Глишич проснулся, сделал глубокий вдох и на мгновение перестал дышать. Его глаза наполнились ужасом, он не мог понять, находится ли еще в кошмаре или уже вернулся в реальность. Простыня пропиталась холодным потом, отчего тело дрожало, как в лихорадке. На горле до сих пор ощущались ледяные пальцы, они сжимались все сильнее и сильнее, не давая сделать вдох: невидимый мучитель давил демоническим кулаком ему на грудь. В глазах потемнело, Глишич двигал ими туда-сюда, но не мог разглядеть никого осязаемого.

Прийти в себя помог монотонный и равномерный стук колес поезда. Глишич осознал, что находится в купе «Восточного экспресса», а не в своей комнате в «Национале».

Он лег на спину и лежал неподвижно, не сводя в полумраке глаз с потолка. Чтобы восстановить дыхание, понадобилось несколько минут, за это время Глишич постепенно привык к темноте, разглядел очертания мебели, оценил размеры купе, в котором предстояло находиться весь путь до Кале. Вот только осадок от кошмара никак не исчезал.

Однажды Глишич читал заявление одной из пациенток Арнаута Павле, с которой произошло что-то похожее на то, что он только что испытал: женщина около полуночи вскочила с постели с жутким криком, страхом и трепетом и сказала, что ее душит вампир. Спустя три дня она умерла. Глишич посчитал тогда, что женщину преследовали галлюцинации, вызванные инфекционным заболеванием, похожим на бешенство. Несчастная подверглась нападению исключительно на духовном уровне, ведь так называемые вампиры, погребенные глубоко под землей, физически не могут покинуть свои могилы.

Глишич не поддался суевериям, не воспринял произошедшее с ним только что как сверхъестественное. В этом мире и без того происходит много странных событий, которые сложно объяснить с точки зрения здравого смысла. Он встал, сбросил одеяло с кровати, чтобы дать простыне просохнуть от пота, и подошел к окну, решив остаться в неведении, как узник, искупивший первородный грех в тюрьме.

Отдернув занавеску, он уставился в темноту, которая простиралась, насколько хватало глаз. В такой тьме могло скрываться все что угодно, но писатель верил, что люди слишком легко поддаются суевериям именно в ночи. Как только возникает что-то, что не получается объяснить логикой, мы склонны уступать домыслам. Страх и воображение – это супруги, идеально дополняющие друг друга на брачном ложе ужаса. Нынешнее путешествие и без того окутывали мистика и множество неизвестных. Если поддаться суевериям и сбиться с пути благоразумия, возрастет вероятность попасть в ловушку собственного воображения. Глишич этого не сделал, когда ловил Савановича, и не допустит этого сейчас.

Поезд замедлил ход.

Сначала это было едва заметное снижение скорости, едва уловимое изменение усыпляющего ритма колес и покачивания вагонов. Затем сквозь темноту с головы состава прозвучал пронзительный предупреждающий свист. Потрясенный мрачными воспоминаниями, Глишич опустил окно, и из кромешной тьмы донеслись порыв холодного ночного ветра и запах дыма со смолой.

Заскрипели тормоза, состав тряхнуло – писателя по инерции толкнуло вперед, он впечатался в деревянные панели купе, ударился головой о латунное украшение над умывальником. Пока поезд скользил по рельсам со страшным скрежетом металла о металл, Глишич одной рукой держался, другой ощупывал лоб, где, казалось, уже росла шишка. Пальцы оказались сухими, крови не было, значит, не порезался – это хорошо.

Поезд наконец остановился, вздрогнул и, выпустив пар, затих. Неуверенно стоя на ногах, писатель подошел к опущенному окну, высунул голову и, прищурившись, осмотрел состав, но ни справа, ни слева ничего не увидел.

Из коридора донеслись взволнованные голоса и топот.

Глишич подскочил к двери купе, открыл ее. В коридоре, освещенном тусклыми керосиновыми лампами, он увидел сонного стюарда в рваной ливрее, тот стучал в каждое купе и на нескольких языках просил пассажиров сохранять спокойствие и не выходить в коридор.

– Что случилось? Где мы? – спросил Глишич по-французски.

Стюард неуверенно посмотрел на него, весь бледный, но с покрасневшими щеками.

– Где-то между Козиной и Триестом. Раз мы остановились, значит, перед поездом есть какое-то препятствие. И это, в свою очередь, может значить… – Стюард на мгновение замолчал, а губы его беззвучно шевельнулись.

– Значить что? – поторопил его Глишич.

Стюард сглотнул, показалось, что у него не хватило смелости снова заговорить.

– Это может означать, что мы… подверглись нападению.

У писателя расширились глаза, и стюард, заметив это, поспешил его успокоить:

– Но не волнуйтесь, месье, мы обучены действовать в таких ситуациях. Пожалуйста, вернитесь в купе и не покидайте его. Наша охрана готова справиться с любой угрозой.

Он сказал это настолько твердо, что Глишич на мгновение поверил.

Из соседнего купе высунулась голова взволнованной пожилой женщины, стюард взмахнул руками, обращаясь к ней одновременно с мольбой и предупреждением. Женщина ничего не ответила, молча закрыла дверь, и стюард продолжил обход. Глишич вернулся в купе, прижался лбом к холодному дверному косяку и вслушался в приглушенные голоса пассажиров: вопрошающие, обеспокоенные, с нарастающим страхом.

С конца поезда, где находился почтовый вагон с ценностями, раздался тихий хлопок, почти незаметный, но писатель понял, что это был выстрел. За ним последовали другие, и ночь превратилась в кошмар.

Глишичу повезло, он никогда не был на войне: накануне битвы с турками в 1876 году указом министра иностранных дел его перевели на работу в пресс-бюро, а в следующем году директор Государственной типографии выдвинул его на должность редактора сербской газеты (потому что, по его словам, администрация не могла порекомендовать на эту должность никого, кроме него). Для недавнего неудачного похода Милана против нового болгарского государства писатель оказался староват и крупноват, чтобы надеть шинель и взять винтовку. Глишич никогда не был в окопе, прячась от свистящих пуль в шлеме на голове, он не видел зарева разрывов пушечных снарядов, но все же предполагал, что война выглядела примерно так. Вспышки в темноте, свист пуль, приглушенные крики испуганных пассажиров, запертых в купе, и тяжелый грохот сверху – должно быть, это стреляла шестиствольная пушка. Все звуки превратились в шумную симфонию насилия, Глишич лег на кровать, прижался щекой к подушке и уставился сквозь открытое окно в темноту, которую то и дело прорезали вспышки молний от выстрелов. Пули вонзались в листовой металл наружных стен вагона, а где-то ближе к паровозу захватчики уже разбивали оконные стекла.

Стокер ошибся: бандиты в этой суровой стране без колебаний нападали на поезд, как бы он ни был защищен.

Все стихло так же внезапно, как и началось. Воздух заполнили другие звуки: стоны из темноты снаружи – видимо, кто-то из нападавших оказался ранен; пронзительные крики приказов поездной бригады, приглушенные деревом стен и металлом в крыше вагона. В ближайшем купе кто-то скулил от ужаса – возможно, это та дама с седыми волосами, которой стюард не позволил выйти в коридор.

Затем, прежде чем невидимые нападающие снова выстрелят, писатель выглянул в окно: в темноте заплясал свет фонарей; было слышно, как кто-то пробирался мимо состава по камням и гравию, проходя мимо его купе. Он смог даже разобрать голоса. Два или три. Один говорил на… итальянском? Другой ответил на языке, который Глишич смог понять только частично: «Вагон SE3. Купе семь! Он там!»

Раздался новый залп от нападавших, в ответ загрохотал пулемет «Восточного экспресса». Но грабители охотились не за сейфом багажного вагона и не за богатствами пассажиров. Им нужен был конкретный пассажир.

Он.

Глишич подтянулся ближе к окну и выглянул из-за нижней рамы. От фонаря в руках темной фигуры исходил колеблющийся свет, человек пробирался вдоль вагона, за ним следовало еще двое. Они добрались до двери, о чем-то переговариваясь. Глишич не смог ничего разобрать из-за выстрелов, грохота и испуганных криков, доносящихся из закрытых купе. В свете фонаря он увидел, как один из бандитов что-то подхватил и начал выламывать дверь.

Эти люди пришли за ним. И за тем, что у него лежало во внутреннем кармане пиджака.

Снова проклиная себя за то, что оставил обрез в багаже, Глишич подбежал к двери, открыл ее, выглянул в коридор, осмотрелся. Слева, где трое нападавших выламывали дверь, никого не было, а вот справа, в самом конце, стюард стоял возле открытого люка и смотрел вверх, держась одной рукой за металлическую лестницу. Во второй он сжимал пистолет.

– Эй! – крикнул Глишич, чтобы привлечь внимание.

Стюард повернул к нему голову, нахмурился и сердито жестом велел вернуться в купе. Глишич крикнул снова, отчаянно замахал руками. Возмущенный неподобающим поведением пассажира, стюард спустился с лестницы, чтобы сделать выговор, но быстро понял, что растрепанный, длинноволосый бородатый мужчина указывал на что-то в другом конце вагона.

Желтый свет фонаря пробился через сломанную дверь, и преступники ворвались внутрь. Стюард широко раскрыл глаза, побледнел и опустился на колени, как учили на тренировке, глубоко вздохнул и направил пистолет, сжав его для удобства двумя руками.

Два выстрела слились в один. Ближайший нападавший дернулся влево, Глишич заметил, как споткнулась темная фигура, упала и выронила фонарь. Масло вылилось из него и потекло по вагону, поджигая ковер. В свете огня выражение лица стюарда уже не было смесью страха и недоумения: его взгляд выражал удовлетворение от точного выстрела, а губы растянулись в улыбке. Вот только из уголка их потекла и струйка крови.

Стюарда повело в сторону, только стенка вагона не дала упасть на пол. Он раскинул руки, пистолет выпал. Темное пятно растеклось на груди, но он продолжал улыбаться нападающим, которые тяжелыми шагами шли по коридору.

Глишич захлопнул дверь купе, запер и посмотрел на нее словно зверь в клетке. За ним пришли вооруженные грабители, а ему нечем защищаться.

Голоса слышались уже у самой двери. Кулаки ударили в дерево, латунные дверные ручки затряслись. Звуки боя снаружи отошли на второй план. Мир заполнили крики охотников, радующихся тому, что загнали добычу в ловушку, и запах дыма от горящего ковра в коридоре.

Раздался выстрел, и латунная ручка почти выскочила из двери. От следующего удара ручка влетела в купе вместе с остатками замка.

Писатель прижался спиной к стене, взгляд упал на журнальный столик, где он выпивал, перед тем как заснуть, – на нем чудом осталась бутылка бренди, полная на три четверти. Глишич схватил ее за горлышко, когда дверь купе вылетела и внутрь с ревом ворвался бородатый мужчина в шерстяной шапке и с пистолетом в руке.

Замахнувшись, насколько позволяли размеры купе, писатель изо всех сил ударил бандита бутылкой прямо между глубоко посаженных глаз. Треск стекла и хруст костей дополнились брызгами бренди в глаза. Нападавший выдохнул – «Уфф» – и отшатнулся, сбивая с ног следующего за ним товарища, заверещал от боли, когда глаза залило алкоголем. Рука с пистолетом опустилась, как и рука Глишича с остатками бутылки, но писатель быстро сориентировался и вонзил острые края нападающему в шею.

Мужчина упал навзничь, а его спутник отскочил, чтобы падающее тело не увлекло его за собой. Раненый тяжело врезался в противоположную стену вагона и медленно сполз вниз, из гортани его ритмично вытекала струя крови.

Глишич отступил в купе, второй грабитель перешагнул через товарища и подошел вплотную к двери. В руке он держал лом, которым вскрывал вагон, а на поясе висело оружие, похожее на «паркер».

Злоумышленник посмотрел на окровавленные осколки бутылки, которые писатель беспомощно сжимал в кулаке, и ухмыльнулся. У него отсутствовало три зуба сверху, а снизу блестело два золотых. Он бесконечно медленно приставил двустволку к груди Глишича, улыбнулся шире, подмигнул, словно они с писателем разделяли большую, страшную тайну, и пошевелил пальцем вокруг спускового крючка.

Выстрел получился необычно глухим – совсем не таким, как можно было ожидать от такого оружия. Глишич в замешательстве посмотрел на свою грудь, на грабителя и увидел, что его глаза закатились и он начал заваливаться в сторону. Винтовка, ствол которой не дымился, выпала из рук, грабитель рухнул мешком за ней следом с огромной дырой в правом виске.

Писатель осторожно подошел к двери и выглянул. Слева мужчина в униформе с эмблемой «Международной компании вагоновожатых» тушил пламя в коридоре из огнетушителя. Позади него, с еще дымящимся револьвером, направленным в потолок вагона, стоял Брэм Стокер, в брюках, тапочках и ночной рубашке.

– Разве я не говорил тебе, Глишич? – воскликнул он, не в силах скрыть дрожь в голосе. – В человека я выстрелить не смогу, а вот в нечеловека – легко!

Вскоре все закончилось.

Противостояние длилось не больше пяти-шести минут. Невидимые нападавшие отступили в ночь, на всякий случай произведя еще несколько выстрелов по поезду, все с большего и большего расстояния. Сотрудники компании прошлись по составу, осмотрели повреждения и проверили, есть ли раненые. Единственными пострадавшими оказались молодой стюард в вагоне Глишича и трое ворвавшихся к нему грабителей.

Пока сотрудники компании и добровольцы из пассажиров совместно убирали бревна с рельсов – препятствие, которое машинист вовремя заметил и успел остановить поезд, – Глишич сидел в вагоне-ресторане, завернутый в плотное одеяло, с чашкой горячего глинтвейна в руках. Он не мог сдержать дрожь под обеспокоенным взглядом Стокера, хотя понимал, что это из-за шока, ведь его жизнь недавно висела на волоске.

– Мистер Лакан, начальник поезда, – Стокер старался, чтобы его голос звучал успокаивающе, несмотря на то, что сам явно чувствовал последствия чудовищных событий, в которых принял участие, – говорит, что примерно через час мы доберемся до Триеста, как только дорогу расчистят… Там нас обследуют врачи, а поврежденные вагоны заменят на запасные.

Писатель молча кивнул, Стокер же посмотрел ему в глаза.

– Скажите что-нибудь, господин Глишич! Вы меня пугаете.

Вместо ответа тот покачал головой и сделал глоток вина. По венам разлились сладость и жар, а дрожь начала отступать.

– Со мной все будет в порядке, Стокер. – Глишич окинул собеседника взглядом, впервые с тех пор, как все закончилось. – Я обязан вам жизнью.

Стокер откинулся на спинку стула.

– Нет, Глишич… Уверен, вы бы справились и с тем негодяем, и с любым другим, кто посмел бы ворваться в ваше купе. На самом деле, я поражаюсь, как вам удалось продержаться столько, будучи… безоружным.

Глишич поднял руку, заставляя Стокера замолчать, и снова покачал головой.

– Я думал, что все кончено, Брэм.

Ирландец улыбнулся, когда его назвали по имени.

– Но как вы оказались в моем вагоне? – спросил писатель после минутного молчания.

Стокер сделал глоток виски, который вместе с вином принес официант.

– У нас с Флоренс купе в соседнем вагоне. Когда со всех сторон раздалась стрельба… Мы подчинились приказу стюарда не выходить. На всякий случай я держал револьвер наготове. И тут наш стюард заметил пламя в окне вашего вагона и закричал, что есть опасность возгорания. Я приказал Флоренс оставаться внутри и последовал за стюардом, чтобы помочь ему. Он захватил огнетушитель, но когда мы вошли в коридор, все предстало в ином свете: дверь вагона выломали, она висела на одной из петель, а впереди сквозь отблески пламени у вашего купе стоял грабитель с винтовкой. Дальше… Дальше ничего не помню. Знаю, что уроки с Оскаром не прошли даром: я прицелился, выстрелил… Но как будто это был не я. Не я, а кто-то другой, понимаете?

– О, да, – кивнул Глишич. – Очень даже понимаю.

Стокер мгновение помолчал, прежде чем неуверенно спросить:

– Вы это делаете не в первый раз? Вы раньше…

– Убивал ли я? Нет, мой дорогой Брэм. К счастью, это не так.

Повисшую тишину нарушил Стокер, спросив то, что его волновало:

– И как… Как вы надеетесь с этим смириться?

Глишич посмотрел на собеседника.

– Такие люди, как вы или я, Брэм… Не смогут смириться с подобным. Извините, что приходится говорить вам это, но так оно и есть.

Словно пытаясь свыкнуться с этой мыслью, ирландец опустил голову и невольно дернул ею в сторону, будто не хотел, чтобы услышанное оказалось правдой.

– Начальник поезда сказал, – Стокер поднял глаза и допил свой напиток, – что на нас, скорее всего, напал клан Коларич… Клан грабителей, чьи злодеяния уходят корнями в прошлое. Они родом из Пулы, их отец матерый преступник, мать еще хуже. Один из них, некий Джованни, или Иван, как его здесь называют, авантюрист. Он побывал в Миссури, на Аляске, в Америке сражался за Юг. Пару лет назад вернулся на эти берега, и с тех пор нападения на поезда участились. Так что…

– Получается, вы были совершенно правы, дорогой Брэм, когда сделали такое предположение за обедом.

– Извините, господин Глишич? – раздалось по-французски.

Писатель отвел взгляд от собеседника и увидел стюарда из вагона Стокера, который тушил огонь.

– Да?

– Это… Мы организовали для вас купе, где вы сможете отдохнуть, пока мы не прибудем на вокзал в Триесте. Пройдемте со мной…

Глишич вздохнул, встал и взял графин с горячительным.

– Вам следует вернуться к Флоренс, – сказал он Стокеру. – Бедная женщина, должно быть, на грани срыва, потому что вы не рядом с ней.

Ирландец улыбнулся и кивнул.

– Верно, господин Глишич.

– Милован, пожалуйста.

– Хорошо… Милован.

Писатель повернулся, чтобы уйти, но голос Стокера его остановил.

– Милован… Вы знаете, что эти убийцы искали в вашем купе?

– Не знаю, – прошептал Глишич с улыбкой и последовал за стюардом.

Стокер проводил писателя взглядом и еще долго смотрел на дверь вагона-ресторана. Но в конце концов взял у официанта бутылку и со вздохом отправился в свое купе.

На улице уже рассвело, атакованный поезд завывал и медленно приближался к заливу Триеста. Стюард принес вещи писателя во временное купе и оставил его отдыхать. Но Глишич понимал, что не сомкнет глаз. Он снял пиджак, вынул из внутреннего кармана записную книжку и бесконечно долго смотрел на нее, держа в руках, пока не заметил коричневые следы вокруг ногтя на большом пальце правой руки. Он тщательно вымыл руки, но все же не смог смыть всю кровь неизвестного грабителя.

Глишич попытался обдумать, как именно отнесся к смерти неизвестного человека, и понял, что внутри ничего не отозвалось: ни сожаления, ни угрызений совести, не возникло даже восторга от того, что избежал неминуемой смерти. Как будто судьбы всех людей изменились с той ночи, когда он столкнулся в «Национале» с тем существом, которому выстрелом оторвал руку. Поэтому сейчас один бандит умер от пули стюарда, а другой получил пулю в лоб из револьвера Стокера. Все эти люди казались воображаемыми. Нереальными персонажами из литературы или драмы, у которых нет скорбящих родственников, нет мечтающих о мести друзей, из-за их потери никто не расстроится. Даже в глубине души Глишич не смог найти к ним никакого сочувствия.

Так он себя чувствовал только один раз в жизни: когда последний раз смотрел в налитые кровью глаза Савы.

Глишич вздохнул, рассеянно провел рукой по лицу, погладил подбородок и развязал ленту записной книжки. Он давно должен был посмотреть на причину стольких зол вокруг себя, должен был отринуть все сомнения. На «Восточный экспресс» напали истрийские бандиты, они поставили под угрозу жизни пассажиров и железнодорожного персонала, чтобы завладеть тем, что Милан выиграл в казино. Получается, бандитов для этой затеи нанял тот же человек, который отправил убийцу в гостиничный номер Глишича.

Но почему?

Писатель собирался встретиться с Миятовичем в Лондоне, дождаться там человека, шантажирующего сербского короля, договориться об обмене записной книжки Леонардо на внебрачную дочь Милана. Но получается, что существует третья сторона – кто-то, кто хочет помешать этому обмену ради своих целей? Что за замысловатая игра происходит?

Мысли об этом показались тщетными и бесплодными. Но если узнать больше, если изучить записную книжку, которая привела к стольким несчастьям, то, вероятно, получится понять, что происходит.

Под свет керосиновой лампы, смешанный с лучами рассвета, Глишич осторожно развязал узел из почти окаменевшего шпагата, продетого через потрескавшуюся и почти бесцветную от времени кожу. Открыл записную книжку и полистал страницы, пристально изучая их, под монотонный стук колес и усыпляющее покачивание поезда.

Он уже заглядывал в блокнот на корабле, когда король доверил ему его, но тогда делал это поверхностно, не вникая в подробности, со слишком большим благоговением, не уделив записям достаточного внимания. Теперь на первой внутренней странице он увидел отпечатанный экслибрис владельца, проигравшего блокнот в покер. Выцветшие голубоватые чернила оказались смазаны, но Глишич разобрал имя: Леопольдо II. Он не знал истории Тосканы до объединения Италии и имел лишь самое общее представление о противоположных интересах Австрии и Франции в этой области, но ему казалось, что происхождение владельца записной книжки в то время не имело большого значения.

На следующей странице заголовок был написан тем же почерком, что и все остальные тексты: Libro titolato de strasformatione[10]. Запись датировалась июлем 1505 года – в это же время Леонардо начал работу над «Битвой при Ангиари» в Палаццо делла Синьория. Заметки касались измерения твердых тел и проблем изменения формы, связанных с изменениями объема. Глишич листал записную книжку, порой останавливаясь на набросках, формулах и перевернутом тексте, и поражался уму, который почти четыре столетия назад был способен так аналитически видеть мир и объяснять его себе и другим.

После неудачных попыток прочитать перевернутый текст – даже приложив страницы к зеркалу – Глишич, нахмурившись, смотрел на тонкие линии на устаревшем итальянском языке и чувствовал, как внимание ослабевает и становится все труднее сосредоточиться. Он хотел понять, в чем важность этой вещи, что стала причиной похищения девушки голубых кровей и гибели стольких людей, но ему определенно не хватало знаний о науках, о которых Леонардо вел речь в записной книжке. Возможно, Миятович расскажет об этом подробнее или найдет эксперта в Лондоне, который прольет больше света на эту тайну.

Во второй половине записной книжки Глишич наткнулся на страницу, которая разительно отличалась от других, до нее он так и не добрался в ту ночь на корабле с Миланом.

Бумага выглядела такой же старой, ветхой, ломкой. Но на ней не было обычных фрагментов, написанных рукой да Винчи, с объяснениями того, как вода течет по руслу реки или преломляется свет через хрусталь, не было эскизов, изображающих эти чудеса, или карикатур на гротескные мужские лица, которые любил рисовать маэстро эпохи Возрождения. Страницу заполнили вертикальные ряды символов, которые писателю оказались знакомы. Это были знаки, составленные из коротких и длинных линий, соединенных под разными углами в нечто, напоминающее руны. Глишич вздрогнул, провел ладонью по странице, тыльной стороной той же руки расправил следующую перевернутую страницу – совершенно пустую, если не считать подписи: буквы «М», написанной рукой Леонардо.

Глишич откинулся на спинку сиденья, не отрывая глаз от записной книжки. Он лихорадочно копался в памяти, чтобы вспомнить, откуда знал некоторые из этих символов. И вспомнил. Лет шесть-семь назад он был членом государственной комиссии, которая утверждала средства на археологические исследования на территории недавно провозглашенного королевства, и одним из предложений, принятых комиссией, было проведение раскопок на холме Ага над Дунаем на самом выезде из Гроцки. Инициаторы – сербское археологическое общество – передали комиссии для осмотра несколько раскопанных на том месте плит, принадлежащих, по словам ученых, древнеславянскому поселению, под которым находились более глубокие, более древние слои с остатками винчанской[11] культуры. На тех табличках оказались выгравированы символы, напоминающие лапы сороки с пальцами, направленными вверх – в значении «Мир» – или вниз – в значении «Чернобог». Руна «Перун» напоминала кириллическую букву «П», а ее противоположность – «Рок» – букву «Ж». Некоторые символы Глишич не узнал или до этого никогда не видел. Они были аккуратно написаны в семь столбцов сверху донизу страницы, без каких-либо примечаний или толкований на почти отсутствующих полях.

Писатель мог только догадываться, о чем шла речь на пустой странице с буквой «М».

Во второй тетради флорентийского дублета, у Микеланджело, наверняка была похожая по содержанию страница, которая дополняла записную книжку Леонардо и составляла с ней единое целое.

Это означало бы, что два мастера – старший и младший – за тот короткий период, пока работали практически вплотную во Флоренции, поделились информацией, написанной старославянскими рунами, скорее всего скопированными с реликвии, которую сербские археологи нашли возле холма Ага.

Но как эти двое нашли реликвию? И что их записи означали? Может ли эта разъединенная древняя запись стоить преступлений, похищений и убийств?

Поиски ответов только рождали новые вопросы, Глишич понял, что зашел в тупик. Он еще раз пролистал страницы до конца, но не заметил больше ничего необычного. Когда «Восточный экспресс» медленно подъехал к вокзалу Триеста под суровым зимним солнцем, писатель закрыл блокнот, застегнул зажим, туго замотал ленту и вернул ветхую книжку во внутренний карман пиджака. И осознал, что голоден как волк.

То, что было дальше, Глишич наблюдал со стороны, словно все происходило не с ним. В Триесте заменили два вагона, наиболее поврежденные от обстрела. Глишич, Стокер и начальник поезда выступили с заявлениями в префектуре. Трупы забрали, полицейские официально извинились за неудобства, а префект торжественно пообещал, что итальянское государство обязательно пресечет эту непростительную преступную практику на железных дорогах, находящихся под его юрисдикцией.

Писателя это не волновало. Он просто хотел отправиться в путь как можно скорее. Его желание исполнилось на следующий день: «Восточный экспресс» тронулся в сторону Кале – последней остановки в его путешествии по континенту. После нее пассажиры пересекли Ла-Манш на пароме, сквозь высокие серые волны, под порывами холодного океанского ветра, а в Дувре сели в отведенные для них купе в поезде «Золотая Стрела», который доставил их на вокзал Виктория в Лондоне.

Все это время Глишич избегал встреч с другими людьми, даже со Стокером. Он был обязан ему жизнью, но не хотел и не мог объяснить, почему ирландскому писателю и джентльмену пришлось своей рукой лишить жизни другого человека.

Когда поезд наконец остановился на станции, писателя переполнили впечатления: множество путей проходили под огромным сооружением с железными опорами и высокими конструкциями крыш над кирпичными платформами, окутанные паром от локомотивов сновали пассажиры, торговцы, носильщики. Но он взял себя в руки, увидев Стокера с женой перед ступеньками вагона, где они наблюдали за погрузкой чемоданов и сумок на деревянную тележку с двумя большими колесами, и счел своим долгом вежливо попрощаться с супругами. Глишич вручил талон на багаж дежурному по составу, который тут же приказал носильщикам принести чемодан, взял сумку и направился к элегантной паре.

Стокер увидел приближение писателя и слегка выпрямился, его и без того румяные щеки приобрели еще более темный оттенок красного.

«Возможно, он никогда не простит мне всего, что произошло, но что сделано, то сделано, и ни ему, ни мне от этого не уйти. Мы связаны пролитой кровью, и эту связь невозможно ни разорвать, ни смыть».

– Брэм. – Глишич улыбнулся. – Мисс Флоренс.

Она протянула руку в перчатке, писатель наклонился, коснулся губами мягкой оленьей кожи, протянул правую руку Стокеру, крепко сжал ее.

– Еще раз спасибо за все, друг мой.

– Не за что, люди должны помогать друг другу в беде, верно?

– Глишич, – сказала Флоренс. – Не забудьте о нашем приглашении!

– Да, да, обязательно! Вы должны приехать в «Лицеум» и посетить наш дом, как только мы немного оправимся от этого долгого путешествия, – добавил Стокер.

– Я… не хотел бы навязываться…

Ирландец оживленно покачал головой.

– Ерунда, мой друг! Мы будем рады видеть вас в любое время.

Глишич склонил голову, приподняв шляпу, и отпустил руку Стокера.

– Как только я устроюсь и пойму, какие обязанности меня ждут в ближайшие дни, сразу отправлю сообщение, когда смогу вас навестить. Я искренне благодарен вам за дружеское приглашение.

– Я открою бутылку бренди, которая только и ждет, чтобы ее выпили, – с улыбкой подмигнул Стокер.

Мужчины кивнули друг другу, и Стокеры направились по платформе к выходу с вокзала, а за ними последовали носильщики с багажом.

Писатель проводил чету взглядом, выпрямился, глубоко вдохнул лондонский воздух, так непохожий на континентальный – более теплый, влажный, насыщенный запахом угольного дыма.

Пора найти Миятовича.

Глишич оглянулся на носильщика, который терпеливо ждал, посмотрел на главное здание вокзала и увидел знакомую фигуру с густыми ухоженными усами и аристократической бородой.

– Ну здравствуй, Глишич, мать твою, – сказал мужчина по-сербски и тепло улыбнулся, надув круглые щеки под живыми умными глазами. – Устал от поездов и вокзалов?

– Добрый день, господин Миятович. – Глишич расплылся в ответной улыбке.

– Добро пожаловать в столицу империи, где солнце никогда не заходит!

– Рад встрече, Чедомиль. Рад встрече…