В тот же вечер, чуть позже девяти, Глишич пришел на главный железнодорожный вокзал.

Там, как всегда, было многолюдно: одни встречали кого-то, другие провожали. Глишича переполняли восхищение и гордость за это место. Шедевр архитектора Драгутина Милутиновича возвели там, где когда-то располагался знаменитый Цыганский пруд, или Венецианский пруд. Впервые Глишич оказался на этом вокзале в августе 1884 года, когда поезд на только построенной Сербской железной дороге с торжественными почестями отправился через Земун в Вену с королем Миланом, тогдашней королевой Натальей и молодым наследником престола Александром. Глишич вместе со своим литературным братством и Косарой стоял в многотысячной толпе местных жителей и нескольких сот иностранных чиновников. Жена держала его за руку и выставляла напоказ новый наряд и украшения (ради которых, конечно, пришлось снова занять деньги). Играл военный духовой оркестр, королевский поезд провожали залпы из крепости. Несмотря на сырой и холодный февральский вечер, Глишич запомнил бодрость, теплоту и великолепие того дня, когда Белград действительно стал частью мира.

Спустя пять лет изменилось все, кроме вокзала. Глишич всем сердцем чувствовал, что тот будет стоять здесь вечно. Принимать и провожать путников как символ столицы, Белграда, который теперь нельзя миновать по пути с востока на запад и обратно.

Носильщик толкал тележку с вещами: чемоданом и небольшой ручной кладью. Помимо костюма, белья, принадлежностей для бритья и полотенец, в чемодане лежало несколько книг и обернутый вощеной тканью обрез. Прежде чем упаковать оружие с коробкой с шестью патронами, Глишич тщательно его почистил и смазал. В сумке поменьше находились письма короля Еврему Груичу и Чедомилю Миятовичу, кредитные векселя банка братьев Клоуз в Лондоне, достаточные для покрытия расходов на поездку и проживание на месяц, письменные принадлежности и несколько пустых тетрадей. Записная книжка Леонардо – очевидно, причина нападения – была спрятана во внутреннем кармане пиджака, под пальто, ближе к телу для надежности. Глишич не собирался расставаться с реликвией, пока окончательно не решит, что с ней делать. Попытка нападавшего забрать ее подсказывала, что задача, ради которой он едет в Лондон, может оказаться на грани провала.

Глишич следовал за носильщиком вместе с Тасой Миленковичем, который пришел его проводить. Друг разместил двух полицейских в форме у каждого выхода с вокзала и на всякий случай отправил еще двоих пройтись по платформе. Глишич на мгновение снял шляпу, почесал затылок и окинул взглядом величественное здание. В центральной части располагались прилавки, телеграф и полицейский участок, в левом крыле – королевская приемная. Правое предназначалось для обычных людей, в нем находились рестораны и бары. Глишич улыбнулся, заметив, что из нескольких окон первого этажа, где жили станционные экономки, вывесили жесткое, выстиранное, замерзшее белье. Появилось странное ощущение, что он прощается с этим местом навсегда, что никогда сюда не вернется, а даже если и вернется, то вокзал станет другим, неузнаваемым. Писатель снова натянул шляпу на глаза, чтобы защититься от редких снежинок, и вместе с другом направился к платформе.

Состав «Восточного экспресса» уже подготовили: четыре элегантных длинных сине-золотых спальных вагона S-типа, бронированный вагон для багажа, почты и ценностей, вагон сопровождения с дорого украшенной деревянной дверью и офицером в мундире побогаче генеральского.

– Господа, – мужчина средних лет со шпионскими усами обратился к ним по-сербски, но с необычным акцентом.

– Я путешествую один, – сообщил Глишич.

Служащий проверил свой список и что-то в нем обвел.

– Вам в вагон SE3, господин Глишич, второй отсюда, ваше купе номер семь. Там есть стюард, который вас примет. Добро пожаловать на линию Симплон Ориент Экспресс до Кале через Загреб, Триест, Венецию, Милан, Лозанну, Дижон и Париж – Гар-де-Лион! Мы надеемся, что ваше путешествие будет приятным.

Таса жестом дал приказ носильщику тащить тележку дальше по освещенной газовыми фонарями платформе. И вместе с Глишичем подошел к открытой двери вагона.

– Скажи мне, Милован, ты упаковал «паркер»?

– Как ты можешь спрашивать меня об этом, – улыбнулся Глишич. – После всего, что произошло сегодня утром? Конечно, я это сделал. Он спас меня в этот раз, спасет и в следующий, если понадобится.

– У этого поезда есть вооруженная охрана, как и у всех международных, из-за бандитов, которые в Славонии и прибрежном районе останавливают и грабят поезда. Так что я считаю, что ты будешь в безопасности и тебе не стоит беспокоиться, что тот негодяй последует за тобой и снова нападет, – особенно теперь, когда у него нет одной кисти. Если повезет, он истек кровью в норе среди крыс, где ему и место.

Глишич осмотрел конструкцию на крыше багажно-почтового вагона, укрытую брезентом, под которым можно было разместить даже пушку Гатлинга, улыбнулся и повернулся к Тасе.

– Да… но представь себе, если бы он или кто-то вроде него появился в поезде и снова попытался забрать у меня то, что до этого не удалось… Могу себе представить роман в книжных магазинах и библиотеках с сенсационным названием: «Убийство в “Восточном экспрессе”». Что-то подобное мог бы написать наш уважаемый Лаза Комарчич. Обязательно подкину ему идею, когда вернусь.

Вариант «если вернусь» Глишич не произнес вслух и посмотрел в глаза другу.

– Желаю тебе удачи там, в большом мире, – сказал Миленкович и крепко сжал его руку. – Только будь осторожен: ты попадаешь в рассадник безнравственности. В Лондоне публичный разврат настолько распространился, что в низших классах на каждые три честные девушки приходится одна блудница! Они отдаются за мелочь на углах улиц, в новых зданиях, в старых подвалах… Так что береги себя и возвращайся к нам целым и невредимым. Тебе еще многое предстоит написать, перевести и опубликовать, слышишь?

– Слышу, Таса, слышу. И очень рад, что ты так заботишься о моей нравственной чистоте. Но, говоря о морали, я оставляю друзей без присмотра, так что скажи своим, чтобы они не были с ними слишком строги. Писатели – чувствительные души, особенно Воислав, а еще Лаза… им будет трудно остаться в одиночестве, без меня.

Друзья обнялись, на мгновение оба мысленно вернулись к тому, что пережили десять лет назад, и разошлись. Таса, не сказав ни слова, пошел по платформе, склонив голову и убрав руки в карманы.

Глишич услышал кашель и обернулся. В дверях вагона стоял стюард – худощавый мужчина лет тридцати с чуть румяными щеками. Носильщик выгрузил из телеги вещи и занес в вагон: сначала сумку, затем тяжелый пассажирский чемодан. Глишич поднялся за ними следом.

В вагоне было десять купе. Стюард подвел Глишича к номеру семь, открыл дверь и позволил носильщику занести внутрь чемодан и сумку. Глишич сунул носильщику в руку купюру, тот благодарно поклонился и протиснулся через проход между окнами и другими купе, выбрался на платформу и потащил пустую тележку обратно к вокзалу.

– Если хотите поздний ужин, – обратился стюард к Глишичу по-французски, – мы можем попросить шеф-повара приготовить для вас мясное ассорти и салат.

– Спасибо, я не голоден.

Глишич ответил на том же языке, и стюард просиял, видимо решив, что ему не составит труда общаться с этим пассажиром.

– Но я бы хотел, если это возможно, чтобы мой завтрак подали в купе.

– Конечно, уважаемый господин! В какое время вам удобно?

– В… девять.

– Отлично! Завтрак принесут ровно в девять! А теперь позвольте…

Стюард проводил Глишича в купе, пояснил, что находится в распоряжении пассажира, словно экскурсовод, театрально показывающий избранным посетителям самые ценные экспонаты Лувра.

– Это одноместное купе, утром кровать можно сложить в диван, чтобы днем при необходимости у вас была гостиная с рабочим столом. Есть раковина для умывания и бритья, а также постельное белье, с которым вы почувствуете, что спите дома, в своей постели. Вагон-ресторан – третий по ходу состава. К сожалению, мы не подаем обеды и ужины в купе, но ресторан у нас отличный!

Глишич понял, что избавится от излишне услужливого стюарда только в том случае, если даст чаевые, поэтому протянул парню сложенную банкноту. Он душой болел за работяг, ведь жизнь с Косарой научила, как трудно добыть деньги и как легко их потерять. К тому же теперь это были деньги из царской казны.

Стюард с благодарностью поклонился, вышел в коридор и закрыл дверь купе. Глишич наконец-то остался один. Немного поколебавшись, он снял шляпу, пальто, перчатки, открыл шкаф и сложил вещи. Сел на заправленную кровать, осмотрел комнату, где предстояло провести ближайшие несколько дней.

Стены в купе были обшиты панелями из дорогого лакированного дерева, украшенными абстрактными узорами, на окне висели легкие занавески, а кровать, которую можно раздвинуть в диван, была обита тонким жаккардом с декоративными мотивами, вышитыми золотой нитью. В ванной располагалась раковина из латуни, на ней лежали бритвенные принадлежности. Глаз радовал многочисленный декор: на дверном косяке, вокруг зеркала, на двери. Одинокая роза стояла в элегантной узкой фарфоровой вазе, и Глишич задался вопросом, откуда в феврале взялся этот цветок. Он подозрительно ощупал его и понял, что цветок искусственный и что его лепестки сделаны из тонкого красного плюша и поразительно похожи на живые.

Вагон тряхнуло: очевидно, к составу прикрепили локомотив – его заменят на австро-венгерский в Земуне, и дальше будут менять на каждой границе, которую поезд пересечет. Предстояло почти три полных дня пути до Кале, там пересадка на паром, который доставит Глишича и других пассажиров в Лондон на другую сторону Ла-Манша, чтобы сесть на «корабельный поезд» «Золотой Стрелы» и доехать уже без остановок прямо на лондонский вокзал Виктория.

На Глишича навалилась усталость от предыдущей, почти бессонной ночи и всего, что произошло за день, поэтому он сразу лег спать.

Назавтра, около двух часов дня, когда поезд подъехал к границе Италии и Австро-Венгрии, Глишич отправился в вагон-ресторан пообедать.

Войдя внутрь, он сразу понял, что не принадлежит к миру местных пассажиров. Да, он уложил волосы, причесал бороду, надел тот же костюм, в котором разговаривал с королем на «Делиграде», но все же перед ним предстало великолепие элиты, заставив пожалеть, что у него не нашлось чего-то более подходящего из одежды.

На стенах панели чередовались с абстрактной живописью из медных рельефов с языческими мотивами гроздей винограда, изящных нимф и панов, играющих на флейте. Вагон обустроили так, чтобы оставить место для концертного фортепиано, за которым в данный момент никто не сидел. Видимо, инструмент предназначался для развлечения пассажиров во время ужина. В дальнем конце, за фортепиано, по обеим сторонам выстроились квадратные столы, накрытые белыми скатертями, сервированные серебряными приборами, лампами с розовыми абажурами и вазами с искусственными цветами, столь же искусно сделанными, как цветок в его купе. Несколько столов оказалось занято: где-то сидели парами, где-то втроем. Гости непринужденно болтали за обедом под звон бокалов и тихий стук колес. За кружевными занавесками на окнах виднелся холмистый пейзаж, покрытый снегом.

Глишич медленно подошел к бару на другом конце вагона-ресторана. Прежде чем выбрать столик и посмотреть, что предлагают, он решил выпить чего-нибудь крепкого. Бренди или что-то похожее: коньяк, виски. У бара встретил крупного мужчину, тот стоял к Глишичу спиной и активно жестикулировал. Безбородый молодой бармен в белой ливрее с эполетами растерянно смотрел на мужчину лет сорока в аккуратном костюме-тройке английского покроя, с рыжими волосами и тщательно подстриженной бородой. Гость безуспешно пытался объяснить на английском, что хотел заказать. Бармен за стойкой все сильнее краснел и качал головой, отвечая по-французски, но расстроенному путешественнику не хватало знаний этого языка, чтобы донести то, чего он хотел.

– Прошу прощения, – вклинился Глишич по-английски, – я могу вам помочь?

Бармен уставился на него с надеждой, а мужчина в костюме воскликнул с примесью отчаяния в голосе:

– Вы говорите по-английски? О, дорогой сэр, вас послал мне сам Господь! Если вы еще и французским владеете и объясните этому… этому мулу… чего я хочу!

– Во всяком случае, попробую. – Глишич скромно улыбнулся. – И да, я говорю по-французски так же хорошо, как и на английском, немецком и русском. Будьте добры, повторите ваш заказ.

– Я хотел заказать блюда из сегодняшнего меню для себя и жены. Она скоро присоединится ко мне. – Рыжеволосый мужчина потряс меню, которое держал в руках. – Турнедо бернез с картофельными крокетами, белая спаржа в соусе и утином паштете и стейк из лосося с гарниром из кресс-салата, но проблема не в этом – я десять раз указал этому олуху пальцем, даже турок понял бы! Не знаю, откуда он, знаю только, что он ни слова не может произнести по-английски: этот человек заменил бармена, который был с нами с самого Константинополя. Тот бармен знал все, в том числе как разговаривать с пассажирами… А сейчас… проблема в том, что парень не понимает, что нам нужен хороший ирландский виски безо льда и коктейль под названием «Сазерак». Моя Флоренс любит выпить перед обедом, да и перед ужином, если уж на то пошло, и… Почему вы улыбаетесь, дорогой сэр? Я сказал что-то смешное?

Действительно, Глишич не смог удержать улыбку. Это было странное совпадение: дважды за последний день он услышал о коктейле, о котором раньше ничего не знал.

– Вы наливаете порцию ржаного виски со льдом, добавляете немного биттера «Пишо» и «Ангостура»… чайную ложку абсента и цедру лимона?

Лицо собеседника просветлело.

– Да! Видно, что вы светский человек. Вам нравится этот напиток?

– Нет, – коротко покачал головой Глишич, – но я знаю человека, который умеет его готовить.

Глишич повернулся к официанту и кратко объяснил по-французски, чего хочет от него бородатый путешественник, находящийся на грани нервного срыва.

– О, мы называем этот коктейль «Новым Орлеаном»! – воскликнул официант. – Но мы делаем его не с ржаным виски, а с коньяком «Форге де филз». Это приемлемо для джентльмена?

Глишич перевел, и высокий мужчина нетерпеливо кивнул.

– Да, да, дорогой сэр. Большое спасибо! Я уже думал, что проведу весь день с этой… ржавчиной. Я вам что-то должен за помощь? Выпейте со мной, за мой счет, закажите напитки по душе.

Кризис в общении, очевидно, миновал, и высокий бородатый мужчина добродушно улыбнулся.

– С удовольствием, уважаемый господин. Но у меня нет привычки пить с людьми, имен которых я не знаю.

– О! – Собеседник вздрогнул и выпрямился. – Вы абсолютно правы, я глубоко извиняюсь. Меня зовут Абрахам. Абрахам Стокер. Мои друзья зовут меня Брэм.

Теперь настала очередь удивляться Глишичу.

– Уж не тот ли вы мистер Стокер, импресарио «Лицеума»?

Собеседник растерялся.

– Вы… слышали обо мне?

– Да, да… меня зовут Милован Глишич. Я драматург Национального театра в Белграде. Я переводил письма нашего руководства, адресованные вам, господин Стокер, с запросом о возможности посещения сэром Генри Ирвингом нашей столицы и нашего театра для исполнения некоторых пьес, которые вы обычно играете в своем выдающемся лондонском театре!

Стокер недоверчиво посмотрел на Глишича и искренне улыбнулся.

– Рад встрече, – официально сказал он.

Собеседники слегка поклонились друг другу. Стокер протянул ладонь и тепло пожал руку новому знакомому.

– Я помню, господин… Глишич… мы получили письмо шесть или семь месяцев назад. А еще помню, что писал вашему руководству, что в ближайший период мы не сможем приехать и выступить перед вашей уважаемой публикой из-за запланированного тура мистера Ирвинга в Америке!

Глишич оглянулся на бармена, который готовил напитки для Стокера и его жены, и спросил, есть ли в баре какой-нибудь сербский напиток, на что молодой человек с готовностью кивнул и объяснил, что они загрузили в бар два ящика сливового вина из Белграда. Глишич заказал бокал себе и собеседнику, предполагая, что тот еще не имел возможности попробовать этот особенный сербский нектар, и позволил Стокеру провести себя к первому попавшемуся столику.

– Как прошли гастроли вашего театра по Америке, мистер Стокер? – спросил Глишич, когда они сели, а официант поставил перед ними хрустальные бокалы.

– Превосходно, на мой взгляд, просто превосходно, – сердечно сказал Стокер. – Без ложной скромности, готов похвастаться тем, что «Чикаго Дейли Ньюс» опубликовала что-то вроде: «Успех господина Ирвинга в этой стране во многом удался благодаря умелому управлению Брэма Стокера; мы не знаем импресарио более внимательного, неутомимого и бесстрашного, чем он… Ирвингу повезло иметь такого способного и преданного сотрудника».

– Даже если бы сам Ирвинг мог это оценить, где бы мы в итоге оказались, – послышался рядом неожиданный, немного язвительный женский голос.

К ним подошла стройная дама в голубом платье с узкой талией, подчеркнутой широкой юбкой. Шею украшало жемчужное ожерелье. Темные волосы были собраны в высокую прическу, из которой по обеим сторонам лица спускались две прелестные прядки. Она выглядела лет на тридцать и пленила простой красотой и естественной элегантностью. Увидев ее, Стокер вскочил как ошпаренный, быстро отодвинул свободный стул и предложил даме сесть.

– О, Флоренс, моя дорогая Флоренс, ты не поверишь, когда я расскажу, как мы встретились с господином Глишичем…

Писатель тоже встал и поклонился жене Стокера.

–…как оказалось, коллегой по перу и драматургии. Мистер Глишич, знакомьтесь – Флоренс Энн Балком, моя муза и спутница жизни!

– Мадам, я очарован.

– Вы тоже пишете? – спросила Флоренс, когда все заняли свои места за столом, оставив бокалы пока не тронутыми.

– О, постоянно, мадам, постоянно. Я написал несколько рассказов… Еще у меня есть две пьесы, которые время от времени ставят на сцене. – Глишич не хотел вдаваться в подробности.

– Браво! Мой дорогой супруг за последние пятнадцать лет опубликовал в газете «Шемрок» всего один роман, пусть и с продолжением…

– «Тропа первоцвета» – вот как называется тот роман, – добавил Стокер. – И это не единственная моя книга, господин Глишич, но… давайте оставим эту тему. Думаю, сейчас самое время выпить за нашу случайную встречу!

– Согласен. – Глишич кивнул. – Но я бы предложил вам пока отложить виски и попробовать сербский бренди, который я заказал для нас.

– С удовольствием, – улыбнулся Стокер.

Втроем они взяли бокалы, произнесли тост, а колеса поезда размеренно застучали по шпалам.

Глишич с интересом наблюдал за реакцией нового знакомого. Стокер осушил бокал, покраснел, закатил глаза и закашлялся. Для самого Глишича бренди не показался чем-то особенным ни по градусам, ни по вкусу. А вот Стокера крепость, похоже, застала врасплох.

– Ого, – выдохнул Стокер и медленно поставил бокал на стол, с удивлением поглядывая на него. – Вы должны сказать мне, господин Глишич, название винодельни, которая это произвела, – я закажу у них ящик или два для «Лицеума»!

– На самом деле, можно сказать, что у нас в Сербии каждый дом – винодельня. Но не волнуйтесь, мистер Стокер. Я порекомендую вам бренди еще лучше, чем этот.

– Надеюсь, дорогой сэр, когда вы говорите «лучше», вы не имеете в виду «крепче», – вмешалась Флоренс. – Вы видите, как у моего бедного мужа выступил пот на лбу.

Появился официант с корзиной круассанов, и Стокер посмотрел через стол на Глишича.

– Хотите присоединиться к нашему обеду? Кажется, у нас есть много тем для разговора.

– Почему бы и нет? Я не мог надеяться на более интересную и очаровательную компанию.

Как и Стокер, Глишич заказал турнедо на горячее, и они продолжили разговор за холодным белым вином.

Ресторан медленно заполнялся, на улице сгущались ранние сумерки, их троица наслаждалась хорошей едой и беседой. Оказалось, что супруги возвращались из Константинополя в Лондон. Они провели несколько недель в Трансильвании вместе с общим другом и, как позже узнал Глишич, бывшим женихом Флоренс – Оскаром Уайльдом. Тот стоически принял ее решение выйти замуж за Абрахама, и они остались друзьями и членами одного литературного кружка.

Когда Глишич спросил, почему они поехали именно в Трансильванию, Флоренс объяснила, что «в Оскара вселился дьявол»: он пригласил их туда, поскольку услышал, что трансильванские пейзажи вдохновляют, и решил, что Брэм найдет там вдохновение для своего романа, который давно хотел написать. Правда, нашли они там лишь мрачные леса, негостеприимные горы и странный народ, полный суеверий и склонный к жутким легендам о старой знати времен бесконечных войн против османов. Однако какой бы пугающей ни была обстановка сама по себе, Стокер все же не смог увидеть в ней ничего, что послужило бы основой для истории, по его словам, «полной ужаса». В конце концов, он вырос в Ирландии на рассказах о банши и пикси и хотел написать захватывающую книгу о фантастических существах. В Трансильвании же он отыскал лишь тревожную и диковинную атмосферу, которой при желании может воспользоваться.

– Должен признаться, – сказал Стокер, – что зловещая обстановка побудила меня купить револьвер и вместе с Уайльдом немного попрактиковаться в стрельбе по мишеням. В тех опасных местах сложно почувствовать себя в полной безопасности. И позвольте похвастаться: моя рука ни разу не дрогнула и не промахнулась, по крайней мере с расстояния десяти ярдов.

– Сможете ли вы застрелить человека? – Глишич приподнял брови.

– Человека вряд ли, – ответил Стокер. – А вот нечеловека – разумеется!

Стокер позвал официанта, заказал коньяка и задумчиво посмотрел на раскрытую правую руку, словно взвешивая в ней невидимый револьвер.

– В конце концов, господин Глишич, те места небезопасны для таких путешественников, как мы.

– Что вы имеете в виду, мистер Стокер?

– Вы видели башню на крыше укрепленного вагона? – Стокер покосился на собеседника. – Она здесь не случайно. Компания установила многоствольный пулемет в качестве защиты, поскольку за последние несколько лет «Восточный экспресс» часто подвергался нападениям, особенно на том участке, по которому мы едем, между Италией и Австрией.

– Мне кажется, я читал в газетах несколько сообщений об этом.

– Видите ли, это интересно, мой друг.

Официант принес бокалы с коньяком, нагретым на маленьких горелках, и зерна жареного кофе. Стокер благодарно кивнул, взял одно зерно, прикусил его, расплылся в улыбке и запил теплым янтарным напитком приятную горьковатую крошку.

– Вся Европа пронизана железными дорогами, и случаев нападения на поезда почти нигде нет – даже в ущельях Балкан. А вот здесь они есть.

– И как вы думаете почему?

– Два года назад в апреле труппа из Америки посетила Лондон – мне, как директору «Лицеума», предстояло подобрать подходящее пространство для исторической пьесы, состоящей из многих действий. В ней участвовала сотня статистов, поэтому в помещении ее провести никак бы не получилось. Это было представление полковника Коди[7], и проходило оно в Эрлс-Корт, вызвав огромный интерес у общественности: на премьеру пришли почти тридцать тысяч человек, чтобы стать свидетелями прелестей американского Дикого Запада. Труппа насчитывала больше восьмисот человек, а зверинец – почти двести лошадей, двадцать бизонов, мулов и техасский рогатый скот. Действо выглядело очень экзотично.

Глишич вопросительно поднял брови, не понимая, к чему вел Стокер, но тот вытянул ладонь, как бы умоляя немного потерпеть.

– Одна из сцен показывала захватывающее ограбление поезда. Артисты, игравшие бандитов из знаменитой «Дикой Орды», остановили созданную по этому случаю безрельсовую композицию с помощью срубленных деревьев. Коди, очевидно, вложил много денег в то, чтобы сделать шоу максимально реальным: из «локомотива» валил дым, светил большой передний фонарь и звучал пронзительный звуковой сигнал. В составе поезда находились вагон с углем, пассажирский с актерами, игравшими роли невинных паломников на Запад, и укрепленный вагон с сокровищами, очень похожий на тот, что расположился в конце нашего поезда. Сцена вышла поистине жестокой и захватывающей, с множеством холостых выстрелов, преследованием машиниста и пассажиров, с героическим сопротивлением агентов Пинкертона из укрепленного экипажа. В конце концов, к огромной радости толпы, все нападавшие были убиты или взяты в плен. К сожалению, на следующий день в Лондоне прошел сильный дождь, и от этой сцены пришлось отказаться, так как колеса поезда Коди застряли в густой грязи. Но я успел увидеть это на премьере и заинтересовался ограблениями поездов – столь характерным американским криминальным явлением…

– Но почему вы вспомнили об этом здесь и сейчас, Стокер? – заинтересованно спросил Глишич. В его голове уже прорисовались очертания возможного сюжета рассказа, в котором он мог бы использовать эту необычную для Сербии тему.

Стокер пожал плечами и облизнул губы, очевидно довольный и выпивкой, и разговором.

– Популярная пятичастная проза из Америки придала этому типу преступлений романтический ореол, который с готовностью принял широкий круг читателей, главным образом потому, что еще десять или двадцать лет назад железнодорожные компании были известны ростовщичеством и безжалостностью по отношению к тем, кто пользовался их услугами: от шантажа владельцев ранчо, которым приходилось доставлять свою продукцию на большие городские рынки, до беспощадного изменения условий перевозки посреди пути. Мало кто видел в них жертв. Но правда заключалась в том, что рост ограблений поездов произошел после окончания Гражданской войны, когда многие выжившие солдаты с обеих сторон вернулись домой и обнаружили разруху и нищету. Поезда показались им легкой мишенью: поначалу они плохо охранялись, и за одну удачную атаку грабители могли получить деньги, которые в противном случае заработали бы лет через двадцать честной работы… Один из любимых приемов бандитов – спуск поезда с рельсов, однако это зачастую приводило к многочисленным жертвам среди пассажиров. Поэтому нападавшие потеряли ауру Робин Гудов, а железнодорожные компании обратились к государственным органам и частным охранным предприятиям. Вскоре грабежи поездов стали гораздо опаснее для преступников, они все чаще оказывались в тюрьме или их убивали: во время самого ограбления, во время погони или позже, когда их ловили и линчевали. Что касается нынешних грабителей поездов – я не верю, что парней вдохновили бульварная литература или цирк Коди. Скорее, некоторые из них побывали в Америке и вернулись на родину, привезя с собой практику транспортных преступлений.

– И неясная юрисдикция властей в этих регионах, безусловно, им помогла, – добавил Глишич.

– Именно, – подтвердил Стокер, и они подняли бокалы с последним глотком коньяка. – Во всяком случае, прежде чем покупать билеты для моей дорогой Флоренс и для себя, я поинтересовался у господ из компании, что находится под башней. Там шестиствольный тридцатисемимиллиметровый пулемет производства Гочкисса, способный совершить шестьдесят три выстрела в минуту. Вероятно, этого будет достаточно, чтобы отогнать всех тщеславных грабителей, которые могли бы напасть на этот поезд. И ствол моего кольта в этом тоже поможет.

Глишич подумал о «паркере» и спросил себя, действительно ли разумно было оставить оружие в коробке, упакованным в промасленную ткань, в багажном вагоне. Возможно, было бы лучше, если бы он добавил его в сумку с предметами первой необходимости, которую хранил в своем купе. Но вероятность описанных Стокером неприятностей в пути чрезвычайно низка, и персонал поезда, казалось, был более чем готов с ними разобраться. Поэтому, вместо того чтобы упомянуть о своем верном оружии, Глишич сменил тему и спросил Стокера, как тот начал работать на «Лицеум» и Генри Ирвинга. Стокер посмотрел на него с улыбкой.

– Для меня тогда произошла судьбоносная встреча. В то время я работал на Корону. Я находился на государственной службе в качестве инспектора по мелким судебным делам и следил за тем, чтобы в шестистах магистратах по всей Ирландии гражданские и мелкие уголовные дела проводились в соответствии с законом. Эта работа не доставляла мне особого удовольствия, поэтому я нашел время для увлечения писательством. Кстати, я написал театральную рецензию для «Дублин мейл» и году в семьдесят шестом увидел Генри в роли Гамлета, так что создал по его роли настоящий панегирик[8]. Он прочитал это и захотел встретиться с человеком, который с таким энтузиазмом относится к искусству. Так завязалась наша дружба, настолько близкая и продолжительная, насколько это возможно для двух мужчин. Два года спустя – всего через десять дней после того, как мы с Флоренс поженились, – Генри пригласил меня в Лондон на должность импресарио и управляющего в театре «Лицеум», который он только что купил. С тех пор и продолжается наше деловое сотрудничество. Генри даже любезно согласился стать крестным отцом нашего сына Ирвинга Ноэля, который родился через год после нашего переезда. Эта дружба приносит огромную пользу и Генри, и мне, потому что вместе мы достигаем больших успехов в театральном мире.

– Только я думаю, что ты для него лучший друг, мой дорогой, чем он для тебя, – вмешалась Флоренс, которая сильно покраснела после коктейля и двух бокалов вина. – Если я не ошибаюсь, твое имя пока находится только на четвертой странице программ к лицейским спектаклям, значительно ниже фамилий сценариста или музыкального руководителя.

Стокер махнул на это рукой.

– Меня это не волнует. Он работодатель, а я сотрудник, который у него работает. Наши отношения в «Лицеуме» и за его пределами не должны влиять друг на друга. Господин Глишич, вы сказали, что едете в Лондон. Что ж, тогда вам обязательно стоит посетить наш театр, и вы увидите великого актера в действии. – Стокер поднял руку и позвал официанта, чтобы тот убрал посуду, наполнил бокалы и принес десерт. – Я гарантирую, что вы никогда не видели такой сильной физиогномики – лицо у него орлиное, с узким носом с необыкновенно изогнутыми ноздрями, высоким округлым лбом и волосами, которые на висках растут скудно, а в других местах – обильно. Его густые брови почти сходятся на переносице, а волосы, кажется, вьются сами по себе. Необыкновенный человек. Выдающийся…

– Видите ли, мистер Глишич, – вмешалась Флоренс, – Генри Ирвинг чрезвычайно обаятелен, он может почти загипнотизировать вас, когда вы находитесь в его компании, – но всю положительную энергию он черпает из окружающих его людей. Достаточно провести с ним минут тридцать, как появляется желание что-то изменить в своей жизни, привнести в нее какую-то свежесть.

– Ах, дорогая миссис Балком, – сказал Глишич с улыбкой, – вы только что описали сэра Генри как, не дай бог, какого-то вампира.

– Вампира, мистер Глишич?

Глишич открыл рот, чтобы объяснить, что имеет в виду, но Стокер перебил его:

– Ты же знаешь, друг, вампиры – это вымышленные существа, беспокойные существа, как в романе Полидори, – загадочные аристократы гипнотического характера, которым жертвы почти или вообще не могут сопротивляться… Мой брат написал серию романов про вампира Варни, которую он назвал… да, «Кровавый пир»! Там вампиры имели большие клыки и оставляли следы укусов на шеях обманутых жертв… Я читал эти книги тайком, когда был маленьким, и помню, как не смог найти продолжение. Как же я тогда был безутешен!

– Хм, а вы читали книгу «Кармилла» своего земляка Ле Фаню? – спросил Глишич. – Недавно ее опубликовали в переводе – к сожалению, не в моем. Вот там был вампир с фантастическими способностями к трансформации, а также охотник на нежить, который знал их секреты и использовал, чтобы уничтожить…

Стокер, похоже, не услышал последних слов Глишича. Он уставился в окно на сгущающиеся сумерки, не обращая внимания ни на что вокруг, его мысли будто внезапно пошли своим чередом. Глишичу было знакомо это выражение на лице. По словам друзей, он выглядел так же, когда оказывался в когтях вдохновения.

Жена Стокера тоже это заметила, улыбнулась и повернулась к Глишичу.

– Позвольте Брэму повитать в своих мыслях. Наверняка он сейчас придумывает, о чем написать. Лучше расскажите мне, откуда вы столько знаете об этих неупокоенных созданиях?

Глишич достал из внутреннего кармана куртки табакерку, машинально нащупал лежавшую там же записную книжку Леонарда, предложил Флоренс сигарету, а когда та поблагодарила его и покачала головой, прикурил и сквозь дым спросил:

– Вы хотите услышать длинную версию, дорогая мадам, или ту, что покороче?

– Ох… не растягивайте слишком, если в этом нет необходимости. – Жена Стокера поджала губы и отодвинулась немного назад, чтобы официант мог поставить перед ней тарелку с шоколадным суфле.

– Тогда в двух словах. Слово «вампир» возникло на Балканах, оно имеет несколько разных форм, но в европейские словари вошло – как мы его сейчас произносим – из моего родного языка. Во многом это связано с отчетом на латыни под названием Visum et repertum, в котором говорится о расследовании случая, произошедшего чуть более ста пятидесяти лет назад в деревне в Сербии, в долине Западной Моравы. В то время там внезапно умерло пятнадцать местных жителей, и австрийские власти направили для расследования своего врача, в обязанности которого входило не допустить распространения инфекции на границе с Турцией. Этот врач, некий доктор Глазер, не обнаружил никаких признаков чумы или какой-либо другой болезни. На тот момент жители находились на грани истерии, думая, что в их деревне сеет ужас сверхъестественное чудовище, поэтому доктор приказал раскопать могилы недавно умерших. К своему изумлению, Глейзер пришел к выводу, что все выкопанные тела, от первого до последнего, находились в состоянии неупокоенности – мертвые и одновременно живые вампиры. Он попросил командование из города Сталач прислать комиссию для подтверждения или опровержения этого. Комиссия, состоявшая из австрийских хирургов и врачей, лишь согласилась с выводами Глазера. Вампиров уничтожили традиционным народным способом – я избавлю вашу нежную душу от подробностей. Известие об этом случае попало в газеты по всей Европе, вызвало повальное увлечение вампирами, породило литературные произведения, которые мы с вашим дорогим супругом уже упоминали.

Флоренс вздрогнула, очевидно живо представляя сцену, которую так вскользь описал Глишич, и сказала с доверием:

– Знаете, дорогой сэр, нам очень нужно, чтобы Брэм написал какую-нибудь новую, успешную книгу. Его работа в «Лицеуме» дает некоторый доход, но Брэм сделал… так сказать… некоторые безрассудные вложения. Лучше бы он никогда не знакомился с творчеством американца Твена!

Глишич нахмурился.

– Марка Твена?

– Да. Вы слышали о нем?

– Я перевел несколько его рассказов для сербских журналов; он один из немногих писателей, которых я переводил с английского. Он и Ид… Эдгар По. Но почему? Что Твен такого сделал?

Жена Стокера наклонилась немного ближе.

– Два года назад, когда праздновался золотой юбилей королевы Виктории, Твен был в Лондоне, и мы встретили его на одном из литературных приемов Роба… Роберта Льюиса Стивенсона. Он тогда горячо рассказывал о какой-то машине, «наборщике Пейджа», которая сама отпечатывает буквы на бумаге и которая, как утверждал изобретатель Джеймс Пейдж, позволит печатать книги каждому человеку. Пейдж искал деньги, чтобы запустить в производство эту запатентованную машину, и мой дорогой муж, каким бы добродушным и наивным он ни был, послушал Твена и вложил значительную часть нашего состояния в это изобретение. Увы, наборная машина вышла из строя, и все предприятие рухнуло вместе с нашими деньгами.

Глишич сочувственно посмотрел на Флоренс, задаваясь вопросом, была бы она откровенна с ним, незнакомцем и мужчиной, которого только что встретила, если бы не вино, которое официант молча и незаметно наливал всякий раз, когда ее стакан пустел.

Стокер вышел из задумчивости и посмотрел с новым блеском в глазах.

– Дорогая, кажется, я наконец-то начинаю понимать, о чем собираюсь писать!

Флоренс похлопала его по руке.

– Позволь догадаться: это будет книга о страшном и сверхъестественном, с главным героем – злодеем – вампиром, о котором рассказал господин Глишич. Этот персонаж будет выглядеть как ваш обожаемый сэр Генри! И будет иметь отношение к Трансильвании. Я права?

Стокер сердито посмотрел на жену, пытаясь отругать ее, но выражение его глаз изменилось, стало более теплым, почти мечтательным, как мгновение назад.

– На самом деле, ты совершенно права, дорогая! – Он взял ее руку в свою и нежно сжал. – Осталось только дать этому злодею необычное и звучное имя!

– У меня есть предложение, – вмешался Глишич. – Если этот персонаж имеет отношение к Трансильвании, которую вы недавно посетили, – используйте в качестве его имени личность из местных преданий или истории. Для британского читателя это должно звучать мощно и экзотично.

Стокер поднял подбородок и коротко кивнул.

– Необыкновенная идея, дорогой Глишич! Я должен подумать об этом! Тем временем…

Он вытащил из внутреннего кармана куртки небольшой блокнот, перьевую ручку и начал быстро писать на чистом листе.

– Что это, дорогой? – с интересом спросила Флоренс, допивая очередной бокал вина.

– Тексты, которые мне следует поискать в книжном магазине или библиотеке, как только мы доберемся: «Трансильванские суеверия» Эмили Джерард, потому что я слышал много хорошего об этом эссе, когда оно вышло в восемьдесят пятом году. Мне не довелось прочитать его, а может быть… Книга преподобного Сабина Беринг-Гулда об оборотнях. Уверен, я найду там что-нибудь полезное!

– Простите его, – сказала Флоренс Глишичу. – Воодушевленный, он становится совершенно невыносимым и небрежным к тем, с кем находится в обществе, как будто ничто другое в жизни его не интересует.

– Ничего страшного, дорогая леди. Я его полностью понимаю. Ведь мы занимаемся одним и тем же, и поверьте, когда со мной происходит что-то подобное, я становлюсь еще хуже и несноснее.

– Как долго вы пробудете в Лондоне? – спросила она.

– Я… пока сам не знаю. Может быть, неделю… Может, месяц.

– Вы должны найти время, чтобы посетить наш театр. Вот… – Она достала визитку из своей плюшевой сумочки, украшенной серебряной вышивкой. – Некоторое количество я всегда ношу с собой, потому что мой дорогой муж отвлекается и часто забывает их взять.

На карточке было написано: «ТЕАТР “ЛИЦЕУМ”, ул. 21, Ковент-Гарден, Вестминстер, Лондон» и выше: «Абрахам Стокер, директор». Глишич взял визитку, сунул ее в карман и встал.

– Спасибо за доброту, за удовольствие пообедать с вами и провести этот день в приятной и непринужденной беседе. И благодарю за приглашение в театр, я обязательно приду, если позволят обстоятельства.

Глишич поклонился, поцеловал протянутую ладонь Флоренс, Стокер тоже поднялся, сердечно сжал его правую руку и похлопал по плечу левой.

– Давай, Глишич, обязательно приходи к нам! Через несколько дней из путешествия по Константинополю должен вернуться Оскар, и Роб наверняка устроит одну из своих вечеринок. Я познакомлю вас с Генри, чтобы мы могли еще раз поговорить о возможных гастролях в вашей стране и постановке в театре Белграда!

Глишич оставил приятных и интересных ирландцев и направился в свое купе, предварительно заплатив бармену деньгами Милана за две бутылки коньяка – одну он взял с собой, а другую попросил официанта отнести Стокерам.

Вернувшись в купе, он устроился поудобнее, открыл бутылку, наполнил бокал, который нашел в маленьком шкафчике, и сделал глоток, глядя на собственное отражение в оконном стекле. Разговор о вампирах со Стокерами напомнил о событиях с Савановичем. Он больше не мог сдерживать воспоминания, поэтому безропотно отдался им, пока «Восточный экспресс» мчался через заснеженные пейзажи, лишенные, казалось бы, всякой жизни, как одинокая металлическая змея, наполненная светом и людьми, в окружении кромешной темноты.