Несмотря на то, что Глишичу было трудно поверить во все, что он услышал от Милана, он сумел уснуть в карете на обратном пути в Белград.

– Это точная копия ирландской императорской кареты, которой великая королева Виктория пользовалась с пятьдесят первого года, – с гордостью сказал ему Яначие Константинович, глава муниципалитета Смедерево.

Он встретил Глишича недалеко от набережной, нетерпеливо кутаясь в длинное меховое пальто, пока на него падали крупные мокрые снежинки. В понедельник Яначие ждали дела в Белграде, и он получил разрешение королевского кабинета воспользоваться каретой и поехать в Белград вместе со знаменитым писателем, о чем сразу же поведал неожиданному спутнику.

– Госсекретарь Станишич рассказал мне, – важно добавил Яначие, покручивая тонкие усы, когда они расположились внутри, – что Его Величество видел эту карету на великом юбилее королевы Виктории в Лондоне, поэтому поручил той же компании – «Джон Хаттон и сыновья» из Дублина – изготовить такую же. Работа велась за счет короля.

В карету запрягли четыре лошади. Рядом с кучером встал кортеж – отряд всадников. Кучер хлестнул вожжами и повел карету по пристани, вымощенной венгерским камнем.

– Знаете, Глишич, я посадил эти три канадских тополя, – Константинович указал в окно, прежде чем задернуть занавеску, – прямо между набережной и отелем «Лаф». Смедерево процветает с тех пор, как мы закончили строительство гавани! Теперь мы вывозим отсюда коров, сало, свиней, сосновые шишки, вино, воск и фрукты… Вдоль набережных выросли бары и таверны: «Европа», «Белая Ладья», «Синоп» – бывает, что до тридцати кораблей одновременно покачиваются на волнах Дуная и ждут отплытия в Пешт или Вену. Их экипажи и пассажиры всегда находят, где выпить и перекусить. Я очень рад, что у королевской семьи здесь есть вилла и Его Величество часто бывает свидетелем нашего процветания!

Лошади бежали вперед, карета приятно покачивалась, устремившись вдоль побережья в сторону столицы. На сиденье рядом с Глишичем лежала сумка, которую ему вручил Милан, с фотографиями и отчетами швейцарской полиции из монастыря Святого Мартина и с записной книжкой Леонардо, завернутой в шелковую ткань. Он укрылся толстым стеганым одеялом с богатой золотой вышивкой и быстро согрелся.

– Господин Константинович, – сказал он так, словно ему действительно было интересно, – правда ли, что вас зовут Жандарм?

Спутник Глишича кивнул, все еще с довольной улыбкой.

– Так и есть, мой друг.

– Почему? – Глишич поднял густые брови и пригладил темную бороду.

– Не верьте злым языкам, которые говорят, что я получил это прозвище потому, что ношу синие костюмы с золотыми пуговицами, похожие на мундир, и фуражку, словно жандарм. Просто пока шло строительство гавани, я не спускал глаз с городского инженера Гессе и рабочих, возводивших набережную и порт. Я проверял, торопил, требовал, предостерегал. Многим это не нравилось, вот они и сказали, что я настоящий жандарм. Прозвище ушло в народ.

– И как вы к этому относитесь? Вам неприятно?

– Да нет же, мой друг. Я горжусь тем, как сделал свою работу.

Карета везла их в ночь, Константинович перечислял, что прочитал из написанного Глишичем, начиная со сборника рассказов, изданного в 1879 году, где ему особенно понравилось «Шило для огня». Глишич не слушал его: он думал о задании, которым его внезапно обременил король. Он пытался хладнокровно и логично разложить задачу на составляющие, чтобы по очереди разобрать каждый пункт.

Само путешествие Глишича не пугало: путешествовать он любил, пусть сейчас и не самый подходящий сезон для поездок в дальнее зарубежье. Глишич никогда не был в Британии, поэтому его радовала эта возможность. Вопрос, который его волновал больше всего, – сможет ли он оправдать ожидания короля и не был ли Таса Миленкович лучшим выбором для этой задачи. Хотя Милан утверждал, что столичная полиция искала человека, сумевшего «влезть в голову» убийцы, который разграбил Валевский край и погрузил так много семей в траур.

Глишич не знал, похоже ли дело Джека Потрошителя в Лондоне – а теперь, по всей видимости, и в других местах Соединенного Королевства – на дело Савановича. Это предстояло выяснить, когда он окажется на месте и получит доступ к записям о ходе расследования. Тогда как вести из швейцарского монастыря уже сейчас глубоко тревожили, потому что – по крайней мере в следах, оставшихся после ужасной трагедии, – он увидел ту же или близкую руку демонического зла, которая управляла кровожадными действиями Савановича.

Глава муниципалитета Смедерево не умолкал и перешел уже к пьесам, которые посмотрел в Национальном театре в Белграде.

«Или в Чикаго, как сказал бы Милан», – едва заметно улыбаясь, подумал Глишич.

Тепло одеяла и покачивание кареты убаюкивали, что было ожидаемо для такого позднего часа. Константинович заметил, что спутник не отвечает и его веки тяжелеют, поэтому пожал плечами, пробормотал что-то о том, что было бы разумнее не тратить время на пустые разговоры, закутался плотнее в пальто и повернул голову в другую сторону.

В наступившей тишине раздавался только стук колес по булыжнику, цокот копыт, изредка тихий свист кучеров да позвякивание конской упряжи.

Глишич приподнялся с места, когда карета остановилась. Открыл глаза и увидел, что Яначие Константинович все еще сидит напротив него. Главу муниципалитета Смедерево тоже сморило, он спрятался в густом мехе пальто.

В дверь кареты постучали.

– Господин Глишич, – обратился кто-то снаружи, – мы прибыли к вашему отелю.

Отодвинув занавеску, писатель увидел капитана кавалерии, сопровождавшего карету с отрядом от Смедеревской набережной. Глишич откинул одеяло, убедился, что сумка, которую он привез с «Делиграда», все еще рядом, взял ее под мышку и открыл дверь.

Из кареты он вышел на деревянных ногах от долгой поездки и сна. Снег перестал падать, а огни «Националя» слабо светились на фоне предрассветного неба.

– Мы добрались? – раздался за спиной сонный голос Константиновича.

– Я, господин Яначие, – ответил Глишич, – не знаю, где остановитесь вы. Тоже в «Национале», пока не придет время вернуться в Смедерево?

– Нет… Нет. Я обычно селюсь «У Оленей», Глишич.

– Ну, тогда еще немного пути по улицам Белграда – и вы на месте. Берегите себя, Константинович. Всего наилучшего.

– Прощайте, Глишич. И напишите нам новую пьесу, чтобы мы могли хорошо провести время. Какую-нибудь комедию, слышите?

– Сделаю все возможное.

Глишич захлопнул за собой дверь королевской кареты и посмотрел на капитана, сидевшего на лошади. Тот отсалютовал и приказал отряду повернуть обратно к Саве. Карета медленно двинулась вверх по улице, на другую сторону. Вскоре и кавалерия, и экипаж затерялись в тусклом полумраке, а Глишич почувствовал, как его пронизывает мороз. Он отряхнулся и, крепко ухватив сумку, быстрым шагом вошел в гостиницу.

За стойкой регистрации сидел молодой человек, которого Станко Аврамович, зять хозяина отеля Чедича, всегда назначал ночным дежурным. Парень вздрогнул, когда Глишич закрыл за собой большую входную дверь и стекло в ней задребезжало.

– До… добрый вечер… вернее, доброе утро, господин Глишич, – промямлил юноша.

– Не волнуйтесь, спите дальше, Милисав. Я иду наверх в свою комнату.

– У вас есть ключ? – сквозь зевоту спросил он.

– Конечно. Я все время ношу его с собой.

Глишич направился к лестнице, но голос Милисава заставил его остановиться.

– Это… Господин Глишич, вчера поздно вечером вас искал какой-то мужчина, но вас не было.

– Что за мужчина? Чего он хотел? – Глишич вернулся к стойке регистрации.

Милисав почесал голову, потер глаза и снова зевнул.

– Я… я не знаю, как сказать. Он был какой-то потерянный и мрачный, в дорожном плаще с капюшоном. Я едва видел его рот и нос, а вот глаза… они странно светились, будто угли.

– Что сказал этот человек? – торопливо выпалил Глишич.

– Ничего. Просто: «Гли-и-и-ши-и-ич! Гли-и-и-ши-и-ич!» Я думаю, что это был иностранец. Может быть, кто-то из тех, для кого вы переводите книги, или из тех, по чьим текстам ставите пьесы…

– А вы? Что вы сказали?

Милисав пожал плечами. Казалось, он окончательно проснулся.

– Что вас нет. Что у вас срочные дела. Так мне передал господин Аврамович, когда я заступил на смену. Я попробовал заговорить с этим мужчиной на немецком, но… – Милисав замолчал и почесал голову.

– Что произошло? – Писатель с трудом сдерживал нетерпение.

– Я… я не помню, господин Глишич! Этот человек будто исчез. Исчез, как привидение! Я посмотрел на часы и понял, что прошла всего пара минут, но не мог вспомнить, как мужчина ушел! Я даже решил, что мне все приснилось.

– Значит, Милисав… – Глишич приблизился к лицу юноши. – Ты это все выдумал?

Милисав сглотнул комок в горле, увидев выражение лица постояльца. Даже в лучшие годы Глишич не выглядел опрятным, с растрепанными волосами, торчащими бакенбардами, длинной бородой, со строгими и пронзительными глазами под густыми бровями, но теперь, после вечера и ночи, проведенных вне гостиницы, он напоминал дикаря, готового в любую минуту за неосторожное слово схватить палку и начать лупить мебель… или того, кто это слово скажет.

– Нет… ни в коем случае, – ответил побледневший Милисав. – Я сказал себе: Милисав, даже если тебе кажется, что этот странный гость тебе только приснился, ты должен непременно рассказать о нем господину Глишичу, потому что это может быть важно… Очень важно…

Его голос затих под немигающим взглядом писателя, который словно обдумывал услышанное. После пары минут молчания Глишич вздохнул и похлопал парня по руке, успокаивая:

– Хорошо, Милисав, хорошо. Вы поступили правильно. Не беспокойтесь ни о чем. И… спасибо.

Он оставил парня за стойкой, чувствуя, как тот смотрит ему вслед, и неосознанно коснулся шеи, пытаясь отдышаться от нежданной перемены в своем поведении. Ведь обычно он сдержанный, спокойный и уважаемый гость. Свободной рукой Глишич взял зажженную керосиновую лампу и тяжелой поступью направился вверх по лестнице, снедаемый мрачными предчувствиями.

У него ни на миг не возникло сомнений в том, что бедный Милисав не выдумал встречу со странным человеком, не верил он и в то, что это был сон. Милисав хороший парень, но у него не хватило бы воображения придумать такое. А еще эти подробности, с какими он описывал позднего посетителя…

Поднявшись на последнюю ступеньку, Глишич услышал в голове слова Тасы, сказанные десять лет назад: «Никогда не знаешь, что тебя ждет…»

Глишич медленно подошел к своей комнате, опустил сумку на пол, вынул из кармана ключ, вставил в замок и открыл дверь. Из небольшой прихожей вырвался холодный воздух – внутри явно было открыто окно. А ведь перед тем, как отправиться на встречу с королем, Глишич совершенно точно проверял и окна, и двери.

Широко распахнув дверь, он высоко поднял керосиновую лампу, чтобы найти на стене выключатель. Три года назад Чедич приобрел локомобиль с генератором, поставил его под навесом во дворе «Националя» там, где два крыла здания образовывали равнобедренный прямой угол, и провел электричество в комнаты наверху, кухню, ресторан и кабинет управляющего. Постояльцы редко пользовались этим нововведением, отчасти из-за отсутствия привычки и опасений, отчасти из-за дополнительного тарифа, который руководство гостиницы устанавливало за потребление электроэнергии. Глишич редко зажигал лампочку в комнате – только когда возникали срочные дела после наступления темноты. Глаза у него были уже не так хороши, как в юности, поэтому скромного света керосиновых ламп не хватало для ночного письма.

Он повесил лампу на специальный крючок в стене, потянулся левой рукой к шкафу, бормоча, что не терпится снять пальто, и со вздохом облегчения дотронулся до холодной поверхности «паркера», спрятанного внутри. Выпрямился, действительно снял пальто, убрал его на вешалку, засунул в шкаф, вытаскивая ружье и пряча его за спиной. Зарево лампы осветило лишь около полутора метров комнаты, остальная часть осталась в полумраке утренней зари.

Глишич глубоко вздохнул и щелкнул выключателем.

Лампочка, свисающая с потолка, затрещала и заискрила, прежде чем осветить комнату. Глишич увидел, что одно из двух окон, расположенное по левую руку, и в самом деле оказалось открыто и ледяной ветерок мягко покачивал тонкую занавеску. Глишич осмотрел мебель: широкая кровать у левой стены, небольшой стол посередине, два простых деревянных стула, рабочий секретер и комод у правой стены, сундук с бельем и рубашками под шкафом, окно…

Внезапное движение было слишком быстрым, чтобы успеть на него отреагировать: темная тень выпрыгнула из-за комода, где пряталась, и подлетела к Глишичу с глубоким гортанным рычанием. Волосы на затылке встали дыбом: подобного звука он не слышал даже в самые ужасающие моменты охоты на Савановича. Глишичу пришло в голову, что настал тот час, когда злодей наконец послал кого-то подобного себе, чтобы отомстить заклятому врагу, как пообещал десять лет назад.

В холодном свете электрической лампочки Глишич увидел изуродованную челюсть незнакомца в капюшоне, нижнюю часть его лица, сухую козлиную бородку, кончик длинного крючковатого носа с широкими темными ноздрями, разинутый рот с необычайно острыми зубами. Ледяные пальцы схватили писателя за шею, тяжесть навалившегося тела заставила отступить. Будь комната больше, Глишич рухнул бы на спину. Но его прижали к шкафу, и это позволило устоять на ногах.

Незнакомец зашипел, повторяя что-то из раза в раз, с необычайной силой стиснул шею холодными руками, большими пальцами нащупал кадык и надавил на него. Глишич ощутил, что задыхается, кровь застучала в висках. Он пытался сделать вдох и вслушивался в то, что повторял нападавший, пока не разобрал в шипении слова, произнесенные по-английски:

– Где это? Где это? Где он? Где он?

Глишич не мог понять, почему убийца, посланный Савановичем, говорил по-английски, не считая уже того, что нападавший имел в виду и о чем просил. У писателя закружилась голова, он терял силы вместе с дыханием. Прижатый к стене, он опустился на правое колено, переместил левую руку и просунул обрез между вытянутыми руками злодея, направив ствол прямо в отвратительную изуродованную губу. Схватил рукоятку правой рукой и указательным пальцем отвел курок.

Реакция нападавшего оказалась нечеловечески быстрой. Понимая, что пуля из двустволки снесет ему голову, он отпустил шею Глишича и отпрыгнул назад, бросился в сторону, однако из-за узкого пространства угодил в противоположную стену и отчаянно потянулся левой рукой к стволу, чтобы вырвать оружие.

Но Глишич судорожно сжал пальцы, и ствол обреза взлетел от выстрела, прогремев как пушка.

Писателя отбросило назад, он упал на пол, но быстро поднялся на колени, хватая воздух. Стоя на коленях, сжимая двустволку, готовый использовать ее как дубинку, Глишич взглянул на незнакомца и увидел, что тот смотрит на свою левую руку, а та… вместо кисти теперь заканчивалась обрубком на запястье, из которого с каждым ударом чудовищного сердца вытекала густая темная кровь. Пули, вылетевшие из обоих стволов, раздробили руку нападавшего, отрикошетили от стены и разнесли на куски комод.

Ошеломленный Глишич заметил, что несколько осколков попали в плечо и грудь незнакомца, продырявив ткань плаща, от которого поднимался тонкий пороховой дымок.

– Кто ты? – хрипло прорычал Глишич. – Тебя послал Сава? Чего ты хочешь от меня?

Изувеченный нападавший, все еще скрываясь под капюшоном, не собирался отвечать ни на один из вопросов. Вместо этого он оперся на колени и правую руку – засунув левую под плащ, чтобы прижать к груди, – вскочил на ноги, еще раз зашипел на растрепанного и ошарашенного писателя с разряженным оружием в руках. С невероятной скоростью бросился к ближайшему окну и выпрыгнул, не беспокоясь о раме и стекле. В тишине, образовавшейся после оглушительного грохота выстрела, разнесся звон разбитого стекла и треск сломанного дерева. Когда Глишичу удалось встать, незнакомца в комнате уже не было.

Писатель поспешил к окну, выглянул на улицу, но увидел лишь испачканный снег: темные капли и глубокие следы шагов вели к замерзшей брусчатке. Нападавший исчез, словно был образом из народных мистических сказок.

– Господин Глишич!

Он обернулся и увидел у дверей комнаты удивленного Милисава, бледного, как труп, с поднятыми ко рту руками. Глишич выпрямился, положил оружие на стол, тяжелыми шагами прошел мимо парня в коридор, взял сумку с того места, где опустил ее на пол.

«Где он? Где он?» – услышал он шипение нападавшего.

Наступал рассвет.

Таинственный злоумышленник вряд ли имел отношение к Савановичу. То, что он искал, было в сумке, которую Глишич привез от Милана.

– Милисав, – сказал он строго. Парнишка вздрогнул, опустил руку, отвел взгляд от беспорядка в комнате и повернулся к постояльцу лицом. – Вы знаете, где живет господин Таса Миленкович, начальник полиции? Его дом находится в Ломине.

Милисав молча кивнул.

– Поспешите туда со всех ног, разбудите его, извинитесь и скажите, что его зовет Глишич. Попросите вызвать полицию, чтобы они провели расследование. Скажите, что произошло преступление, но со мной все в порядке. Запомнили?

Милисав снова кивнул.

– Тогда чего же вы ждете? – прогремел Глишич, понимая, что выглядит в глазах юноши столь же грозно, как Страшный суд. – Беги!

Парнишка развернулся и, не говоря ни слова, бросился прочь.

Два часа спустя комнату заполонили люди в полицейской форме.

Таса Миленкович еще раз взглянул на разбитое окно, измерил высоту, с которой таинственный гость выпрыгнул из комнаты, и отошел, позволяя своим людям осмотреть комнату и остальную мебель, чтобы, возможно, найти какие-нибудь следы.

Глишич наблюдал, как полицейские быстро двигались по комнате, посыпали поверхность мебели светлым порошком, внимательно смотрели в оптические приборы. Миленкович заметил вопросительный взгляд писателя и покрутил усы.

– Я ввел систему Бертильона как обязательный метод работы следствия, – пояснил он старому другу. – Может быть, мы найдем отпечаток, который получится связать с одним из тех, что у нас уже есть…

– Напрасная работа, – прервал его Глишич. – Это был иностранец. То, что я смог разобрать в его речи, звучало по-английски. Ты не найдешь в полицейских архивах зацепок, которые могли бы вывести на этого человека.

Миленкович мрачно посмотрел на него, молча кивнул. Они вдвоем покинули комнату, оставив полицейских работать, прошли мимо изнуренного Милисава, которого в коридоре с блокнотом в руках опрашивал сержант, быстро записывая услышанное карандашом.

– Секула, – обратился Таса к сержанту.

– Да, господин начальник! – Сержант вытянулся по струнке.

– Когда закончите брать показания у этого свидетеля, убедитесь, что полицейские не будут затягивать работу. Попросите их сфотографировать комнату и немедленно отправить снимки для проявки. Если что-нибудь понадобится – я с господином Глишичем буду внизу, в ресторане отеля.

– Есть, господин начальник!

Глишич и Таса спустились по лестнице и направились в ресторан с дюжиной круглых столов. Гостей «Националя», видимо, разбудил выстрел: они проводили взглядами полицейского и пострадавшего, пока те не устроились за дальним столом, и вернулись к раннему завтраку – кофе, рахат-лукуму и бренди. Глишич положил сумку, с которой не расставался, на пол рядом с собой, между ногой и стеной.

– Так ты уверен, что никогда раньше не видел этого человека? – тихо спросил Таса, когда официантка приняла заказ.

– Несомненно, мой друг, – вздохнул Глишич. – Конечно, все произошло очень быстро, но, думаю, если бы я хоть раз увидел его раньше, то запомнил бы если не всю физиономию, то выражение лица точно.

– И ты считаешь, что он не имеет ничего общего с Савановичем и обещанной им местью?

Глишич беспомощно развел руками.

– Не представляю, как в этом может быть замешан иностранец. Но в каком-то смысле обещание Савы спасло меня сегодняшним утром. Оно, твой подарок – «паркер» – и твой совет быть осторожным, потому что никогда не знаешь, что тебя ждет. Дельный совет от начальника полиции головы стоит.

Миленкович улыбнулся.

– Если это так, то…

– Здесь должно быть нечто другое, – закончил за него Глишич.

– Вероятно, дело, по которому король тебя отправляет в путь, – прошептал Миленкович. – Не удивляйся, что я знаю – правда, без особых подробностей. В конце концов, это я порекомендовал тебя, когда ко мне обратился Милан.

– Что ты знаешь об этом деле? – Глишич нахмурился.

Официантка принесла закуски и напитки, поставила их перед постояльцами и сказала, что подаст завтрак, как только будет готова гибаница[6]. Когда девушка ушла, Таса и Глишич выпили и вернулись к разговору.

– Его Величество соизволил рассказать мне, что ты собираешься в Лондон, чтобы встретиться там со Скотленд-Ярдом в связи с делом Потрошителя. И что там тебе во всем поможет Миятович.

– И это все? – Глишич вовремя спохватился, чтобы не упомянуть об ужасном происшествии в монастыре Святого Мартина.

Таса приподнял брови.

– А есть что-то еще?

Глишич смотрел на друга, не говоря ни слова. Таса глядел в ответ, не мигая, и глаза его медленно расширялись от озарения.

– Есть, но ты не можешь сказать мне, что именно.

Глишич кивнул и допил бренди. Таса примирительно улыбнулся.

– Ладно, просто скажи: удалось ли злодею получить от тебя то, что он хотел?

– Нет. Все осталось там, где и должно быть.

– Это хорошо. – Миленкович расслабленно откинулся на спинку стула. – Вот как мы поступим. Мои ребята скоро закончат собирать улики в твоей комнате, под окном и вокруг отеля. Снаружи есть следы на снегу и кровь, поэтому мы пришли к выводу, что злодей скрылся на другом берегу Савы. Правда, кровавый след прекращается примерно через сотню шагов, и отпечатки ботинок смешиваются с другими. Теперь преступник знает, что ты начеку и полиция города его будет искать, получив описание от тебя и парнишки из отеля. Но есть одно но, которое меня удивляет в твоей истории.

– И какое же? – Глишич взял рахат-лукум и запил его глотком крепкого кофе.

– Ты сказал, что, отпирая дверь, заметил в комнате холод и открытое окно, которое ты закрыл перед уходом.

– Верно.

– Получается, преступник забрался по стене отеля до подоконника, взломал каким-то инструментом замок, открыл окно достаточно, чтобы проникнуть в комнату и поджидать там тебя.

– Это логичное объяснение.

– В такой холод забраться на такую высоту… Ни один обычный человек не сможет этого сделать.

– Думаешь, это был спортсмен или артист цирка? – Глишича тоже мучил этот вопрос.

– Может быть, – кивнул Таса, – или какое-то сверхъестественное и опасное существо.

От этих слов Глишич вздрогнул: они напомнили о событиях десятилетней давности, когда он, как и сейчас, чудом сохранил голову на плечах.

Вместе с завтраком у стола появился управляющий отелем, зять владельца Чедича.

– Господа, – обратился с поклоном Станко Аврамович, как только официантка поставила подносы и ушла.

– Господин Аврамович, – поднял на него Глишич усталый взгляд.

– Уважаемый господин Милован, от лица отеля «Националь» приношу извинения за ужасное происшествие и за то, что под нашей крышей ваша жизнь оказалась под угрозой. Я… я был наверху, в вашей комнате, полицейские уже покинули ее и…

– Там бардак, как говорят старейшины, – перебил Глишич, увидев панику на лице управляющего. – Мебель сломана, окно разбито, стена вся в пулях.

– Да-да, так и есть, – закивал Аврамович. – Эту комнату нужно отремонтировать, привести в порядок, в ней жить нельзя!

– Не волнуйтесь, – отмахнулся Глишич. – Меня такие мелочи не пугают. Я привык к этой комнате и не позволю непредвиденному беспорядку заставить меня съехать от вас. Вечером я уезжаю по делам. Надолго. Так что у вас будет достаточно времени, чтобы починить все, что можно починить, и сделать так, чтобы к моему возвращению комната была в ее прежнем виде. Сколько бы я ни оставался в отъезде, вы придержите ее за мной, а я буду платить аренду, как если бы жил в ней постоянно.

– Э-это очень мило с вашей стороны, – заикаясь, пробормотал управляющий, – но тот ущерб, который был нанесен… Я имею в виду, что весь этот ремонт будет стоить нам…

– Не волнуйтесь, молодой человек, – вмешался Таса. – Составьте список работ и направьте счет в кабинет Его Величества Милана Первого Обреновича.

Аврамович с изумлением посмотрел на полицейского. Поняв, что тот совершенно серьезен и что на лице его нет и следа насмешки, благодарно поклонился и оставил мужчин с гибаницей, пышущей жаром на тарелке.