанное изящным почерком, но таким слогом, что директриса пансиона, едва прочитав первые строчки, схватилась за сердце и упала в обморок. Вскоре она пришла в себя, но ненадолго: страшная мысль о невосполнимом ущербе, который паршивая овца нанесла ее стаду, снова лишила ее чувств.

Как раз в это время внезапно умер один из самых значительных деятелей Третьей республики, в результате чего Альфонс Лекёр потерял влиятельного покровителя, которого долгие годы держал за горло. Самое большее, что смогли сделать по-прежнему преданные Лекёру полицейские, это сообщить ему о том, что в Министерстве внутренних дел принято решение о его аресте. Комиссар Маньен прямо пишет в своих мемуарах, что, не свяжись король апашей с революционерами и удовольствуйся скромным положением сутенера и шантажиста, какое занимал лет двадцать, он вполне мог бы до конца дней жить в богатстве и почете. Целая сеть “заведений”, в том числе роскошные бордели Шабане и Руаяль, два игорных дома, конюшня скаковых лошадей, особняк, кареты и фаэтоны были наспех переписаны на имя некоего подставного лица, каковое, не опасаясь больше затравленного вожака, не замедлило все это присвоить. Вот почему образование Аннетты резко прервалось, и она снова очутилась в Швейцарии, в совершенно незнакомой ей прежде среде. Альфонс Лекёр, взбешенный, пышущий злобой и ненавистью, грозящий страшной местью обществу, перенес свой двор в женевские и лозаннские кофейни, где Арман, с его хмурого согласия, представлял его русским и итальянским анархистам как великого борца за свободу и провозвестника нового мира, а жокей с печальным смирением смотрел на него, все так же нелепо клоня набок свою птичью головку.