В январе 1879 года Белград сковал лед. Мороз затянулся и не унимался ни на миг, несмотря на яркое солнце. Оно время от времени выглядывало из-за туч и тут же пряталось за ними обратно, словно Всевышний может упрекнуть его за злорадство. Если человек задерживался на улице больше десяти минут, иней налипал на усы, бороду, и бедолага начинал напоминать существо из заснеженных гор, о которых рассказывали в страшных историях у камина.

Даже Дунай замерз, и по нему можно было передвигаться так же, как по дорогам вокруг Белграда. Многие чуть ли не душу отдавали контрабандистам за поставки из Австро-Венгрии в Сербию. Помимо контрабандистов, на лед вышли и волки. Зверь голодал в лесу и нацелился на домашний скот, поэтому фермерам пришлось изо всех сил защищать свою живность от нападений.

В те дни так и хотелось укутаться одеялами и проснуться ближе к весне, когда холод пройдет.

Глишич спешно закрыл входную дверь съемной квартиры, будто захлопнул перед лицом преследователя, который шел за ним по пятам. Фыркнул, потер руки и отправился на кухню, вытряхнул угли из печи в зольник под камином, чтобы выбросить их в металлическое ведро на маленькой террасе. Вернувшись в комнату, он увидел на деревянном полу лист бумаги, который не заметил, когда пришел. Вероятно, кто-то подсунул записку под дверь, пока он был в типографии. Глишич взял сложенный наполовину листок и прочитал.

«Уважаемый господин Глишич,

Ваш друг Таса Миленкович смиренно просит о встрече в “Дарданеллах” сегодня в восемь вечера для весьма конфиденциальной беседы».

Глишич перечитал сообщение несколько раз. Он слышал, что Таса недавно вернулся из России, куда ездил по секретным делам, но что это за секретные дела, он понятия не имел, поэтому предпочел не задаваться вопросами, на которые все равно не получит ответов. Чего же от него хотел Миленкович? И только ли от него? Возможно, такое же сообщение получил кто-то еще. Не связано ли это с тем, что Глишич работал корректором в Государственной типографии, где в прошлом году сменил своего великого предшественника, покойного Джуру Якшича? Незадолго до этого, зимой 1878 года, по просьбе российского правительства председатель министерства Йован Ристич предоставил в распоряжение посольства Тасу Миленковича, поэтому тот отправился в Россию как международный чиновник.

Глишич открыл дверцу печи, засунул несколько поленьев, подложив под них промасленную ткань, чтобы дрова легче занялись. Чиркнул спичкой, бросил ее внутрь и закрыл дверцу. Не раздеваясь, лег на кровать. Под треск поленьев задумался о загадочном послании Тасы, пока комната не прогрелась и его не сморил сон.

Он проснулся, когда в камине прогорели дрова. Ледяной сквозняк тянулся от окна, как дыхание злого духа над хладным телом, упиваясь тем, что сможет забрать жертву без усилий, пока никто другой не опередил. Глишич снова забыл купить шпаклевку и заделать дыры в оконных откосах. Завтра нужно обязательно это исправить, иначе придется передвинуть кровать и найти место в комнате, которое не будет так продуваться. Правда, сказать это было легче, чем сделать. В маленькой комнате с трудом уместились еще два предмета мебели: огромный шкаф, который не сдвинуть с места в одиночку, и стол, за которым Глишич и ел, и писал. Стол примыкал к стене, полной влаги, запаха плесени и гнили.

Глишич поднялся с кровати, опустил ноги на пол, нащупал сначала одну, затем другую тапку. Встал. Вытянув руки, нашел стол, газовую лампу. Полез в карман брюк, достал спички. Снял стеклянный шар, чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю лампы.

По комнате затанцевали тени. Свет развеял и страхи, и сомнения. Как и тысячи лет назад, люди все еще боялись темноты. Люди и тьма никогда не подружатся – ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

Глишич налил воду из кувшина в металлический таз, умылся, подстриг бороду. Показался себе ухоженным, как женатый человек, о котором заботится супруга, не позволяя выглядеть словно бродяга.

Ему бы давно остепениться. Но когда он видел, как один из его женатых друзей проводил время в таверне до глубокой ночи, задавался вопросом: зачем тот женился, если таверна оказалась для него дороже собственного дома? Какие есть плюсы, за исключением продолжения рода и теплого тела рядом с тобой в постели? Есть с кем поговорить, когда возвращаешься домой, есть с кем поесть или поделиться удачей и радостью?

Посмотрев на часы на цепочке, Глишич понял, что пришло время встретиться с Тасой. Лучше поторопиться.

«Дарданеллы» выходили на Театральную площадь, широким фасадом смотрели на Обиличев-Венац, а узкой частью – на улицу Васина. Внутри располагалась таверна, а здание принадлежало господину Косте Ивковичу, отцу известного белградского врача и политика Момчило Ивковича. Таверну арендовал некто Коста, бывший пекарь из Палилулы, в ней собирались бакалейщики, мелкие торговцы и патрульные. А когда ее отремонтировал трактирщик Мита Ристич, известный как Чира, таверна начала процветать. После постройки Национального театра в 1869 году актеры стали посещать «Дарданеллы» не только до и после репетиций и спектаклей, но и в перерывах между действиями. Сообщество актеров привлекло к этому месту и остальной свет, в первую очередь писателей, затем «толкователей» повседневной политики и других граждан.

Глишич открыл дверь таверны – в лицо ударил влажный, теплый воздух, наполненный табачным дымом. На улице третий день стоял сильный мороз, ветер разгонял даже немногочисленных прохожих, по пути сюда писатель встретил лишь несколько невезучих людей, оказавшихся под открытым небом с неизвестно какой целью. Несмотря на это, бо́льшая часть столиков оказалась занята и за ними велись оживленные разговоры.

Новоприбывший гость проскользнул между столами, мимо расположенной посреди комнаты жестяной печки, в которую гости сами подкладывали дрова по мере необходимости. От печи по всему потолку шел ряд труб, они также обогревали помещение. Глишич пробрался к одному из столиков у стены, кивнул в знак приветствия и рухнул на стул рядом с Лазой Лазаревичем, который пил кофе.

– Боже мой, Милован, – выдохнул тот, встретив взгляд исподлобья.

– Если бы я мог, то растопил бы снег снаружи и позволил солнцу согреть наши кости. – Глишич погладил густую бороду, которая успела покрыться инеем, и вытер влажную ладонь салфеткой.

– Всему свое время. Представь, какую зиму пережил наш Таса в России, и тебе станет легче.

– Ты тоже получил сообщение, не так ли? – Глишич догадался, что друг выяснял, не из-за приглашения ли Тасы пришел писатель.

– Да, – Лаза кивнул. – Сегодня кто-то подсунул мне под дверь записку с приглашением встретиться с Тасой здесь после восьми. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Нет, ей-богу. Я получил такое же сообщение, и все. Больше ничего. Может, тебе известно, по какому делу Таса посещал императора?

Собеседник покачал головой.

– Я не видел его и не слышал о нем с тех пор, как он вернулся, а прошло уже около месяца.

Глишич пожал плечами.

– Н-да, сучья высокая политика, как всегда слишком много секретов.

За соседним столом сидели люди из богемы – один из них с интересом уставился на друзей. Лазаревич потянул Милована за рукав, намекая придвинуться ближе.

– Будь осторожен с тем, что говоришь. За нами наблюдают.

Глишич без всякого колебания повернулся и посмотрел на человека, о котором шла речь, тот неуклюже отвел взгляд.

– Что такое, стукачи? Для вас это игра?

Лазаревич потянул друга за руку.

– Прекрати, Милован…

– Прекратить что? Мне надоели местные ястребы, которые вечно заглядывают тебе через плечо, оценивают твои слова, а потом бегут в полицию, чтобы донести все, что ты сказал!

Сербия была полна лжесвидетелей и доносчиков. Таса лично посоветовал сторониться таких людей. Рассказывал, что они появляются в полицейском участке вечером, когда сотрудники расходятся по домам. Заходят, как смиренные люди, будто их тяготит информация, а выходят с улыбкой и приподнятой головой. Они облегчают душу, плетут клевету на промахи оппозиционеров, как честные и преданные стране люди. Они работают на правительство. У них нет морали и веры в Бога. Таких следует остерегаться больше, чем врагов. Враг охотится на твою голову, а этот стервятник прикидывается другом, но только и ждет, что ты повернешься к нему спиной, чтобы всадить нож в виде клеветы.

К столику подошел Таса Миленкович.

– Доброго вечера. Я переживал, что мороз заставит вас передумать и остаться в тепле.

Лаза и Милован встали, обняли друга, а когда мужчина за соседним столиком увидел, кто это, он быстро ретировался, покинув столик. Его спутники последовали мудрому примеру.

– Были какие-то проблемы? – Таса проводил взглядом людей, которые уже надевали пальто.

– Нет, – сказал Милован. – Наверное, мужчины спешат домой, чтобы жены не встретили их со скалкой.

– Ну, Милован, – прыснул Лаза, – не все женщины такие.

– Легко тебе говорить, Лазаревич. Ты скоро вернешься в Берлин, чтобы закончить медицинское образование, и сможешь там выбрать женщину себе по душе.

Таса сел за стол, подошел официант и поставил перед мужчинами три рюмки бренди.

– Только сегодня привезли, приятного отдыха. – Официант улыбнулся в усы.

– Ну, если так. – Милован выпил первым. От бренди жар разлился по венам, заставляя покраснеть щеки. – Ей-богу, хорошо!

Официант удовлетворенно поклонился и ушел. Трое друзей заговорщически наклонились к середине стола, почти соприкасаясь головами.

– То, что я собираюсь вам рассказать, держится в строжайшем секрете, – начал Таса. – Я попрошу вас не рассказывать об этом даже самым близким, потому что журналисты только и ждут, чтобы поместить это на первые полосы.

Глишич фыркнул и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Им только дай – эти бумагомаратели, выдающие себя за журналистов, любую шумиху поднимут.

– Какова страна, такова и пресса, – добавил Лаза.

– Страна у нас не самая плохая, и лучше у нас нет. Но люди, люди – это отдельная история, – вздохнул Таса. – Многие из нас – язычники, поэтому мы не верим в Божью кару.

– Кому как не тебе это знать, – фыркнул Милован, – они все проходят через ваши кутузки.

– Я не говорю о преступниках и осужденных. Я имею в виду тех, кто не попадет в руки закона, а их очень много. Каждый деревенский кмет[9] возомнил себя богом, поэтому бьет людей, чтобы снискать расположение властей. Но я хочу поговорить о другом. – Таса оглянулся, посмотрел на гостей в таверне и склонился еще ближе к друзьям. – По всей Сербии какой-то кровопийца лишает людей головы, а мы топчемся на месте и не можем к нему даже приблизиться, не говоря о том, чтобы его поймать.

– И как давно это происходит? – прищурился вечно прагматичный Лаза.

– Не спрашивай, – Таса будто смутился и даже застыдился. – Все началось весной 1874 года.

– Он что, не оставил никаких следов за все это время? – удивился Глишич.

– Дело не в этом, дело в том… Похоже, что мы имеем дело с… неупокоенным. С вампиром.

Уже пятый год дьявольская чума наводит ужас на деревни вдоль и поперек трех границ: Баина-Башта, Косьерич и Валево. Каждый год повторяется одна и та же история – как только акация распускает бутоны, появляется он – Зарожский Кровопийца.

Свое имя он получил в честь первого случая (о котором писали сначала в местных газетах, а потом и в Белграде), когда в апреле 1874 года высосал всю кровь у двадцатилетнего мельника, который перемалывал муку в мельнице недалеко от деревни Зарожье. Историю ту поведали серьезные люди, поэтому слухам поверили.

Утром фермер Пурко нашел мельника подвешенным к потолку за ноги. Пурко на рассвете отправился на мельницу молоть зерно во славу Благовещения и хотел попросить об этом молодого мельника, парнишку Страхинью, сбежавшего от барина Живана из Овчины. Тот влюбился в Радойку – дочь Живана, и, ей-богу, она испытывала к нему те же чувства. Но отец воспротивился, кричал на дочь, угрожал, сказал, что если еще раз увидит ее со Страхиньей, то пристрелит ухажера. Живан слыл жестоким человеком, и его гнева следовало опасаться, поэтому Радойка и Страхинья отнеслись к его словам серьезно.

– Беги, пока ноги смогут нести. Отец застрелит тебя, если еще раз здесь увидит, – сказала Радойка возлюбленному.

И он внял ее просьбе, не стал больше мучить ни ее, ни себя, решил уйти как можно дальше от Радойки, Живана и Овчины.

– Если я не смогу получить тебя от Живана в жены, то уж лучше мне уйти и прекратить страдания.

Страхинья покинул Овчину, но не продвинулся дальше Зарожья, где его умоляли остаться мельником и пообещали помочь украсть Радойку у Живана. Дважды предлагать парню не пришлось, он согласился, не догадываясь на что. Не знал, что выпадет на его бедную голову.

В то утро Пурко несколько раз постучал в дверь.

– Вставай, Страхинья, – крикнул он, поглаживая усы левой рукой. – Мне надо молоть зерно на Благовещение.

Мельник не ответил.

«Вот же какой ленивый!» – Пурко еще раз ударил кулаком по трухлявому дереву.

Ответа вновь не последовало, раздосадованный Пурко изо всех сил толкнул дверь так, что мельница затряслась. Дверь распахнулась, вверх взметнулась мелкая белая пыль, оставшаяся от помолки, но ее оказалось недостаточно, чтобы скрыть Страхинью. Мельник свисал с балки, закрепленный к ней за ноги, полностью обнаженный.

– Боже мой! – Пурко отшатнулся, встал на расшатанный камень на ступеньке, ноги обмякли, он рухнул на задницу и перекрестился. Три раза. Но даже это не облегчило ужас от зрелища, открывшегося взгляду.

Страхинью подвесили за лодыжки, спиной к открытой двери. Вокруг лодыжек обмотали широкий кожаный ремень с пряжкой, в нее пропустили веревку толщиной с палец и закрепили к самой нижней балке крыши. Руки мельника связали за спиной кожаным шнуром. Парень выглядел белее мертвеца, словно из него вытекла вся кровь, но под ним, в муке, виднелись лишь несколько красных капель.

Фермер с трудом поднялся на ноги и зашел на мельницу. Взгляду предстала разруха: внутри шла борьба не на жизнь, а на смерть, которую мельник проиграл. Пурко присмотрелся к шее Страхиньи, подошел даже ближе, и земля ушла из-под ног, когда он увидел на левой стороне шеи две дырки, и понял, что через них высосали всю кровь из тела. С усилием фермер заставил себя прикоснуться к погибшему и внимательнее рассмотреть раны, но когда он повернул мельника к себе лицом, то увидел вскрытую грудину, из которой кровосос вынул сердце.

Пурко вылетел из мельницы, чтобы предупредить жителей деревни. Он принес им страшные вести, словно зловещая птица. А ведь жители любили парнишку мельника как своего и хотели удивить его, выкрав Радойку у Живана после Благовещения. Но кто-то повесил их мельника как тушку свиньи, вынул сердце и оставил без единой капли крови. Даже величайшие мастера лекарского дела не смогли бы этого сделать. Жители заподозрили руку нечисти, о которой слышали в сказках, но не встречались в жизни. До сих пор.

– Люди-и-и, люди-и-и-и-и! – во весь голос заорал Пурко, добравшись до окраины деревни.

Видое Джилас подошел к нему первым.

– Что с тобой, фермер, чего кричишь, будто за тобой гонятся черти?

Пурко не мог никак отдышаться, лицо его покраснело, он попытался ответить, но вырвались только рыдания.

Появились дядя Мирко и Чебо.

– Что с ним случилось?

Джилас пожал плечами. Пурко наконец отдышался и прошептал:

– Страхинья…

– Что со Страхиньей, Пурко?

– Мертв…

– Мертв? Что значит мертв?

– Он мертв, и мертвее некуда. – Пурко начал теребить волосы. У него были самые длинные волосы в деревне, которые он не убирал под шапку, как другие. – У него высосали всю кровь…

– Высосали? – нахмурился только что прибывший Срджан.

– А еще забрали сердце, – со свистом выдохнул Пурко.

К сборищу подтянулись и женщины. Фермер предложил мужчинам последовать за ним. Кто-то захватил вилы, кто-то вооружился ятаганом, а Джилас принес винтовку.

– Винтовка не поможет против кровопийцы, – сказал ему дядя Мирко, закинув вилы на плечо.

– А это поможет? – кивнул Джилас на вилы.

– Да, вилы справятся лучше, чем ружья.

Когда мужчины подошли к мельнице, все разговоры прекратились. Зарожане медленно приблизились к зданию, их глаза расширились от страха, они вздрагивали от малейшего шума, готовые сверкать пятками подальше отсюда. Пурко первым подобрался к открытой двери и заглянул внутрь. Тело, о котором он рассказал односельчанам, исчезло. Внутри мельницы все было разбросано, но ни одного признака мертвого мельника не оказалось.

– Ну и где же Страхинья, Пурко? – спросил дядя Мирко.

– Он висел здесь. – Фермер указал на балку. – Вот, посмотрите.

В рассыпанной муке виднелось несколько засохших капель крови.

– Черт возьми, Пурко, невеста в первую брачную ночь оставляет больше крови, чем твой кровопийца, – фыркнул Чебо, чем вызвал неловкие смешки у мужиков.

– Послушайте. – У Пурко вспыхнуло лицо. – Клянусь, он висел здесь за ноги.

– Пару часов назад, может, и висел, но сейчас-то его нет, – хмыкнул Джилас. – Может, он сбежал от нас? И ему надоело ждать, пока мы украдем для него Радойку.

Мужики обошли окрестность, но ничто не указало на то, что случилось с телом Страхиньи, если оно вообще было. Пурко слыл серьезным человеком и редко давал волю воображению, за исключением деревенских вечеринок, когда слишком много выпивал, но сейчас же он был трезв. Селяне обыскали каждый куст, канаву и вырубку, но не нашли никаких следов трупа.

Зарожане поспешили обратно в деревню, обсуждая, где теперь найти нового мельника, который будет молоть пшеницу.

– Я помню эту историю, но в то время шла война с турками, и оттуда поступали куда более важные новости, а события из далекой деревни прошли вскользь и не привлекли внимания народа, – сказал Лаза.

– Кто-нибудь нашел того парня, Страхинью? – спросил Глишич.

– Нет, увы. – Таса пожал плечами. – Больше о нем никто не слышал.

– Может, он и правда сбежал от местных жителей. – По тону Глишича было ясно, что он сам не верил в то, что говорил.

– Может быть. Но через два месяца мы нашли в соседнем Годечево тело, которое полностью соответствовало описанию найденного фермером мельника: несчастный висел вниз головой, на шее виднелись две дырки, грудь была вскрыта, а внутри не оказалось сердца. В этот раз труп не исчез, его нашли в сарае на земле человека, о котором пойдет речь дальше.

– Я считаю, что никто ничего не видел и не слышал, – высказался Глишич. По непонятной ему причине это дело захватило его воображение и мысли.

Таса продолжал описывать детали:

– Тот человек был вдовцом. Сначала болезнь унесла двоих детей, а после от горя ушла жена. Не осталось никого, кто мог бы дать показания о событиях, связанных с повешением. Вызвали наших людей, они приехали и доложили об итогах расследования начальству. В ответ им приказали не писать всю правду о том деле, иначе головы полетят с плеч.

Повисло короткое молчание: трое друзей за столом прекратили беседу, чтобы переварить услышанное.

– Убийства продолжились, – заключил Глишич.

Таса Миленкович кивнул.

– В первый год то убийство было единственным, но в следующем произошло еще три: в Горне Кошле, Вуйиноваче и Ребеле. Нам было трудно держать журналистов на расстоянии, потому что население встревожилось и о событиях поползли жуткие слухи.

– Все пять жертв были мужчинами? – вмешался Лазаревич.

– Да. Причем все крепки здоровьем, добродетельные хозяева, чисты перед собой и Богом.

– То есть бояться им было нечего. – Глишич погладил подбородок и окинул взглядом таверну.

– Так и есть, – согласился Таса. – То же самое вышло и с другими жертвами – все мужчины. Погибало три в год, с апреля по октябрь, до весны кровопийца исчезал. Только не в этом году…

– Что случилось в этом году? – почти в унисон спросили Лаза и Милован.

Таса вздохнул.

– В этом году убийства не прекратились, даже когда выпал снег.

Последняя трагедия произошла на улице Святого Николая, на самом краю Баины-Башты. Предыдущие жертвы Зарожского Кровопийцы были из сельской местности, а в этот раз он впервые появился в густонаселенном районе. Жертвой стал шестнадцатилетний Стоян Радак. Первоначальное расследование показало, что парень пробрался в дом ради кражи, воспользовавшись тем, что хозяин дома, Добривое Жутич, находился в Ужице по делам. Предполагается, что Стоян разбил камнем окно, пролез внутрь и, скорее всего, застиг врасплох убийцу, который прятался в ожидании возвращения Добривое. Никаких следов, как он туда попал, мы не обнаружили, но предположили, что и убийца, и жертва знали, что хозяин был холостяком и жил один, без всякой прислуги. Оба проникших в дом различались только в мотиве: один хотел обокрасть Жутича, другой – лишить жизни.

Место происшествия говорило явно: между незваными гостями произошла страшная драка – мебель была разбросана по всей квартире. Больше всего пострадала кухня, в которой практически ничего не осталось на своем месте: стол и стулья перевернуты, столовые приборы разбросаны, пол усыпан осколками битых стаканов и другой посуды. На одностворчатом напольном шкафу осталось несколько капель засохшей крови, однако неизвестно, человеческая это была кровь или все же кровь животного.

Тело крепкого парня лежало между перевернутой тахтой и стеной. Как выяснилось на месте (что позже подтвердил врач, осмотревший покойного), он умер от черепно-мозговой травмы из-за удара твердым предметом в левый висок. На этот раз убийца не стал пить кровь жертвы, и единственной зацепкой, указывающей на то, что это было очередное злодеяние Зарожского Кровопийцы, стало вынутое из грудной клетки сердце. Поскольку до извлечения органа убийца не выпил кровь, под жертвой растеклась бурая лужа и от нее к входной двери вели отчетливые следы убийцы. Это позволило нам сделать вывод, что после преступления убийца вышел на улицу, не пытаясь скрыться от потенциальных свидетелей.

– Теперь, когда мы знаем, что тебя беспокоит и почему ты попросил нас встретиться с тобой, объясни, какую помощь ты ждешь от нас? – Глишич жестом попросил официанта повторить напитки.

– Вы можете сказать мне, что это все сон и что я рано или поздно проснусь, но это не будет правдой.

– Тебя отозвали из России из-за этого дела? – спросил Лазаревич.

Таса Миленкович кивнул, задумчиво рассматривая узор скатерти. Подошел официант и поставил напитки на стол.

– Запишите на мой счет, – сказал Таса.

– Как вам будет угодно, сэр.

Миленкович подождал, пока официант отойдет от стола, и вернулся к разговору.

– Я хочу услышать, есть ли у вас советы или идеи о том, как заполучить голову этого кровососа.

Лаза и Милован переглянулись. Получив приглашение на встречу, оба ожидали от разговора с другом чего угодно, только не того, что Таса попросит помочь в расследовании убийств. Очевидно, что власти скрыли подробности этого дела, чтобы не допустить панику среди населения, но, с другой стороны, люди подвергались опасности, потому что не знали, что у них под боком творится нечто чудовищное и, возможно, потустороннее.

– Почему вы скрываете это от общественности? – спросил первым Лазаревич.

Брови Тасы удивленно взлетели вверх.

– Почему мы скрываем? Ты представляешь, что произойдет, если мы объявим о серийном убийце? Напуганные люди начнут видеть кровопийцу в каждом сарае. Они будут говорить, что могила вампира находится в овраге прямо возле их деревни. Чтобы отреагировать на все их доносы, нам потребуется в десять раз больше полицейских на местах и в деревнях.

– Я думаю, что вы имеете дело не с вампиром, а с преступником с острым умом, – вполне уверенно выдал Глишич.

Таса и Лазаревич в изумлении переглянулись.

– Объясни, почему ты пришел к такому выводу, – попросил Таса с надеждой в голосе.

– Посмотри на историю проще, – предложил Глишич. – Вы имеете дело с убийцей. И суеверия, которые передаются из уст в уста, играют ему на пользу. Люди ищут нечисть, восстающую из могил, а не человека в расцвете сил.

– Почему ты в этом настолько уверен? – с подозрением спросил Лазаревич.

– Ну… Смотри, Таса: завтра я опишу на бумаге события от лица убийцы. Если мое видение тебе поможет, ты заплатишь за ужин в казино. А нет – мы просто разойдемся, но ты не скажешь, что я бросил тебя в беде.

Таса Миленкович улыбнулся впервые с момента встречи.

– А ты молодец, Милован. Не зря получил такую важную работу. Ну, вздрогнем? Согреем уже наши глотки!

Вернувшись на съемную квартиру, с покрытой от мороза ледяными иголками бородой, Милован повесил пальто на вешалку, достал карманные часы – они показывали одну минуту первого. Стены в квартире промерзли, но Глишич решил не разводить огонь в камине. Он переоделся в теплые длинные штаны, шерстяную ночную рубашку и залез в постель. Сегодня он много выпил, но сон не спешил приходить. Глишич подумал про обещание, которое спонтанно дал другу. Он хотел помочь Тасе, погрязшему в отчаянии и безысходности, но не хотел делать это спустя рукава.

Да что там, теперь Миловану придется хорошенько подумать о Зарожском Кровопийце и изложить свои мысли на бумаге.

Мог ли он в действительности написать что-то такое, что указало бы полицейским на возможного преступника? Ведь это не персонаж драмы для белградских господ или страшной истории для любопытных ушей; речь шла о живом существе. Мог ли писатель хотя бы на мгновение допустить, что преступления совершил настоящий кровосос, восставший из могилы?

Глишич вспомнил доклад под названием Visum et repertum – тот самый, о котором расскажет десять лет спустя прекрасной жене ирландского импресарио и писателя Стокера, – о людях-кровопийцах на сербских территориях. В докладе писали, что в Медведже хирурги австрийской императорской армии, высокопоставленные офицеры и командир сербской пограничной полиции подтвердили, что среди семнадцати раскопанных умерших четырнадцать соответствовали народному описанию вампиров.

Милован поморгал, вглядываясь в темноту комнаты. Те люди в докладе не были суеверными, необразованными сельскими жителями – они были врачами, получившими образование на медицинском факультете в Вене или где-то еще в Европе. Они не позволили бы разыграться воображению и не поддались бы суевериям, отринув выводы медицины. Возможно ли, что Зарожский Кровопийца – настоящий кровосос, а не хитроумный убийца, как предположил Глишич? Писатель зажмурился, и перед взором заплясали искорки. Не сразу, но он провалился в сон, и только Бог знает, что ему приснилось.