Карета остановилась недалеко от воды, через пару мгновений Глишич открыл дверцу и ступил на каменные плиты пристани. Ветер, дувший от черной воды Савы, заставил вздрогнуть и глубже надвинуть шляпу на лоб. Глишич вопросительно посмотрел на Белича, тот, как и остальные солдаты конвоя, остался на коне и лишь кратко махнул рукой в сторону моста у причала. Мост представлял собой металлическую конструкцию с сетчатым ограждением и толстыми дубовыми досками, покрытыми смолой. Глишич пошел туда, но оглянулся на стук колес и подкованных копыт. Увидев, что это кучер развернул повозку от причала в обратную сторону, пожал плечами и отправился дальше, неуверенно ступая по грязи и мокрой дороге.

Подход к мосту под навесом с фонарями охраняли два солдата в парадной форме и бородатый майор гвардии в длинной темно-синей шинели с желтыми эполетами, в светло-голубых брюках с тонкими красными лампасами и в туфлях с черными шнурками. Туфли казались слишком легкими для такой собачьей погоды. Майор стоял неподвижно и пока ждал, когда к нему подойдет гость, с интересом наблюдал за ним из-под фуражки, небрежно положив руки в белых перчатках на рукоять парадной сабли.

– Добрый вечер, господин майор, – произнес Глишич. – Мне сказали, что…

– Конечно, конечно, господин Глишич. Его Величество ждет вас. Проходите.

Майор отступил в сторону и стукнул каблуками. Глишич вышел на мостик и направился к кораблю, стоящему у берега на якоре.

Он узнал длинный и тонкий корпус, дымящую в зимней темноте трубу, верхнюю палубу, покрытую тонким слоем снега. Это был знаменитый «Делиград», на нем князь Михаил плавал из Белграда в Стамбул за ферманом[4]. А в 1867 году под командованием капитана Познановича тянул за собой три баржи с Али Риза-пашой и двумя тысячами турок из крепостей Белграда, Смедерево и Кладово: их выслали на турецкие земли, чтобы они никогда не возвращались в Сербию.

На палубе Глишича встретил высокий мужчина, с усами, бородкой, в темном двубортном капитанском мундире с медными пуговицами, жестким белым воротником, официальным черным галстуком и фуражкой. Это был известный житель Дубровника Божидар Боже Джайя, ему поручили управление «Делиградом» после увольнения со службы Познановича.

– Господин Глишич, – с теплой улыбкой обратился Джайя к Миловану. – Для меня большая честь принять вас на моем скромном корабле. Если не ошибаюсь, вы впервые ступаете на него?

– Верно. – Глишич протянул руку капитану и в растерянности осмотрел корабль, насколько позволяли фонари, установленные через равные промежутки вдоль главной палубы.

– Я приветствую вас на борту корабля. Его Величество с нетерпением ждет вас, он просил отплыть в Смедерево сразу после вашей посадки. Сегодня вечером с нами будет только экипаж и отряд гвардии, конечно. Но не волнуйтесь, Его Величество приказал не беспокоить вас, когда вы начнете беседу. Вы даже не заметите нашего присутствия, кроме разве что официанта, который будет обслуживать вас на ужине. Позвольте проводить вас в каюту, король ждет там.

Глишич кивнул и последовал за Джайей. Из тени, не говоря ни слова, вышел матрос и начал отвязывать подвесной мостик. Загудел паровой двигатель, корабль заметно закачало, из темноты донеслись торопливые крики матросов и офицеров.

– Не знаю, известно ли вам, – капитан посмотрел на Глишича через плечо, все еще с искренней улыбкой, – что «Делиград» построили французы, а название свое он получил от знаменитого Делиградского рва времен Первого восстания. Он может перевозить двести семьдесят пять тонн и буксировать за собой баржи. Совсем скоро мы отметим полвека плавания по Саве, Дунаю и Тисе.

В Глишиче откликались те энтузиазм и гордость, с которыми Джайя говорил о своем корабле, но он не мог уделить капитану заслуженного внимания: его мучили вопросы, о которых он думал с тех пор, как полковник Белич постучал в его дверь с неожиданным и загадочным королевским приглашением. И совсем скоро он получит ответы на эти вопросы.

Капитан открыл дверь, провел гостя в небольшой вестибюль, указал на обитую кожей дверь и поклонился.

– Это одна из двух эксклюзивных кают корабля, господин Глишич. Мне необходимо покинуть вас и вернуться к своим обязанностям. Плавание в Смедерево должно пройти спокойно: на Дунае еще нет толстого льда, да и ветер утих. Надеюсь, ваше путешествие будет приятным.

Корабль спокойно рассекал невысокие волны Дуная, мимо бортов двигались куски тонкого льда. Глишич поблагодарил капитана, пожал ему руку, тот развернулся и, не сказав ни слова, ушел, чтобы присоединиться к офицерам на командном мостике.

Глишич посмотрел на дверь, глубоко вздохнул, нажал на ручку и вошел.

Каюта оказалась просторной и роскошной. На окнах висели пурпурные бархатные шторы, комнату освещали богато украшенные газовые люстры и бра. Стены были оклеены шелковыми обоями и деревянными панелями полотен с мотивами сельских пейзажей. Вдоль стен тянулись диваны, пуфики и стулья с закругленными спинками, а центральную часть комнаты занимали круглые столы, прикрепленные к корабельному полу и покрытые белыми скатертями. Напротив двери, которую отворил Глишич, находился небольшой ореховый бар, возле него официант в облегающем белом пиджаке встряхивал коктейль. Он посмотрел на Глишича, кивнул так, словно ждал его уже давно, и продолжил энергично трясти напиток. Мгновение спустя он перелил содержимое в большой хрустальный бокал и поставил его на серебряный поднос.

– Этот коктейль называется «Сазерак», – послышался голос из правого угла каюты, где располагалась большая чугунная барабанная печь. – Поверх льда наливают ржаной виски, добавляют немного биттера «Пишо» и «Ангостура», чайную ложку абсента и цедру лимона. Я научился готовить этот напиток, когда проводил лето за границей – в Тоскане и на Лазурном Берегу. Будете, Глишич?

Его Величество Милан Первый Обренович взял бокал с подноса, который принес официант, и поднял его, будто произнося тост. Король был одет в повседневный пиджак из тонкого шелка, простую белую рубашку и узкие полосатые брюки. Без ленты и ордена, которые он обычно носил перед подданными. Выражение лица Милана – как показалось Глишичу, состарившемуся преждевременно для тридцатипятилетнего человека, – было мрачным и немного усталым.

Глишич неуверенно кашлянул и слегка поклонился.

– Ваше Величество, я… нет. Я не из тех, кто пьет заморские напитки, – я человек простой, так что… Сойдет и домашнее вино.

Подошел официант, Глишич снял пальто и отдал его вместе с мокрой шляпой и перчатками.

– Вы слышали нашего гостя, молодой человек, – обратился к официанту Милан. – Налейте домашнюю настойку для господина Глишича. И можно накрывать ужин.

Шустрый парень повесил вещи гостя за барной стойкой, поклонился и приступил к выполнению приказа.

Милан сделал глоток коктейля, подошел к единственному накрытому столу с приборами на двоих и фарфоровым сервизом с серебряным гербом королевского дома Обреновичей и непринужденно расположился там, накручивая усы.

– Садитесь, Глишич, садитесь. Не будем тратить время на формальности. Как вы заметили, наша аудиенция… особого рода.

Глишич осознал холод снаружи только сейчас, когда почувствовал жар на коже рук, лица и шеи. Он вздрогнул, шагнул вперед и отодвинул стул от стола, чтобы сесть напротив короля.

– Знаю, что погода непростая, час поздний, зима и все такое… Но поверьте, у меня есть веская причина для такого спектакля. Надеюсь, вы быстро согреетесь, если не от домашней настойки, то от этой печки, которую моряки разожгли для обогрева каюты. Корабельная паровая система отопления оказалась недостаточной для наших морозов и ветров, как бы Джайя ни гордился «Делиградом». Но что поделать – лучшего корабля, чем он, у нас нет.

За столом Глишич почувствовал такую волну жара от печки, что она легко могла заставить человека задремать.

– Как ваша работа? Готовите новую пьесу для нашей преданной аудитории? Или, может быть, новый перевод? Признаюсь, я с большим удовольствием прочитал «Сердце-обличитель», которое вы перевели, но меня беспокоит один вопрос… – Милан на мгновение замолчал, увидев, что Глишич вопросительно поднял брови. – Почему вы использовали имя Идгар Пу, когда я точно знаю, что соотечественники писателя называют его Эдгар По?

Глишич побледнел и вздрогнул.

– Я… Ваше Величество, вы пригласили меня сюда, чтобы обсудить перевод американских имен на наш язык?

Милан усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

– Нет, мой дорогой Глишич, конечно нет. – Король сделал еще один глоток «Сазерака». – Я спросил об этом, чтобы убить время, пока нас не обслужат и не оставят наедине.

Как раз в этот момент официант появился у двери за стойкой, которая, должно быть, вела на камбуз корабля, и подтолкнул перед собой тележку с посудой. Пока он наливал королю и его гостю жирный утиный суп, исходящий паром, из супницы с кобальтовыми украшениями, и предлагал тарелки со стейками, овощами и теплым соусом, Глишич осмелел и обратился к королю:

– При всем уважении, Ваше Величество… Вы знаете, сколько я за последние годы перевел на сербский язык: с русского – Толстого, Гончарова, Гоголя, с французского – Бальзака, Верна и Мериме, с английского – Твена и По… И я прекрасно знаю, как англичане и американцы произносят его фамилию, но редактор «Виделя» Еротие Протич был непреклонен. Он где-то слышал – ошибочно, конечно, – что кто-то так публиковал рассказы По, и проигнорировал мои возражения…

– Хорошо, Глишич, – улыбнулся король. – Не оправдывайтесь, особенно передо мной. Мне пришлось выучить сербский язык в молодости только после того, как во мне признали наследника великого князя Михаила. Причем при дворе кузины мне приходилось общаться преимущественно на валахском и французском, а на сербском языке я мог говорить только, ну… с матерью.

Глишич нервно пригубил напиток, почувствовал, как алкоголь обжег горло, но не остановился и допил настойку до конца. Официант тем временем закончил расставлять тарелки с едой, наполнил два бокала красным вином и поставил бутылку на тумбочку рядом.

– Кстати, Глишич, – Милан повязал шею дорогой красной дамасской салфеткой, прежде чем приступить к супу, – ваше дело о разводе разрешилось? Решение вынесено? Вы удовлетворены? А ведь, если бы судьба захотела иначе и мы могли бы отмотать время назад, ты мог бы стать моим родственником, да?

Рука Глишича на мгновение замерла с ложкой на полпути ко рту. Но он все же проглотил клецку и опустил ложку обратно в тарелку.

– Хотя, конечно же, нет. – Милан снова улыбнулся. – Лепша Стефанович была замечательным… другом. Но она знала, что не может рассчитывать на брак с королем. Никак. И учитывая, как Фауста разрушила мою жизнь – так же, как сестра Лепши разрушила твою, Глишич, – мы с тобой, можно сказать, больше, чем родственники. Мы братья. Братья по мужской боли.

Фауста – это королева Наталья, насколько было известно Глишичу из личного словаря Милана, о котором многие были наслышаны. Оттуда же он знал, что император Франц Иосиф был «дядей Николой», радикалы – «фотографами», пресса – «кухней», а Белград – «Чикаго».

Король кивнул официанту и коротко махнул рукой.

– Вы свободны, молодой человек. Если что-нибудь понадобится, я позову.

– Понял, Ваше Величество. – Официант скрылся за дверью, плотно закрыв ее за собой.

– Мы, мужчины, прокляты, Глишич, прокляты идти по дороге плотского желания, от которого теряем голову. – Милан задумчиво посмотрел на собеседника. – Наша с вами судьба – несчастливый брак. Но мне в разы сложнее, потому что расторжение моего брака имеет серьезные последствия для народа и государства.

– Вы не могли знать, Ваше Величество, – пробормотал Глишич. – Никогда не знаешь, что ждет впереди. Любовь есть любовь, а брак – это… авантюра.

Король поднял палец, будто хотел возразить сказанному, но просто махнул рукой.

– В самом начале народ восторгался моей Фаустой, приветствовал ее сияющую красоту. Но еще в день нашей свадьбы мне стало понятно, что добром это дело не кончится. Помните?

– Как будто это случилось вчера, – кивнул Глишич. – Это был чудесный день в Белграде, мир радовался молодой невесте, когда она ехала от двора к собору, где ее ждали вы. Но служба затянулась, за это время небо над городом закрыли тяжелые тучи. Когда вы двое как молодожены вышли из собора, тучи сгустились еще больше, наступила темнота и раздался гром…

– Да, и когда мы с возлюбленной сели в открытый экипаж, запряженные белые лошади не двинулись с места. Помнишь, Глишич? Минут десять кучера, офицеры и полицейские прилагали усилия, чтобы праздничный кортеж отправился в путь, но все оказалось тщетно: они добились только того, что лошади встали на дыбы и чуть не опрокинули свадебные кареты, в том числе нашу. Настроение у собравшегося народа упало, потому что все увидели в этом дурное предзнаменование.

– Вы устроили прием для самых видных политиков, солдат, финансистов и писателей – спасибо, Ваше Величество, что включили в число гостей и меня, – но мы едва могли видеть друг друга в большой гостиной дворца – настолько черными были тучи. На улице буйствовал ливень, жуткая буря обрушилась на столицу, разогнав всех зевак.

– Эх, – вздохнул Милан. – Если бы я тогда обратил на это внимание…

Глишич улыбнулся.

– Сомневаюсь, Ваше Величество, что вы могли что-нибудь изменить.

Милан посмотрел собеседнику в глаза, во взгляде его блеснула новая искра. Закончив с супом, король убрал глубокую тарелку на приставной столик и начал наполнять плоскую тарелку кусочками мяса, картофеля и салата, продолжая при этом говорить:

– Мне жаль, что все складывается как в каком-то водевиле с тайнами и заговорами. Но поверьте, иначе невозможно. Речь пойдет о чрезвычайно деликатном деле, и работа эта под силу только сдержанному и осмотрительному человеку. Я верю, что вы именно такой.

Глишич кивнул на комплимент государя и сказал несколько смущенно:

– Для меня большая честь, что вы считаете меня таким человеком, Ваше Величество. Я к вашим услугам со всеми своими скромными знаниями и навыками.

Король постучал пальцами по столу и вытер салфеткой густые черные усы.

– Вы знаете, господин Глишич, что в последние годы в нашей политике мы сблизились с Австро-Венгрией и ее интересами. Дядя Никола очень любезен и прекрасно понимает сложности, с которыми столкнулась наша династия. Помимо всех возможных бед, которые нас постигли, теперь появилось это панславянское движение: неразумная и фантасмагорическая идея, которая удивительным образом укоренилась среди самых известных ученых Сербии, в то время как русские стали к нам нетерпимы. Они ясно показали это, приняв Фаусту после нашего… разрыва… и не стесняются выражать враждебное отношение к сербской династии и отстаивать его во всех европейских дворах. Поверьте, Глишич, наше будущее связано с Западом. И когда я говорю это, то имею в виду не только Вену, хотя она нам ближайшая союзница.

Слушая короля, Глишич продолжил трапезу, только с вином не спешил: подождал, когда государь первым поднимет бокал.

– Вы, конечно, помните, – король посмотрел на далекий белоснежный берег, – что в позапрошлом году торжественно отметили золотой юбилей правления тети Розы – простите, великой королевы Англии Виктории – и что меня пригласили на это событие вместе с пятьюдесятью другими европейскими правителями. Я хотел обернуть это в свою пользу, попытаться усилить наши связи с Британской империей. Но помимо высокой, международной политики, у меня была для этого еще и личная, деликатная причина.

Глишич ощущал, как корабль пронизывала легкая дрожь от работающего двигателя. Он с интересом посмотрел на короля: тот положил вилку и нож рядом с недоеденным стейком и достал сигару из желтой картонной коробки с надписью на испанском языке. Глишич допил вино и закончил трапезу.

Милан закурил сигару и выпустил ароматный дым в потолок каюты.

– Я охотно отправился на тот праздник ради будущего своей династии. – Заметив непонимающий взгляд Глишича, король коротко покачал головой. – Вы знаете, что у тети Розы четыре дочери. С самой младшей и красивой из них, Луизой, я имел удовольствие познакомиться, когда отдыхал в Тоскане, чуть больше одиннадцати лет назад. Мы встретились в летнем домике на холме Фьезоле, рядом с Флоренцией, в чудесном здании, спроектированном и украшенном великим Микеланджело. Летом в Тоскану любят съезжаться многие королевские дома, не стали исключением и члены Ганноверской династии, которая правит Британией.

Когда я ее увидел… Понял, что она – настоящая английская роза! А я – молодой принц с горячей кровью, намеренный взять от мира все, чего захочу… Знаешь, Глишич, она тогда была замужем за маркизом Лорном, наследником герцога Аргайла, но брак их не был счастливым, даже в Тоскану приехала без него, только в сопровождении придворных дам. Вы можете осуждать меня, можете повторить то, о чем много лет трубит народ на каждом углу, – что я отъявленный негодяй и безнравственный распутник, – но тогда я просто послушал свое сердце. Я ведь всегда так поступаю. Уверен, вы согласитесь, что женщина – это цветок, который следует сорвать, насладиться ароматом, вкусить, лелеять, потому что, если мы этого не сделаем, она угаснет, не успев показать миру свою красоту, без любви и страсти, лишенная настоящей жизни. А Луиза была… Не буду говорить про всю нацию, но считаю, что в целом англичанки не так уж милы на личико и когда среди них расцветает прекрасная леди – ее красоту воспевают поэты на земле и ангелы на небесах! И что же я мог сделать? Я преклонился перед ее очарованием и не успокоился, пока не завоевал.

Не буду оправдываться за случившееся – ведь то, что произошло, увы, не исправить, – но спустя полгода после того судьбоносного летнего отдыха я получил по дипломатической почте депешу, в которой Луиза призналась, что наша недолгая и бурная любовь была благословлена плодом. Ребенком, которого она намерена оставить, потому что с маркизом, ее мужем, детей Бог не дал и, очевидно, уже никогда не даст. Об этой тайне все эти годы знал только наш верный Чедомиль Миятович, а теперь и вы, Глишич. И вот почему.

Милан вздохнул, положил зажженную сигару в хрустальную пепельницу, предложил Глишичу взять себе одну из коробки, а когда тот вежливо отказался, пожал плечами, встал и подошел к маленькому изысканному комоду. Он стоял между двумя пуфиками у стены, обшитой деревянной панелью. Милан выдвинул верхний ящик, достал стопку фотографий и положил их перед гостем на стол.

На первой фотографии у подножия высокого горного хребта примостилось двухэтажное здание, и Глишич заинтересованно пригляделся.

– То, что вы видите, – сказал король, – это монастырь Святого Мартина в Швейцарии. И школа для девушек, в которой училась маркиза Каролина, моя и Луизина дочь – сводная сестра вашего будущего короля, моего сына Александра.

– Училась? – нахмурился Глишич.

– Да, училась. Чуть больше двух месяцев назад кто-то в этом монастыре устроил… резню. Нашли тела – вернее, останки тел – всех настоятельниц и учениц. Всех, кроме маркизы. Мою дочь, господин Глишич, той страшной ночью похитили из монастыря Святого Мартина и увезли в неизвестном направлении. Но у меня есть доказательства, что она сейчас находится на британской земле.

Глишич выглядел потрясенным: сначала король совершенно будничным тоном раскрыл тайну, что королевский дом Сербии и династия Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии связаны общим потомком, затем кратко поведал об ужасной трагедии, случившейся с несчастным ребенком. Дрожащей рукой Глишич взял фотографию монастыря и, посмотрев на следующую в стопке, ахнул от ужаса, поднеся ладонь ко рту.

– Эти фотографии сделала швейцарская полиция, – монотонно сообщил Милан, потянувшись за сигарой. – Их отправили в Лондон, в Скотленд-Ярд, и один комплект передали там нашему агенту Еврему Груичу.

Глишич не впервые видел отвратительные сцены, свидетельствующие о зверской природе человека: десять лет назад он присутствовал на экспертизе и вскрытиях жертв безумного убийцы в окрестностях Баины-Башты, но даже увечья тех несчастных не могли сравниться с тем, что зафиксировали камеры швейцарской полиции. Подавляя бунт желудка, Глишич просмотрел фотографии одну за другой и задумался, не намеренно ли король подверг его такой пытке после хорошей и сытной еды.

Правой рукой он спешно перекладывал фотографии. И когда дошел до последней, сделанной, вероятно, в общей спальне женской школы-интерната, где кровати, стены и пол оказались забрызганы черной кровью, а повсюду были разбросаны части тел, Глишич стиснул челюсти, силой воли подавил позыв к рвоте и с вызовом поднял голову, встретившись с пристальным взглядом Милана.

– Думаю, теперь вам ясно, – медленно, со всей серьезностью произнес король без всякого намека на веселый и непринужденный тон, – что от вас мне нужны услуги не писателя и переводчика, Глишич, а другие – те, в которых вы показали себя десять лет назад.

Он взял фотографии и убрал их в большой конверт.

– Но, Ваше Величество, – начал Глишич, – я, если честно, не понимаю, чего вы от меня ждете.

– Разве вы не следили за новостями о том, что произошло в лондонском Ист-Энде в августе и сентябре, господин Глишич?

– Вы имеете в виду… имеете в виду те… убийства тех женщин? Преступления, которые местная пресса приписывала какому-то Джеку Потрошителю? Насколько мне известно, этого человека до сих пор не обнаружили.

– Верно. В британской столице разразился большой скандал, и все вздохнули с облегчением, когда в конце сентября убийства прекратились. Но в начале января этого года они начались снова!

Глишич молча уставился на короля.

Тот кивнул и, посмотрев на дымящуюся сигару так, словно ее аромат ему разонравился, затушил ее в пепельнице.

– Убийства начались снова, да такие, что отчетливо виден почерк вернувшегося Потрошителя. Но на этот раз не только в Ист-Энде и Лондоне.

– Как… как это возможно?

– Скотленд-Ярд тоже хотел бы это знать. Вот почему они попросили – даже умоляли, – чтобы мы прислали вас, мой дорогой.

– Меня? Именно меня?

– Да, Глишич. За это вы можете благодарить роль – самую главную, – которую сыграли в поимке Савы, и то, что наш общий друг Таса Миленкович довольно-таки четко донес этот факт коллегам во всех крупных европейских странах.

– Вы, что… Ваше Величество… отправляете меня в Британию, чтобы…

–…помочь столичной полиции разобраться во всей этой запутанной истории с убийствами, но на самом деле для вас это послужит всего лишь прикрытием. Ваша настоящая задача будет заключаться в другом: узнать местонахождение маркизы Каролины и вызволить ее из заточения.

На мгновение оба замолчали, так что стал слышен низкий гул паровой машины и потрескивание поленьев в печи.

– Я должен прояснить некоторые детали, – вздохнул Милан, взял медный колокольчик и резко потряс его.

Через несколько мгновений дверь за барной стойкой открылась, и в каюте снова появился молодой официант в белой ливрее.

– Вы звали, Ваше Величество?

– Да. Принеси нам десерт, но перед этим – что-нибудь покрепче. Господин Глишич, как вам домашняя настойка, которую вы пили в качестве аперитива? Достойно? Тогда, думаю, надо повторить – в этот раз обойдемся без коньяка и других иностранных дижестивов: я буду то же самое. Видит Бог, мне нужно что-то действительно крепкое.

Когда они выпили по бокалу и остались наедине с кусочками шоколадного торта на тарелках, король подался вперед и посмотрел в глаза гостю.

– Скажите мне, насколько хорошо вы знаете искусство эпохи Возрождения?

Глишич вздрогнул, озадаченный вопросом, который, насколько он мог судить, не имел абсолютно никакого отношения к разговору.

– Ну… Как любой мало-мальски образованный человек нашего времени. Я имею в виду, что не эксперт и не изучал историю искусств, чтобы…

Король Милан коротко покачал головой, как будто его не особо интересовал ответ.

– Вы, конечно же, знаете о Леонардо и Микеланджело?

– Конечно, Ваше Величество.

Милан повернулся на стуле и потянулся к ящику комода, где лежали отвратительные фотографии из монастыря Святого Мартина. В этот раз король достал оттуда сверток в шелковой ткани, положил перед собой на стол, отодвинув тарелку с нетронутым тортом, развязал тонкую ленточку и развернул обертку. Глишич увидел внутри что-то вроде записной книжки в темно-коричневой кожаной обложке, потрескавшейся и старой. Милан взял эту книжку, будто оценивал ее вес, и осторожно положил перед Глишичем.

– Загляните в нее.

Нерешительно, словно ожидая увидеть что-то подобное той мерзости на фотографиях, гость короля коснулся грубой кожи обложки. Открыв записную книжку, Глишич подавил непроизвольный вздох.

Справа расположились выцветшие чертежи машины загадочного назначения, вроде тарелки с механическими крыльями из реек и натянутого холста или кожи. Сразу под ними, чуть ближе к нижнему углу страницы, был нарисован необычный цветок, а левее – эскиз мужской головы с орлиным носом, несколько гротескный. На противоположной странице вверху разместились математические символы, а под ними – жирно написанный текст на неизвестном и совершенно непонятном языке. Лишь через несколько мгновений Глишич понял, что слова на самом деле были отражены зеркально и что язык напоминал итальянский или латынь… или и то и другое.

Бумага на ощупь казалась плотной, но хрупкой. Глишич осторожно перевернул страницу и увидел на следующей такое же сочетание рисунков, схем и подписей.

– Это… это… это, должно быть…

– Один из блокнотов Леонардо да Винчи, верно. Но не какой-нибудь, Глишич, не какой-нибудь. – Глишич в замешательстве посмотрел на короля. – Понимаете, в народе меня называют заядлым игроком. И возразить я им не могу. В той же Тоскане, где была зачата моя дочь, есть прекрасные казино для высшего общества, и, признаюсь, я был там частым гостем. В одной игре в покер я выиграл эту записную книжку, которую вы так робко держите в руках. Она принадлежала тосканскому дворянину, который осмелился сыграть с, как он думал, безбородым и неопытным принцем из какой-то дикой балканской страны. Как же приятно было обмануть его ожидания! То была незабываемая ночь!

– Но при чем тут… какое отношение эта записная книжка имеет…

– Хорошо, вернемся к делу, мой дорогой Глишич. То, что я узнал от своего оппонента в тот вечер в казино, а затем проверил у нескольких ценителей и коллекционеров, делает эту записную книжку Леонардо – одну из многих – поистине особенной. Так вот, думаю, именно в 1503 году Леонардо получил заказ написать фреску «Битва при Ангиари» для Флорентийского зала в Палаццо делла Синьория. Но уже в начале следующего года его юного соперника Микеланджело пригласили написать в том же зале большую фреску об одной из немногих военных побед Флоренции – победе над Пизой при Кашине. Ни один из них не закончил эти росписи – если бы они это сделали, фрески считались бы сегодня одним из чудес света и стали бы местом паломничества для любителей искусства со всего мира. Нет, их соперничество по созданию эскизов, смешению красок, зарисовкам продолжались с перерывами в течение нескольких лет. И не знаю, как вы, но я бы отдал многое, если бы мне удалось хотя бы на короткое время побывать в том дворце, когда два мастера искусства оценивали композиции и наброски друг друга… Леонардо в конце концов отказался от этого заказа и добавил фреску «Битва при Ангиари» в свой список незавершенных работ, а Микеланджело вернулся в Рим к папе Юлию, чтобы преклонить перед ним колени и попросить прощения за споры из-за создания гробницы для него. Микеланджело провел там следующие десять лет, расписывая Сикстинскую капеллу.

Но для нас важен только один момент, мой дорогой Глишич. Леонардо имел привычку постоянно носить с собой подобные тетради и записывать идеи, наблюдения – все, что приходило ему в голову в тот или иной момент. Он делал это и в Палаццо делла Синьория, и Микеланджело, говорят, взял с него пример, поэтому начал заполнять собственную тетрадь, по крайней мере в то время, когда они вместе жили и соперничали во Флоренции – почтенный и прославленный гений с восходящей звездой! Для коллекционеров со всего мира это как получить святой Грааль – стать владельцем обеих записных книжек, созданных в одно время, потому и названы они «Флорентийский дублет». Есть и некоторые эзотерические ордена, которые хотели бы заполучить их, потому что, по слухам, эти тетради вместе содержат ключ к вечной власти над человечеством.

Глишич осторожно закрыл записную книжку Леонардо. В том, что это подлинник, не могло быть сомнений. Не нужны были экспертный анализ или доказательства: записная книжка в кожаном переплете излучала старину, и ее содержание отражало то, что Глишичу довелось видеть и читать о великом Леонардо в книгах и журналах.

Но следующие слова короля вновь удивили…

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал Милан, будто заглянул собеседнику в голову. – И мне все равно. Точно так же, как меня не волнует, есть ли в этих заявлениях хоть доля правды. Важно вот что, Глишич: злодей, удерживающий Каролину, связался со мной через посредников. Те даже не догадывались, что передают послание, но требование очевидно – записная книжка в обмен на жизнь моей дочери. Поэтому вы возьмете ее с собой и отдадите им, если не найдете другого способа спасти бедное дитя. Злодей определенно владеет частью дублета, написанной Микеланджело, и он хочет иметь обе книжки в своей коллекции.

Корабль заметно покачнулся, как будто натолкнулся на крупные волны, и начал разворачиваться. В дверь постучали, она открылась после нескольких секунд промедления. Внутрь заглянул Джайя.

– Ваше Величество, еще немного – и мы причалим.

– Спасибо, господин капитан. Как раз наша встреча подходит к концу.

Божидар Джайя поклонился и закрыл дверь, а Милан встал и посмотрел на Глишича.

– Завтра из моей канцелярии вам привезут деньги на дорожные расходы, депеши для столичной полиции и нашего полномочного представителя, аккредитованного при Сент-Джеймсском дворе в Лондоне. В случае необходимости обращайтесь к Еврему Груичу, он поможет связаться с Чедомилем Миятовичем, моим единственным настоящим доверенным лицом в этом деле. Он уехал заранее, чтобы до вашего приезда договориться со Скотленд-Ярдом. Сейчас вы возьмете записную книжку, фотографии из Швейцарии и завтра вечером сядете на «Восточный экспресс» из Белграда через Вену в Париж, а оттуда на «Золотой стреле» в Кале через Ла-Манш доберетесь в Лондон.

– Ваше Величество, а как мне попасть домой отсюда?

– Не беспокойтесь об этом, вас ждет теплая карета. Но прежде чем мы расстанемся, я признаюсь вам еще кое в чем. Это не такая большая тайна, очень скоро об этом узнает вся Сербия. Мои дни на троне сочтены. Я решил – на этот раз твердо – отречься от престола в пользу Александра, потому что считаю, что так будет лучше и для династии, и для страны. Не смотрите на меня так, будто я говорю с вами по-арабски, Глишич. Документ об отречении уже составлен и ждет меня в кабинете на вилле. Я подпишу его сегодня вечером, а потом посмотрим, как отреагируют либералы, фотографы, военные, прогрессисты… Нет, даже не пытайтесь меня отговаривать, я все продумал. Мне все надоело. Я люблю свой народ и свою страну, но мой народ и моя страна, похоже, не любят меня. Или им не нравятся Обреновичи. Вот почему я обратился к вам по совету Тасы: вы один из немногих в этой стране, мой дорогой, у кого чистое сердце и чистые помыслы. Я мог бы привлечь к этому делу многих других, с титулами и репутацией, но ни один из них не смог бы спасти даже двух нарисованных овец[5] – если, конечно, эти овцы не принадлежат Карагеоргевичу.

Король задумчиво погладил усы и встал во весь рост, крепкий, мужественный, полный сил.

– Окажите мне услугу, Глишич: встретьтесь с англичанами и вместе с ними разберитесь с Потрошителем так же, как вы разобрались у нас с Савановичем. И главное. Свяжитесь с похитителем и спасите мою дочь. Вот о чем я действительно прошу, даже если вам придется отдать записную книжку Леонардо. Просто дайте мне знать, что бедная невинная Каролина в безопасности. И я вам отплачу.

Корабль тряхнуло, он мягко ударился о причал и остановился. Плавание, как и аудиенция, закончилось.