Новость разместили на восьмой странице. Заключили в рамку в правом нижнем углу, словно хотели выделить на фоне других статей – о столкновении на Ниле двух пароходов, приведшем к гибели двоих матросов, подданных Короны, и о том, что кто-то насчитал четыре тысячи выбоин в Блэкберне графства Ланкашир, – рядом с рекламой аппарата, который, как писалось, «безопасно и эффективно успокаивает женскую истерику».

«МИЛАН ОТКАЗАЛСЯ ОТ СЕРБИИ!

6 марта на праздновании Дня Королевства Сербия Его Королевское Величество Милан I Обренович объявил, что отрекается от престола в пользу своего сына, наследного принца Александра. Этот необъяснимый поступок монарха небольшого балканского королевства привел на трон двенадцатилетнего принца, и пока тот не достигнет совершеннолетия, страной будут управлять три регента.

В прошлом году противоречивый монарх содействовал принятию Конституции, созданной по образцу бельгийской 1835 года, тем самым определив либеральное и прогрессивное направление, в котором будет развиваться Королевство Сербия.

Чрезвычайный и полномочный посол Соединенного Королевства в Королевстве Сербия лорд Фредерик Роберт Сент-Джон заявил нашему корреспонденту из столицы Белграда, что, по его мнению, смена престола этой страны не окажет негативного влияния на дальнейшее развитие двусторонних отношений между сербской королевской семьей и Сент-Джеймсским двором».

Вот и все.

Честно говоря, Глишич удивился, что газета выделила столько места для этой новости.

Когда он пришел на завтрак, то на столе рядом с приборами и посудой нашел газету, аккуратно сложенную и не тронутую, пока он не взял ее в руки, прочитав название: «Пэлл Мэлл Газетт». В отличие от белградских изданий, которые на первые полосы выводили крупные заголовки и иллюстрации, эту газету наполнял плотный мелкий текст в три колонки. В основном, насколько заметил Глишич, это была реклама: одежды, лекарств, мебели, продуктов питания – таких как какао и чай, – изобретений вроде швейных машин, фотоаппаратов, велосипедов. И так до восьмой страницы, где наконец появлялись первые статьи о внутренней и международной политике. Рекламный текст дополняли картинки, но они были настолько маленькие, что у Глишича заболели глаза от попыток разобрать их: рисунки шляпок, усов по последней моде, баночек с таблетками и мазями. На седьмой странице встретилась большая иллюстрация с рекламой мыла марки «Пирс» в виде черно-белой репродукции, будто написанной маслом на холсте. На ней мальчик держал мыльницу и смотрел на трубку, из которой появился пузырь. Внизу мелкими буквами подписали название и автора изображения: сэр Джон Эверетт Милле – «Пузыри».

Глишич покачал головой. Сколько же денег у этого мыловара, что он смог купить картину такого известного художника, как Милле? И сколько нужно продать в Великобритании мыла, чтобы окупить такую дорогую рекламу? Глишич надеялся, что у него будет пара свободных дней и он сможет посетить знаменитые лондонские галереи.

На десятой странице внимание привлекла еще одна небольшая статья.

«ПОТРОШИТЕЛЬ ВЕРНУЛСЯ? У ПОЛИЦИИ НЕТ ОТВЕТОВ

Недавние убийства в Уайтчепеле встревожили общественность из-за сходства с прошлогодними преступлениями Джека Потрошителя, которого до сих пор не нашли и не привлекли к ответственности за совершенные зверства.

Главный инспектор столичной полиции Фредерик Аберлин и детектив-констебль Эдмунд Рид из Скотленд-Ярда, оказавшиеся в центре внимания прошлым летом в разгар охоты на убийцу из Уайтчепела, от комментариев пока воздерживаются, но заверили нашего главного редактора господина Стеда, что обнародуют новые факты, как только получат неопровержимые доказательства.

Общественность возмущена, это чувствуется в особой атмосфере напряжения и тревоги, можно даже сказать страха, который пробрался в умы жителей столицы прошлым летом и только начал уходить в небытие, как произошли новые преступления.

Напомним, 14 февраля на Брик-лейн убили и изуродовали острым лезвием Аннетт Уоткинс (33), а всего два дня спустя, на Хоуп-стрит, жертвой стала Роуз Маккензи (27). Обе несчастные женщины родом из Ист-Энда. Первая работала на шляпной фабрике “Морган и сыновья”, а вторая – продавцом в текстильном отделе универмага “Джон Льюис” на Оксфорд-стрит. Этот факт, если принять во внимание прошлогоднее убийство Аиды Уилсон (39), которая работала и жила на Мейдмэн-стрит, вызывает много вопросов.

Наша газета продолжит следить за судьбой этих чудовищных преступлений так же оперативно и внимательно, как и много месяцев назад. Мы постарается представить читателям однозначные ответы на вопросы “Кто такой Потрошитель?”, “Несет ли он ответственность за новые нападения?”, “Он вернулся?”».

– У нас есть отличный чай, – раздался голос справа.

Глишич оторвался от газеты и увидел вдову Рэтклиф, она смотрела на него с улыбкой, держа поднос в руках.

– Особая смесь из индийского Дарджилинга[26]. Хотите попробовать? О, вы должны его попробовать, господин Глишич!

Он неуклюже вскочил, отложил газету и забрал у миниатюрной хозяйки пансиона поднос с большим блюдом, накрытым серебряной крышкой. Он не знал, как себя вести, – в конце концов, он здесь гость, – но ему показалось неправильным, что хрупкая женщина носила такие тяжести.

– Позвольте, я помогу. – Глишич медленно поставил завтрак на другую сторону стола, за маленьким фарфоровым подсвечником, украшенным цветочными мотивами. – И да, мне бы хотелось попробовать ваш чай, дорогая миссис Рэтклиф. Я уверен, что он очень вкусный.

Хозяйка повернулась на каблуках и поспешила за чайником.

В столовой были заняты еще два столика. За одним сидела пожилая пара, за другим – джентльмен средних лет с острыми усами и бакенбардами. Когда Глишич вошел, то поздоровался с ним. Дама с седыми волосами, собранными в тугой пучок, с интересом взглянула на Глишича, а мужчины слишком увлеклись едой, чтобы разглядеть его внимательнее. В комнате оказалось прохладно – это его порадовало. Ведь если бы печка грела сильнее, то неизвестно, насколько было бы комфортно сидеть в пиджаке, скрывающем кобуру с обрезом. Возможно, он преувеличивал и в пансионе ему не грозила опасность, но Глишич поклялся, что никогда больше не окажется в ситуации, где он будет беспомощен.

Вернулась миссис Рэтклиф и налила чай в чашку, украшенную тем же узором, что и чайник. Горячая жидкость дымила и пахла очень заманчиво – Глишич никогда не пробовал чай из Дарджилинга, и этот аромат пробудил мысли о чем-то далеком, экзотическом и мистическом. Хозяйка гостевого дома поставила чайник и фарфоровый кувшин с теплым молоком рядом с подносом с завтраком, выпрямилась и выжидающе посмотрела на гостя.

– Ох.

Глишич догадался, что миссис Рэтклиф хотела убедиться, оправдает ли завтрак его ожидания, и снял крышку с большой тарелки.

– Я не знала, в каком виде вы любите яйца, сэр, поэтому велела Джудит приготовить их вот так, но если вы предпочитаете яйца-пашот или яичницу-болтунью…

На тарелке оказалась глазунья с беконом и колбасками, запеченная фасоль, тушеные грибы, кусок кровяной колбасы на хрустящем, пропитанном сливочным маслом тосте. Глишич понял, что, несмотря на обильный ужин, голоден как волк.

– Нет, нет, миссис Рэтклиф. Меня вполне устраивает. – Он подвязал под подбородком тканевую салфетку и взял столовые приборы.

– Знаете, есть гости, которые просят модных пшеничных и кукурузных новинок господина Келлога[27], но я уверяю вас, что нет ничего более питательного и полезного для человека и его успешного рабочего дня, чем традиционный сытный домашний завтрак!

Глишич не знал, о каком мистере Келлоге говорила хозяйка гостевого дома, поэтому просто кивнул, разрезая вилкой и ножом первый кусок колбаски.

– Я рада видеть джентльмена со здоровым аппетитом. Приятного завтрака, господин Глишич. – Вдова еще раз улыбнулась и наконец оставила гостя.

Супружеская пара и мужчина с острыми усами тоже покинули столовую, и писатель смог в одиночестве насладиться вкусной едой. Он листал газету, попивая чай с необычным приятным вкусом. Минут через пятнадцать на тарелке осталась только кровяная колбаса – ее он не особо любил и не ел даже дома, в Сербии.

В столовую вошла молодая женщина с черными волосами, в чистом и опрятном фартуке поверх платья – Джудит, предположил Глишич. Она собрала посуду и утварь с освободившихся столов. Следом за ней появилась хозяйка и поставила перед Глишичем поднос с красным яблоком, жареным фундуком и каштанами.

– Ой, вам не нравится наша кровяная колбаса! – разочарованно воскликнула вдова, посмотрев на тарелку Глишича.

– Ну что вы, миссис Рэтклиф, завтрак был настолько сытный, что я просто ее не осилил.

– Такой крупный и сильный мужчина, как вы? Чепуха, господин Глишич! Вам нужно хорошо питаться. Но… ваша чашка пуста. Еще чаю?

– Конечно!

Пока хозяйка наливала чай и добавляла молоко из кувшина, в дверях столовой появилась знакомая фигура.

– Доброе утро, миссис Рэтклиф! – весело сказал Миятович. – И тебе доброе утро, Глишич, – добавил он по-сербски.

В руках он держал пальто, трость и шляпу, был тщательно выбрит, причесан, в идеально выглаженном костюме и белой рубашке с жестким воротником и манжетами, как будто собирался на бал. Глишич подумал, что на фоне элегантного дипломата выглядит деревенщиной, случайно оказавшимся в городе, таким же изысканным, как медведь или другой лесной зверь. Но приятная тяжесть в желудке, общее чувство уюта и удовлетворения после хорошего завтрака не позволили сравнению с Чедомилем испортить настроение.

Миятович повесил вещи на спинку свободного стула и сел за стол Глишича, вежливо отказавшись от предложения вдовы Рэтклиф обслужить и его. Когда обе женщины ушли, Миятович посмотрел на газету «Пэлл Мэлл Газетт» на скатерти и сказал:

– Уже видел новость об отречении Милана?

– Да. Хотя о ней не прозвонили во все колокола как о каком-то неожиданном или исторически важном событии.

– Согласен, – кивнул Миятович и откинулся на спинку, небрежно закинув одну ногу на другую. – Но, боюсь, для нашей родины это окажется столь же сокрушительным, сколь и исторически важным.

– Теперь наш государь – наследный принц Александр, – подхватил Глишич, – но пройдут годы, прежде чем он действительно начнет управлять страной. Его отец, безусловно, поможет ему стать решительным и независимым правителем, во всяком случае в той степени, в какой был он сам.

– Пока Александр не достигнет совершеннолетия, Ристич, Протич и Белимаркович будут управлять государством в качестве регентов. Что из этого получится – увидим. Но отречение Милана не отменяет нашу задачу в Лондоне.

– Как это повлияет на вас лично, Миятович, и на ваш статус?

Чедомиль пожал плечами.

– Я бы сказал, не особенно благоприятно. Все знают о большом доверии, которое Милан оказывал мне в последние годы: он публично называл меня викторианцем среди сербов и византийским дипломатом, и я по сей день не уверен, что это были комплименты. А теперь настроение в верхах сербской политики таково, что те, кто принимает решения, не особо склонны рассчитывать на мои услуги. Возможно, я даже перееду с Элодией в другую страну, где меня не затронут придворные интриги и грязь белградских сплетен.

– Может быть, сюда? – спросил Глишич.

Миятович снова пожал плечами.

– Почему бы и нет? Лондон для меня – второй дом, Глишич. – Он достал из кармана часы, посмотрел на них и слегка нахмурился. – Нам пора. Ты закончил завтрак? На дорогу в карете до Сити нам понадобится минут двадцать-тридцать, я рассчитывал, что по пути к столичной полиции мы прогуляемся, чтобы ты мог увидеть Лондон и его жизнь при дневном свете.

– Я с удовольствием, Чедомиль. Мне любопытно познакомиться с крупнейшим городом мира. Но есть ли у нас еще хотя бы десять минут?

– Да, конечно, Глишич. Что тебе нужно сделать?

– Просто подняться в комнату и кое-что переписать.

Дипломат лишь поднял брови и проводил взглядом собеседника, отправившегося к лестнице на второй этаж.

Глишич вернулся через десять минут в пальто и со шляпой в руках.

– Мы можем идти, Миятович, – сказал он уже у двери.

Чедомиль потушил сигару в пепельнице на столе, встал и взял свои вещи.

– Могу я спросить, что ты переписал?

– И даже не один раз, а целых два. – Писатель поднял пальцы, подчеркивая слова. – На всякий случай.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул Миятовичу. Тот раскрыл его, посмотрел на выведенные пером руны, и по выражению глаз дипломата было очевидно, что тот все понял.

– Э… Я думаю, именно ради этой страницы таинственный похититель хочет завладеть записной книжкой Леонардо, поэтому решил, что было бы полезно иметь пару ее копий, – эта для вас, Чедомиль. Так мы сможем, не подвергая записную книжку опасности, обратиться за толкованием к тому, кто знает древние письмена или, может быть, шифры.

Дипломат окинул Глишича одобрительным взглядом, сложил лист с рисунком и спрятал в бумажник.

– Должен признать, что ты далеко мыслишь, Глишич. Предлагаю поторопиться, чтобы не потерять этот день.

На улице их ждала карета: одноколка с небольшой кабиной для двух пассажиров и кучером, сидевшим на приподнятом сиденье сзади с вожжами и длинным кнутом в руках. Когда они вышли из гостевого дома, Глишич остановился и сморщил нос. Миятович заметил это и улыбнулся.

– Ох, да, вижу, ты только знакомишься с запахом Лондона. Вчера он не так ощущался, потому что дул ветер и мы были на улице в такое время суток, когда не так много карет.

– Но… ну, это…

– Навоз, мой дорогой Глишич. Конский навоз. Смешанный с дымом из бесчисленных труб, копотью, пылью и грязью. А летом – тебе еще предстоит это пережить, – когда ветер дует со стороны Темзы, которая превращается в большой коллектор для сточных вод и отстойников, воняет как во времена знаменитого «Великого зловония» пятьдесят восьмого[28]. Прелесть.

– Невероятно, – пробормотал Глишич. – Белград тоже не розарий, но все же…

– Что делать? Только представь – каждый день по этим улицам проезжает несколько сотен тысяч лошадей, и… вот итог.

По другой стороне улицы с шумом проехала карета побольше, чем та, что ждала их, с двумя яркими, резвыми лошадьми в упряжи, и Глишич увидел то, о чем говорил Миятович. Одна лошадь, не сбавляя рыси, равнодушно сеяла за собой теплые кучки помета на грязную мостовую. Не успела карета далеко отъехать, как из тени под навесом через улицу выскользнула маленькая худая фигурка: мальчик лет двенадцати или тринадцати с деревянной лопаткой в одной руке и ведром в другой. Он осмотрелся, убедился, что по улице не едет другая карета, нагнулся и мигом подобрал свежий конский навоз, соскреб остатки лопаткой, положил в ведро и поспешил обратно в укромное место в тени.

– Ты увидишь много таких мальчишек, Глишич, – сказал Миятович, открывая дверцу кареты. – Так дети из бедных семей зарабатывают один или два шиллинга в день.

Покачав головой, писатель забрался в карету и сел у окна.

– В Лондоне грязно, друг мой. – Миятович устроился рядом и закрыл дверь. – Но таков каждый крупный город в нашем мире. Париж ничуть не лучше. Или Вена… Правило простое: чем больше жителей, чем больше заводов и фабрик – тем больше грязи и опасностей для здоровья. Нам с тобой нужно найти время и съездить в один из знаменитых местных парков – туда крестьяне из окрестностей до сих пор пригоняют овец на выпас. По этим овцам обычно можно определить, как давно они в городе: если еще белые, значит, это одна из их первых прогулок. Потому что через несколько дней шерсть становится серой, а всего недели достаточно, чтобы овцы стали полностью черными. Такова цена прогресса, мой друг. Цена прогресса.

После того как Миятович закрыл дверь и постучал по крыше, чтобы кучер тронулся, в салоне стало легче дышать.

– Какие у нас на сегодня планы? – спросил Глишич.

– Доедем до Бедфорд-стрит, прямо в самом начале Оксфорд-стрит, а оттуда пойдем пешком. Не волнуйся по поводу упомянутого мной запаха, ты быстро к нему привыкнешь, но ты должен увидеть центр города. Мы прогуляемся по Чаринг-Кросс, свернем на Шафтсбери-авеню и выйдем на Пикадилли. Оттуда спустимся на Трафальгар, отправимся в сторону побережья и Скотленд-Ярда, где находится штаб столичной полиции. Пообедаем в хорошем ресторане, прогуляемся еще немного, а потом я отвезу тебя на Сэвил-Роу.

– Что там?

– Портной. – Миятович посмотрел на Глишича. – Ты же не думаешь, что появишься перед Викторией в таком виде?

Чем ближе они подъезжали к той части Лондона, которую Чедомиль назвал Сити, тем сильнее становился шум снаружи – пришлось даже прервать разговор, потому что услышать друг друга стало невозможно. Грохотали скованные цепями колеса грузовых вагонов с ящиками, бочками, тюками сена, угля, множеством фруктов и овощей. Покрикивали уличные торговцы и артисты. Стучали экипажи высоких омнибусов общественного транспорта. Не прекращался звон колоколов бесчисленных церквей на узких улочках, по которым проезжала их карета. Доносился гул сотен тысяч людей, занятых повседневными делами. Дворники подметали, нищие просили милостыню. Кукловоды с марионетками в окружении детей и взрослых давали представления рядом со шляпами или коробками для мелочи. Среди толпы сновали носильщики и прачки. Продавцы чая, кофе и хлеба зазывали покупателей к импровизированным ларькам, которые представляли собой обтянутые тканью доски, уложенные на деревянные подставки. У более предприимчивых продавцов ларьки напоминали нечто среднее между походной палаткой и караульной будкой. Чиновники прогуливались в темных костюмах с высокими воротниками, пожелтевшими от старости и потрепанными, если приглядеться. Перед витринами магазинов, торгующих платьями, шляпками, фарфором, тканями и деликатесами, стояли по две-три женщины из среднего класса. Глишич наблюдал за всем из окна кареты и впитывал детали, сохраняя их для будущих рассказов. Такое количество новых, неожиданных впечатлений бесценно для любого писателя.

Они отпустили карету, отправились пешком и оказались на широкой улице с магазинами в четырех- и пятиэтажных кирпичных домах. В них продавали мебель, занавески, обувь и другие товары. Миятович назвал этот район Оксфордом. Проходя по площади Сент-Джайлс мимо большой таверны с вывеской в виде подковы, Миятович помахал тростью, предупреждая нищих, старых и молодых, которые явно поджидали зажиточных джентльменов, чтобы попросить милостыню.

По словам Миятовича, они только что пересекли улицу, где восемьдесят лет назад свершилось знаменитое мошенничество, которое крепко вплелось в историю столицы. Некий Теодор Хук и его друг Сэмюэль Бизли заключили пари: Хук заявил, что всего за неделю сможет превратить любой дом в Лондоне в адрес, о котором говорят все. И сделал это, отправив тысячи писем от имени женщины, жившей на Бедфорд-стрит, 54.

– Однажды рано утром, задолго до завтрака, – начал Миятович, – в дверь постучал трубочист и сообщил проснувшимся и сбитым с толку жильцам и слугам, что его вызвали почистить дымоход. Но горничная захлопнула перед ним дверь, объяснив, что в его услугах не нуждаются. На этом спокойствие для этой семьи закончилось.

Вскоре дом окружили трубочисты, которые утверждали, что их вызвали. К дому прибыли десятки повозок с углем, и кучера объясняли, что получили заказ с этого адреса. Следом появились рыбаки с дневным уловом, которых якобы позвала хозяйка, за ними подтянулись музыканты, повара с тысячами клубничных тортов, целый отряд хирургов, батальон врачей, легион аптекарей. Женщины искали мужей, строители предлагали, как обустроить дом, архитекторы – как его спроектировать… Не успела эта орда отступить, как улицу заполнила нескончаемая река ремесленников.

В довершение всего появились кареты с городскими чиновниками, президентом Ост-Индской компании и управляющим Банка Англии. Хук написал им, что они получат информацию о предполагаемом мошенничестве по отношению к ним. Приглашение получила даже королевская семья – герцог Глостерский приехал выслушать исповедь пожилого семейного слуги, который как будто был при смерти. Подумай только, Глишич, как этот район кишел людьми, разгневанными тем, что они впустую потратили время и деньги.

Лорд-мэр, лишенный всякого чувства юмора, помчался в полицейский участок на Мальборо-стрит жаловаться, а собравшаяся толпа с нетерпением ждала, кто еще попадется на уловку, чтобы громко над ним посмеяться.

В то время весельчак Хук был довольно известен как своими сочинениями, так и розыгрышами и шутками. Увы, от его славы сегодня осталось лишь то мошенничество и упоминание в поэме «Английские барды и шотландские обозреватели», где Байрон изрядно посмеялся над ним. А ведь Хуком нельзя не восхищаться. Только представь, какие решимость и усердие понадобились, чтобы откликнуться на множество объявлений в газетах. Тем, кто что-то потерял, он сообщил, что это можно найти по адресу Бедфорд-стрит, 54. Тем, кто что-то нашел, подсказал, кому принадлежат эти вещи и куда их нести. Всем, кто искал работу и нуждался в деньгах, он пообещал хорошую работу на самых выгодных условиях. Говорят, Хук снял квартиру в доме через дорогу и с удовольствием наблюдал за представлением, которое устроил. Самое прекрасное, что все, как только понимали, что их обманули, после первоначального гнева оставались в настроении всеобщего смеха и радости. Мне кажется, что в нынешние печальные дни, и не только здесь, но и в Белграде, нам нужен новый Хук.

– Ей-богу, молодой Нушич вполне может им стать, – усмехнулся Глишич. – Ты читал его стихотворение «Два раба», за которое его посадили?

– Конечно. Милан был в ярости из-за этого пасквиля, поэтому приказал арестовать и осудить поэта. По его словам, у молодого человека «злой язык и еще более злое перо, так что Пожаревац[29] поможет ему немного остыть». Ты действительно думаешь, что у этого парня есть потенциал?

– У меня была возможность прочитать пьесу, которую он написал и предложил сыграть в Национальном театре. «Подозрительная личность» – так она называлась. И хотя мы с Тасой здорово посмеялись, читая ее, вряд ли ее поставят у нас в стране в ближайшее время. Нушич слишком издевается над полицией и изображает ее рассадником коррупции, страха перед иностранцами и карьеризма… Но да: если что-то изменится – думаю, парня ждет большое будущее, по крайней мере в том, что касается возможности развеселить людей. Осмелюсь предположить, что Нушич может стать сербским Марком Твеном!

Они миновали Чаринг-Кросс-роуд, свернули на Шафтсбери-авеню, осторожно ступая по пестрой поверхности гранитного щебня, булыжникам, гравию и даже деревянным доскам.

– Мы едем в Сохо, – сказал Чедомиль. – Долгое время там собирались английская интеллигенция, художники, писатели, политики – все, кто любит создавать глубокомысленные сочинения в таких тавернах, как «Турецкая голова». Сохо притягивал и большое количество иммигрантов: от французских гугенотов до индийцев и китайцев.

Чедомиль хотел было добавить что-то еще, но его прервал страшный шум: оглушительный звон, топот копыт и грохот. Недалеко от них в здании из красного кирпича распахнулись ворота, оттуда вылетели две лошади, запряженные в красную повозку. На ней было что-то вроде большого насоса со шлангами для гидрантов и надпись «Столичная пожарная бригада», внутри сидели мужчины в жестяных касках и с топорами в руках. За первой повозкой вырвалась еще одна, и еще.

Когда пожарные кареты проехали по проспекту и свернули на перекрестке Чаринг-Кросс, разгоняя испуганных прохожих и зевак, а звон наконец утих, Чедомиль кивнул.

– Здесь серьезно относятся к опасности возгораний еще со времен Великого пожара[30].

– В этом мы не сильно отстаем от англичан, – сказал Глишич. – Я имею в виду не пожары, а организацию борьбы с ними. Такие пожарные машины вы наверняка видели и в нашей стране.

– Так и есть, Глишич. Но здесь противопожарную защиту довели до совершенства. Даже жетоны на пиво используют.

– Что?

– Ну, ты же видел насос? Пожарным нелегко управляться с ним долгое время, а это часто необходимо, когда бушует пожар. Поэтому они придумали пивные жетоны, которые раздавали зрителям, чтобы вознаградить их за помощь. Но я, конечно, шучу. Я имел в виду самое хитроумное предпринимательское изобретение нашего времени – услуги страхования. Разрушения Лондона во время Великого пожара поспособствовали появлению страховых компаний, а позднее – и знаменитый пожар на Тули-стрит[31].

– Миятович, вы живая энциклопедия, – сказал Глишич. – За короткое время, что я здесь, вы завалили меня таким количеством информации, что я не уверен, что запомню хоть что-нибудь.

– Ничего, Глишич, я просто люблю поболтать и блеснуть знаниями, которые, по большей части, совершенно бесполезны. Поэтому я не обижусь, если информация в одно ухо войдет, а из другого вылетит. Кстати, мы уже на Пикадилли.

Пригревающее до этого солнце скрылось за облаками, и заморосил холодный дождь. Друзья подошли к фасаду «Лондонского павильона», чтобы укрыться в его колоннаде среди продавцов цветов, выпечки и цукатов. Писатель с любопытством наблюдал за суетливыми экипажами и пешеходами, которые стекались с нескольких улиц на большую кольцевую дорогу. Чедомиль в это время рассматривал небо. Он сделал вывод, что дождь не усилится, и предложил спутнику двинуться в сторону Лестер-сквер, а там свернуть направо и вниз, в сторону Трафальгара. Глишич широко раскрытыми глазами смотрел на высокое здание театра, усеянное со всех сторон большими расписными панно и анонсами предстоящих спектаклей. Все, что его поразило до сих пор, померкло, у писателя перехватило дыхание, когда они свернули с улицы Сент-Мартин-ин-зе-Филдс возле одноименной церкви и вышли на огромную площадь.

На Трафальгарской площади на головокружительно высоком постаменте стоял памятник Нельсону, окруженный мраморными фонтанами и бронзовыми львами. Плато вокруг и терраса, на которой возвышалась национальная галерея и к которой вела широкая лестница, были усеяны ларьками уличных торговцев. Здесь собралось море народа – больше, чем Глишич когда-либо видел в одном месте в Белграде, даже во время протеста по поводу развода Милана с Натальей людей было меньше. Толпа сейчас бурлила и плавно стекала к берегам Темзы. Но даже река казалась маленькой и незначительной на фоне пространства впечатляющей символики и напоминания об огромной мощи величайшей империи мира. Звуки музыки, крики жонглеров и уличных музыкантов, шелест крыльев голубей и крики чаек – могли бы стать какофонией, почти невыносимой для любого, кто оказался здесь впервые, но, как ни странно, все идеально подходило для великолепного зрелища. Кто знает, как долго бы Глишич простоял там, опьяненный образами и звуками, если бы Миятович не вытащил часы из кармана и не толкнул спутника локтем.

– Нам нужно поторопиться, если мы не хотим опоздать.

Минут десять спустя они остановились перед внушительным зданием Скотленд-Ярда. Глишич наконец пришел в себя и вспомнил, зачем здесь оказался.

«У полиции до сих пор не было ответов».

Он вздохнул и позволил Чедомилю проводить себя в штаб-квартиру знаменитой столичной полиции, той самой, которая до сих пор не раскрыла самое печально известное дело.

Дежурный сержант в черной двубортной форме с заостренными лацканами и расстегнутым воротником направил их в кабинет Фредерика Аберлина. Чедомиль постучал и открыл массивную белую дверь с глубоким проемом. В комнате за большим столом спиной к овальному окну сидел мужчина средних лет с бакенбардами, усами, серьезными глазами и тонкими поджатыми губами. Перед ним лежали стопки бумаг и экземпляры ежедневных газет, слева от него располагался ряд шкафов с ящиками для документов, а справа – журнальный столик с пепельницей, вазой без цветов и двумя стульями. На боковой стене над журнальным столиком висела большая карта Лондона и портрет человека, неизвестного Глишичу. На табличке под портретом была надпись «Сэр Роберт Пил».

– Чем я могу помочь? – Мужчина оторвался от документа, который читал.

– Главный инспектор Аберлин? – спросил Чедомиль. – Министр внутренних дел организовал для нас встречу с вами. Глишич и Миятович из Королевства Сербия.

– Ах.

Инспектор встал и обошел стол, чтобы пожать руки гостям.

– Джентльмены, рад встрече. Добро пожаловать в столичную полицию. Министерство внутренних дел проинформировало меня, что консультация с вами может оказаться полезной в… ситуации, в которой сейчас находится Скотленд-Ярд. Простите, одну минутку…

Аберлин подошел к двери, открыл ее и крикнул:

– Сержант Макнатан!

– Да, сэр, – раздалось через пару мгновений из коридора.

– Найди Рида и скажи ему, что прибыли джентльмены из Сербии. И проследи, чтобы нам принесли чай.

– Слушаюсь, сэр!

Главный инспектор закрыл дверь и вернулся к столу. Несмотря на то, что на Аберлине были твидовый жилет и рубашка, а пиджак висел на высокой спинке стула, на лбу у него выступили капельки пота. Он выглядел как человек, который чувствовал себя неуютно в собственном кабинете. А учитывая то, что Глишич знал о нераскрытых преступлениях Потрошителя, какими бы отрывочными и поверхностными ни были его знания, состояние инспектора он вполне понимал. Глишич подумал, что если бы Таса и Аберлин случайно встретились, то они бы мгновенно нашли общий язык и стали бы ближе друг к другу, как становятся незнакомцы, столкнувшиеся с общим врагом.

– Видите ли, джентльмены, – заговорил Аберлин, – два года назад меня повысили и перевели сюда из Уайтчепела, той части города, где произошло большинство убийств, приписанных Потрошителю, а Эдмунд Рид занял мою прежнюю должность главы отдела Н. Но из-за моего знания Уайтчепела приказом сверху меня вновь назначили главным в расследовании. К сожалению, бо́льшую часть времени мне пришлось заниматься политическими играми и связями с общественностью. Эдмунд же старательно выполнял основную часть полицейской работы: разговаривал со свидетелями и подозреваемыми, посещал места, где могли быть улики, и собирал информацию. Эдмунд отличный парень. И важный человек. Он присоединится к нам через минуту, но вы должны знать: Эдмунд еще и известный воздухоплаватель. В позапрошлом году, насколько мне известно, он первым в мире прыгнул с парашютом с высоты тысячи футов в Лутоне, а за несколько лет до этого Британская ассоциация воздухоплавателей наградила его золотой медалью за то, что он поднялся на своем воздушном шаре, который назвал «Королевой Пастбища», от Хрустального Дворца на высоту, побившую предыдущий рекорд.

– Невероятно! – воскликнул Миятович в искреннем восторге.

– Помощник комиссара, сэр Андерсон, рассказал мне, что у вас тоже есть свой Потрошитель в Сербии – и что вам удалось его найти и поймать благодаря необычным методам расследования. Кто из вас, господа, сделал это?

Глишич открыл было рот, чтобы ответить, но болтливый Миятович опередил:

– Джентльмен рядом со мной, Милован Глишич. Он не может похвастаться, как ваш инспектор Рид, таким интересным увлечением, как воздухоплавание, но Глишич известный писатель, переводчик и драматург Национального театра Сербии.

– Рад знакомству, господин Глишич. – Аберлин кивнул писателю и обратился к его спутнику: – А вы?

– Меня зовут Чедомиль Миятович, господин Аберлин, и я здесь в роли посланника сербской короны и своего рода сопровождающий господина Глишича. Учитывая, что я английский зять – моя жена подданная Соединенного Королевства, – моя задача – встретить соотечественника и оказать посильную помощь.

– Хорошо, – кивнул Аберлин. – Чем нас больше, тем лучше. Возможно, свежий взгляд заметит то, что мы упустили.

Раздался стук, и дверь тут же открылась.

– Фредерик?

Вошел невысокий бородатый мужчина в светло-коричневом костюме с узором «елочка» и тут же отодвинулся, пропуская высокого полицейского в форме с чайниками и чашками на подносе.

В комнате оказалось слишком много людей. Аберлин подождал, пока сержант подаст чай и уйдет, затем встал и отдал честь вновь прибывшему.

– Эдмунд, это те джентльмены, о визите которых предупреждал Андерсон. Господин Глишич – человек, который поймал сербского Потрошителя, и господин Миятович… Хм…

– На этом лучше остановиться. – Чедомиль с улыбкой протянул руку, чтобы поприветствовать детектива Рида.

Пока они пили чай – густой, крепкий и темный, без сахара и молока, – Глишич с интересом наблюдал за сыщиком-воздухоплавателем. Рид выглядел слишком невысоким для полицейского, но что-то в его осанке и манерах излучало уверенность, опыт и харизму. Рид, в свою очередь, с таким же интересом изучал Глишича.

– Хотя он занимается работой, которая не имеет ничего общего с полицией, – заметил Аберлин, – господин Глишич является своего рода пионером в области расследования, основанного на формировании психологического профиля преступника, так же как вы со своими воздушными шарами, Эдмунд.

– Воздушным шаром, – поправил Рид. – «Королева» одна, и она неповторима.

– Ах. Хорошо.

– В любом случае, – продолжил Аберлин, – я думаю, вам было бы полезно прогуляться по нашему скромному учреждению и посетить комнату с вещественными доказательствами по делу Потрошителя. Мне же приходится постоянно отбиваться от нападок прессы по поводу убийств Прайс и Беннет. Тогда мы могли бы… – Он замолчал, вынул часы из кармана, посмотрел на них и положил обратно в жилетку. – Мы могли бы, скажем, встретиться у «Гренадера» в два часа и поговорить за обедом. Вас это устроит, джентльмены?

– Конечно! – ответил Миятович за двоих. – Если я не ошибаюсь, там подают жареную индейку с клюквенно-апельсиновым соусом. Я ни в коем случае не хотел бы ее пропустить!

– Тогда решено, – сказал Аберлин. – Эдмунд?

– Поддерживаю, мистер вице-король Уайтчепела. – Рид встал и открыл дверь.

Глишич и Миятович отставили чашки и последовали его примеру, несколько смущенно попрощавшись с Аберлином. Инспектор проводил их взглядом, положив руки на стол.

– Вице-король Уайтчепела? – спросил Чедомиль Рида уже в коридоре.

Сыщик пожал плечами.

– Это наша с Фредериком шутка. Пойдемте, господа. Потрошитель не спит, поэтому и нам не стоит бездействовать.

Глишич и Миятович проследовали за Ридом по коридору и спустились на два лестничных пролета в подвальные помещения.

– Осторожнее, – предупредил Рид, кивнув наверх.

При этих словах оба гостя пригнулись. Хотя опасности удариться головой, казалось бы, не было, Глишич замер и почувствовал, что коснулся макушкой низкого потолка.

– Нам нужно спуститься еще ниже, – Рид словно оправдывался. – К счастью, в комнате для улик проблемы с потолками нет.

Мужчины направились к двери, где их встретил полицейский в форме. В руке он держал что-то похожее на мешочки, в которые во время покупок кладут рыбу.

– Докинз, – сказал Рид, – это наши друзья из Сербии.

– Из… Сербии, сэр?

– С континента. Они помогают нам расследовать преступления Потрошителя. Ты достал то, о чем я просил?

Офицер Докинз протянул то, что держал в руках. Это оказались бумажные пакеты. Рид передал по одному своим спутникам со словами:

– На всякий случай.

Глишич заглянул внутрь и обратил внимание, что пакет покрыт воском.

– Держите их под рукой хотя бы на первых порах, – посоветовал Рид. – В этой комнате хранятся улики, и некоторые из них могут вызвать весьма неприятную реакцию у людей со слабым желудком.

Глишич и Миятович переглянулись, понимая, что имел в виду детектив.

– Пойдемте?

Рид указал на дверь, которую широко распахнул офицер Докинз. Оттуда донесся тяжелый запах непроветриваемой комнаты. Глишич поморщился и чихнул.

– Будьте здоровы. – Рид улыбнулся. – Нераскрытые дела покрывает пыль, но ни одно из них не предается забвению.

«Боже, помоги», – подумал Глишич и шагнул вслед за Ридом и Докинзом.

Миятович шел позади, явно не спеша столкнуться с тем, что находится внутри.

Комната оказалась гораздо больше, чем можно было представить, стоя за дверью. С высокими потолками метра в четыре и лампами, которые излучали желтоватый скудный свет. Белые стены из неоштукатуренного кирпича делали пространство без окон и дневного света свободнее. Комнату занимали ряды полок с коробками и контейнерами разных размеров. Между полками можно было передвигаться, Глишичу это напомнило библиотеку, только здесь вместо книг лежали гораздо более мрачные вещи.

– Ты чувствуешь это, Глишич? – обратился Миятович по-сербски.

– Что? – удивился Глишич.

– Тревогу, мой друг. И тоску от вещей на полках, которые напоминают об отнятых жизнях.

– Ах, это. – Глишич погладил подбородок. – Я чувствую, что мне не хватает воздуха. Но не знаю, связано ли это с отсутствием окон или с уликами, как заметил ты.

Эдмунд Рид с интересом следил за их диалогом, хотя не мог понять ни слова.

– Извините, – обратился Миятович к нему по-английски. – Я спросил друга, чувствует ли он клаустрофобию перед таким количеством артефактов смерти.

Рид кивнул.

– Скажите, когда захотите подышать свежим воздухом.

– Конечно, – сказал Чедомиль.

Рид подошел к массивному деревянному столу, совершенно пустому.

– Докинз, принеси нам, пожалуйста, доказательства по убийствам, которые приписывают так называемому Потрошителю.

Полицейский кивнул и исчез среди полок, а Глишич, пользуясь случаем, уточнил:

– Когда вы говорите про убийства Потрошителя, вы имеете в виду пять случаев?

– И да, и нет, – в голосе Рида прозвучала неловкость. – По сути, этого преступника подозревают в общей сложности в одиннадцати убийствах. Но проблема в том, что первые два и последние четыре сильно отличаются от тех пяти, в которых, как мы уверены, виноват один и тот же человек.

Глишичу подобное было знакомо. В Сербии полиция тоже пыталась обвинить подозреваемых в делах, которые к ним не имели никакого отношения, чтобы похвалиться перед начальством и дать возможность тому, в свою очередь, бравировать количеством «раскрытых» преступлений перед политиками и короной. Таса Миленкович порой делился секретами о работе сербской полиции, но только с избранными, в ком был уверен, что они ничего не разболтают ни на рынке, ни после пары рюмок, ни даже под пытками.

– Способ убийства отличается? – догадался Глишич.

– Именно. В шести случаях жертв задушили или зарезали, но их тела не изуродовали, как в пяти убийствах, всколыхнувших общественность.

Разговор прервал полицейский, вернувшийся с коробкой в руках.

– Оставь это здесь, Докинз, – Рид указал на стол. – И можешь идти.

Полицейский жестом попрощался и вышел из комнаты.

– Джентльмены, – вздохнул Рид, – здесь материалы по делу Потрошителя. В основном это выводы коронера, отчеты инспекторов, проводивших расследование, и письма с открытками, которые, как утверждается, отправил сам Джек Потрошитель.

Рид снял крышку с коробки, осторожно вынул бумаги и разложил их на столе в шесть стопок: пять были посвящены расследованию, а последняя – новостным репортажам.

– Убийства в Уайтчепеле, – пробормотал Глишич, изучая документы.

– В Ист-Энде, – поправил Чедомиль. – Ист-Энд насчитывает около полумиллиона человек, и четверть из них живет в Уайтчепеле. Добавь к этому числу пятнадцать тысяч бездомных, наводнивших улицы Уайтчепела, и получишь социокультурную картину этой части Лондона без прогулки по нему лично. Прежде чем ты начнешь изучать материалы, скажу тебе кое-что еще: каждый четвертый ребенок умирает от болезни, голода и насилия, не достигнув пятилетнего возраста. Неудивительно, что на улицах Ист-Энда появился кто-то вроде Потрошителя.

– Предполагаю, что ты не поведешь меня на экскурсию по улицам Уайтчепела, – усмехнулся Глишич.

– Совсем наоборот, друг мой, – улыбнулся Чедомиль, – именно это я и собирался сделать, как только наступит ночь. Конечно, я буду чувствовать себя в полной безопасности с пушкой, с которой ты не расстаешься.

– Пушкой? – Рид нахмурился.

– У моего друга есть разрешение Министерства внутренних дел на ношение оружия в целях безопасности: к нему уже дважды наведались незваные гости, так что у него есть причины беспокоиться о своем здоровье.

Рид почесал нос, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Имеют ли эти нападения отношение к нашему делу?

– Маловероятно. Оба нападения произошли до моего прибытия в Великобританию, – пояснил Глишич.

– Я пойму, если вы не захотите об этом говорить, – не унимался Рид. – Но если эти… незваные гости… хотели помешать вашему приезду сюда и вашей помощи в нашем расследовании…

– Тогда это может привести к серьезным и далеко идущим последствиям, – закончил за него Чедомиль. – И все же причина в другом. Мы не можем рассказать, но речь идет о частных делах сербского государя.

«Бывшего государя», – поправил мысленно Глишич, но вслух ничего не сказал. Отречение Милана ничего не изменило. Личные дела сербского государя на сей раз касались и частной жизни британского королевского дома, поэтому требовали предельной осмотрительности.

Рид кивнул.

Глишич начал просматривать материалы: Мэри Николс, Энни Чепмен, Элизабет Страйд, Кэтрин Эддоус, Мэри Келли. Их убили в период с 31 августа по 9 ноября 1888 года. Писатель снял пальто и повесил на спинку стула. Брови Рида приподнялись, когда он увидел кобуру с обрезом у него под мышкой, но Глишич не обратил на это внимания, расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава выше локтей.

– Думаю, что я здесь лишний, – сказал Чедомиль. – С вашего позволения, я оставлю вас: меня ждут срочные дела в посольстве. Но я обязательно вернусь… часа через три?

– Конечно, – рассеянно ответил Глишич, полностью поглощенный изучением улик.

– Тогда до встречи, джентльмены. – Чедомиль слегка поклонился.

Когда дипломат покинул комнату для хранения вещественных доказательств, Рид пододвинул стул и присоединился к Глишичу.

– Насколько вы знакомы с делом Потрошителя?

– Я следил за новостями в сербских газетах: известия о мяснике заинтересовали и нашу общественность. Конечно, там были только краткие описания, как и подобает ежедневной прессе, но я более подробно ознакомился с материалом – обзором из примерно двенадцати плотно исписанных страниц, – который пришел из вашего Министерства внутренних дел вместе с приглашением присоединиться к вам в этом начинании.

– Я не видел материалов, которые вам прислали, но предполагаю, что от вас скрыли информацию, которой мы не поделились с общественностью.

– Конечно, я понимаю, что полиция хранит определенную информацию при себе.

Вспомнилось дело Савы Савановича и как полиция умалчивала детали во время расследования, чтобы не пугать граждан без надобности. Когда информация обретает собственную жизнь, никто не может остановить лавину бесконечных слухов, которые не приносят пользы, а только вредят.

Глишич взял документ, датированный 31 августа 1888 года. Отчет начинался с описания обнаружения тела несчастной Мэри Энн Николс в 3:40 утра. Даже несколько предложений позволили понять, что внутри только сухо изложенные факты и ничего нового в них нет, потому что отчет бесчисленное количество раз прошел через руки полицейских. Глишич начал сомневаться, сможет ли он принести пользу расследованию. И все же взял следующий документ:

«Мэри Энн Николс родилась в семье Уокер 26 августа 1845 года на Дин-стрит в лондонском Сохо. В восемнадцать лет вышла замуж за печатника Уильяма Николса. С 1866 по 1879 год у пары родилось пятеро детей. На момент смерти Николс описали так: ростом 5 футов 2 дюйма, карие глаза, высокие скулы и седеющие темно-каштановые волосы. Супруги расстались после переезда в 1880 году, бывший муж заявил, что причиной стал алкоголизм жены. По его словам, они не расторгли брак, но он не знал, что Мэри Энн зарабатывала проституцией и что полиция собрала на нее приличное досье: за пьянство, мелкое хулиганство и проституцию. Тело Николс нашел кучер в 3:40 утра на Бакс-Роу».

Глишичу бросилось в глаза, что доктор Луэлин установил причину смерти на месте: от удушения. Но когда тело доставили в морг, инспектор Спартлинг обнаружил раны на животе. Доктора Луэлина вызвали снова, и тот понял, что раны на шее нанесли посмертно, причем одна из двух оказалась длиной целых восемь дюймов, или около двадцати сантиметров. Доктор обнаружил еще две колото-резаные раны в области влагалища, одну глубокую, длиной три дюйма, или семь с половиной сантиметров, на животе и несколько небольших разрезов, обнажавших внутренности. Однако ни один орган у жертвы не пропал.

«Ух, это будет долгий день», – подумал Глишич.

– Хотите подышать свежим воздухом? – Рид явно заметил состояние Глишича после того, как тот прочитал заключение патологоанатома.

Писатель покачал головой и попытался сглотнуть ком в горле.

– Мне бы стакан воды.

Рид обратился с просьбой к Докинзу, который стоял у двери. Полицейский быстро вернулся с кувшином воды и двумя стаканами. Рид наполнил один и протянул Глишичу, писатель с жадностью осушил его.

– Вы задумывались хоть иногда, как можно оставаться нормальным, когда ежедневно сталкиваешься на работе с подобными вещами? – сболтнул он, не сразу сообразив, как это прозвучало.

Рид лишь криво улыбнулся и пояснил:

– Я стараюсь об этом не думать. За годы службы у меня выработался некий иммунитет, или я сошел с ума, даже не осознавая этого. Но вы правы, есть случаи, когда полицейские не выдерживают психологического давления и уходят со службы. Один даже переехал в глубинку и теперь разводит овец, делает превосходный сыр и избегает контактов с людьми, кроме общения по необходимости с теми, кто помогает продавать продукцию.

Глишич взялся за бумаги из другой стопки и остановился на отчете доктора Филлипса о ранах на теле Энни Чепмен. Тело погибшей оказалось изуродовано сильнее, чем в первом случае с убийством Мэри Николс.

«Брюшную полость вскрыли полностью: кишки извлекли из живота и положили на плечо трупа. Матку удалили вместе с верхней частью влагалища и двумя третями мочевого пузыря. На месте убийства этих органов не обнаружили, а разрезы выглядели чистыми. Очевидно, работал человек, хорошо знающий анатомию, потому что матку удалили аккуратно и без увечий».

Глишич выпрямился и несколько раз провел рукой по подбородку, уставившись в неопределенную точку в противоположном конце комнаты. Он опустил руку и бессознательно постучал пальцами по столешнице, напряженно размышляя. Рид решил не беспокоить его. Спустя минут пять писатель расслабился, выдохнул и посмотрел на Рида.

– Какой человек способен на такое изуверство?

– Предположительно, тот, кто не принадлежит к английскому населению, – ответил Рид, хотя понимал, что вопрос был риторическим, а заметив недоуменный взгляд Глишича, пояснил: – Подобные мысли закрались в умы людей после второго убийства. Они решили, что англичанин не способен на такое преступление, поэтому обратили взор на евреев, которых в Уайтчепеле насчитывалось в то время около пятидесяти тысяч.

– У них были причины подозревать этот народ?

– Абсолютно никаких. Разъяренные жители потребовали скорейшей поимки убийцы, но следователи никуда не спешили. Это вызвало гнев, ситуация вышла из-под контроля, евреи подверглись нападениям, поскольку среди населения распространился слух, что за убийствами стоит Кожаный Фартук.

– Кожаный фартук?

– Черт возьми, мистер Глишич, – сказал Рид. – Это прозвище преступника. В этом виноваты журналисты, в первую очередь из газеты «Стар», которые описывали убийцу как злого духа со зловещим лицом. По рассказам женщин, имевших несчастье с ним познакомиться, он двигался незаметно, как привидение, с хмурым взглядом, обнажающей зубы улыбкой, маленькими, глубоко посаженными глазами. Согласно статье, Кожаный Фартук всегда носил при себе чрезвычайно острый нож, жил среди евреев или имел еврейское происхождение. Благодаря этим писакам население Уайтчепела получило незаслуженно дурную репутацию. Хотя я, например, ни разу не видел пьяного еврея – наоборот, считал их трудолюбивыми и дружелюбными людьми.

– То есть эта газетенка стремилась к сенсациям?

– Именно. Все ради увеличения продаж. Полагаю, у вас не было таких проблем с поиском убийцы, имя которого… напомните мне, пожалуйста.

– Сава Саванович. – Глишич улыбнулся. – Знаю, что для вас это имя непривычно, но скажу сразу, что у нас не было ваших проблем. Наш убийца действовал на той территории страны, где газеты читают редко, а информацию получают от местных политиков, имеющих возможность выбирать, что сообщать народу.

– Везет вам, – восхитился Рид. – Дезинформация может быть смертоноснее меча и привести к серьезным последствиям.

– Вы пытались узнать имя человека, носящего прозвище Кожаный Фартук?

– Этот отчет есть здесь. – Рид начал перебирать бумаги на столе. – Его зовут Джек Пайзер, его арестовал сержант Тик, но выяснилось, что у мистера Пайзера было неопровержимое алиби на время обоих убийств, поэтому его отпустили. Тогда под подозрение поставили сержанта Тика: он единственный, кого тогда связали с убийствами, но вскоре эту версию отмели как явную чушь.

Глишич потянулся.

– Хотите сделать перерыв? – спросил Рид.

Вопрос вызвал у Глишича улыбку, он на мгновение приоткрыл губы, едва заметные под густыми усами и бородой.

– Вы забываете, что я по профессии писатель и занимаюсь переводами. Моя основная работа предполагает долгие-долгие часы в сидячем положении. Я просто хотел немного выпрямить позвоночник.

Глишич походил вдоль стеллажей с вещественными доказательствами, рассматривая предметы на полках. У ящиков с документами разместилось самое разнообразное оружие, в том числе предметы, которые использовались в обычной жизни. Там лежали кочерги, сельскохозяйственные и садовые инструменты, предметы общего назначения, принадлежавшие умершим или убийцам, а также банки, в которых в формалине хранились человеческие органы.

Рид присоединился к Глишичу.

– Вижу, вам не понадобился пакет.

– Я догадывался, что здесь увижу. Возможно, мой коллега Миятович воспользовался бы пакетом, но лично я не брезгую, когда речь идет об анатомии человека. Писатель должен быть готов на все, если хочет писать прозу, которой поверит читатель. Лаза Лазаревич, мой коллега по перу и врач по профессии, доставил мне, так сказать, удовольствие, пригласив меня на лекцию на медицинском факультете, где показательно вскрывали брюшную полость трупа.

– Вы посетили лекцию ради удовольствия?

– Из любопытства, – резко ответил Глишич, словно защищаясь. – Эта особенность позволяет человеческому виду прогрессировать. Подумайте, где бы мы были, если бы любопытство не потянуло нас вперед и не подтолкнуло раскрывать окружающие нас тайны.

– Интересно, какое любопытство движет таким существом, как наш Джек.

– Потрошитель? Я уверен, что его мотив выходит за рамки обычной патологии или безумия.

– На каком основании вы сделали такой вывод?

– Вы меня проверяете, чтобы понять, не будет ли мое участие пустой тратой времени? – спросил Глишич без тени обиды.

– Надеюсь, вы понимаете, что Потрошителем занимались самые яркие умы Соединенного Королевства, – объяснил Рид.

– И, насколько я вижу, их результаты ничтожны. Не принимайте это на свой счет, мистер Рид, я и сам беспокоюсь, принесу ли ту пользу, на которую вы рассчитываете. Я родом из маленькой балканской страны, и мой государь попросил помочь вам, насколько это возможно. Мне этого достаточно, чтобы полностью посвятить себя поиску любых мелочей, и, к слову, я верю, что в столичной полиции работают лучшие следователи, каких только можно найти в этом мире.

Явно польщенный услышанным, Рид указал на стол.

– Тогда давайте продолжим и посмотрим, как далеко сможем продвинуться.

Вдвоем они вернулись к материалам.

– Я правильно понимаю, что имя Джек Потрошитель появилось после убийства Энни Чепмен? – спросил Глишич.

– Верно. 29 сентября из Центрального информационного агентства в адрес столичной полиции пришла анонимная записка, в ней фигурировало это имя. В агентство записка поступила двумя днями ранее. Вот она. – Рид протянул бумагу, исписанную красными чернилами.

Глишич испытал трепет, когда коснулся записки пальцами. Возможно ли, что он сейчас возьмет в руки бумагу, которую вот так же держал сам Джек Потрошитель? Или он излишне разволновался из-за послания, которое отправил какой-нибудь тщеславный шутник?

Письмо, адресованное в штаб-квартиру Центрального информационного агентства на Нью-Бридж-стрит, начиналось словами «Дорогой шеф» и датировалось в правом верхнем углу 25 сентября 1888 года.

Глишич обратил внимание на аккуратный почерк: текст был написан слегка наклоненными буквами одинакового размера. Это указывало на дотошного и образованного человека. Встретилось несколько орфографических ошибок, но автор, скорее всего, допустил их намеренно. Он явно не столкнулся с дилеммой, о чем хочет поведать публике, и сообщил об этом прямо и холодно, без колебаний и игр в ассоциации. Начало письма задало тон, автор писал от первого лица единственного числа, видимо желая придать себе значимость: я вожу вас за нос, и вы ничего не сможете мне сделать. Что, если убийца чувствовал себя в безопасности благодаря могущественному покровителю за спиной, а не из-за некомпетентности следователей?

– Полиция получила десятки писем, в которых либо признавались в убийствах, либо указывали на того, кого считали убийцей, – сказал Рид. – Нам сообщали о родственниках и соседях, о людях, которые явно были плодом воображения, и всякий раз авторы клялись, что у них есть доказательства.

– Массовая истерия. Этого и добивался убийца. Он оказался в центре внимания общественности, а следователи – в неприятной ситуации, ведь им пришлось иметь дело со всякого рода сумасшедшими. Полиция не восприняла это письмо всерьез?

– Центральное информационное агентство не пользуется доверием и известно тем, что фабрикует новости. Существовало мнение, что за письмом стоял Фредерик Бест, журналист, работавший в «Стар». Другую теорию выдвинул инспектор Литлчайлд, заявив, что автор анонимки – местный журналист Том Баллен или его начальник из агентства Мур.

Глишич отложил бумагу и взял открытку, известную как «Дерзкий Джеки».

– Почерк в анонимке и открытке совпадают?

Рид кивнул.

– Нет сомнений, что это один и тот же человек.

– Если убийца хотел запугать общественность, то, похоже, он не возражал против прозвища, которое заставило всех содрогнуться.

– Похоже на то, – согласился Рид.

– Перейдем к двойному убийству.

Рид снова кивнул.

Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоус убили 30 сентября за короткий промежуток времени. Страйд нашли во дворе фирмы на Бернер-стрит, а Эддоус – в темном юго-западном углу Митр-сквер. В отличие от Страйд, тело Кэтрин Эддоус было изуродовано, у нее отсутствовали часть матки и почки. На эти убийства посмотрели иначе, когда на Голстон-стрит обнаружили окровавленный кусок ткани, принадлежавший Эддоус, а на стене рядом надпись: «Евреи ни в чем не виноваты».

– Почему полиция приписала оба убийства Потрошителю? – Глишич прищурился и, не дожидаясь ответа Рида, продолжил: – Даже если предположить, что убийца сильный и ловкий, что он в расцвете сил и в хорошей форме, это все равно кажется невозможным. Не только потому, что он подверг себя реальной опасности быть пойманным, но и потому, что такой неразумный поступок ставит под сомнение его расчетливый ум и хладнокровие.

– Следователи посчитали, что убийцу спугнули и помешали растерзать Страйд. – По голосу Рида было понятно, что на самом деле он так не думал.

– Значит, Потрошитель просто покинул место убийства и отправился искать новую жертву? – удивился Глишич. – А что насчет граффити, которое снимает подозрения с еврейских горожан? Как заботливо со стороны нашего мясника. Боюсь, ваш убийца, мистер Рид, обладает сверхчеловеческими способностями. Я думаю, мы ищем демона, а не человека.

– То есть вы придерживаетесь мнения, что убийство Страйд было простым совпадением.

Глишич кивнул.

– В письме говорится, что в следующий раз убийца отрежет жертве уши и отправит в полицию просто ради забавы. Он так и сделал: отрезал у Кэтрин Эддоус кусок левого уха.

– Об этих планах знала вся общественность, ведь письмо с предсказаниями опубликовали в «Стар».

– А то, что рядом с граффити о евреях полиция нашла ткань, принадлежавшую покойной Эддоус, вас не смутило? Вы продолжали считать, что это сделал один человек?

– Ну что вы, были версии, что это дело рук двух преступников или даже организованной группы анархистов, которые хотели с помощью убийств спровоцировать волнения в рядах обычных жителей.

– Это замечание, вероятно, относится к «Мстителям» Джорджа Ласка? – спросил Глишич.

В документах он прочитал, что амбициозный анархист Джордж Ласк возглавил недовольных граждан и что он получил письмо с пометкой «Из ада», в котором также находилась половина почки, вырезанной из женского тела.

– Он с самого начала был первым в списке подозреваемых. А когда получил почку, мы только укрепились в мысли, что за всем стоит Ласк и его группа. Но, увы, его так и не смогли связать с убийствами из-за алиби. Джордж Ласк громогласен на публике, но он не самый умный человек.

– И, наконец, найден труп Мэри Джейн Келли. – Глишич запустил пальцы в свои густые, тонкие волосы. – В этом случае убийца взял самый длительный перерыв со времени предыдущего преступления – больше месяца.

– Да, а еще это единственное убийство, совершенное в помещении.

Глишич взял протокол вскрытия, проведенного врачами Томасом Бондом и Джорджем Бакстером Филлипсом. Тело Келли было расчленено и изуродовано до неузнаваемости, из-за чего следователи поначалу даже не смогли с уверенностью опознать личность жертвы.

– Как писатель, я всегда стараюсь дать персонажам четкую мотивацию для их действий. Что же касается вашего убийцы, мистер Рид, я пока не понимаю, что движет человеком по прозвищу Джек Потрошитель.

– Мы знаем, что это не спятивший изувер с ножом, господин Глишич. Иначе он бы уже давно сидел за решеткой.

Глишич покачал головой и прикусил губу. Риду показалось, что серб его даже не услышал, но спустя пару минут тот попросил эскиз с ранами Кэтрин Эддоус. Рид порылся в документах и вытащил нужную бумагу.

С помощью увеличительного стекла Глишич внимательно рассмотрел рисунок, а закончив, попросил Рида:

– Будьте любезны, принесите отчеты о последних убийствах, пока я разберу стол.

– Вы уверены, что не хотите сделать перерыв?

Писатель улыбнулся.

– Я отдохну, пока буду раскладывать уже изученные материалы.

Рид пожал плечами и исчез среди полок с вещественными доказательствами. В это время Глишич собрал дела Потрошителя воедино. У него укрепилось впечатление, что смерть Элизабет Страйд не была связана с Джеком Потрошителем.

«Четыре жертвы, – повторил он про себя. – У него было всего четыре жертвы».

Как только шумиха вокруг убийств стихла, преступник вернулся с новыми зверствами.

Рид появился с материалами о последних убийствах, Глишич к тому времени успел убрать изученные бумаги в коробку.

– Я восхищаюсь вашей преданностью делу, – сказал детектив, – учитывая, что вы не следователь полиции, а писатель.

– Может быть, я ошибся профессией. – Глишич сел в кресло. – Вы когда-нибудь задумывались, сэр, является ли то, чем вы занимаетесь, стечением случайных обстоятельств, или существуют какие-то знаки, которые мы не можем вовремя распознать?

– Хотелось бы мне ответить на этот вопрос. Но я в замешательстве, будто передо мной дорожная карта, но вместо того, чтобы по ней следовать, я отвлекаюсь на мелочи и упускаю то, что действительно важно.

Глишич ударил ладонью о ладонь – звук эхом разнесся по комнате, как выстрел из револьвера.

– Тогда пришло время пойти по следам новых убийств.

Детектив достал документы и разложил на столе.

– Аннетт Уоткинс убита во дворе шоколадной фабрики на Брик-лейн 14 февраля. – Рид опустил ладонь на первую стопку. – Другую жертву звали Роуз Маккензи, и ее тело нашли всего два дня спустя, 16 февраля, на улице Хоуп.

– Как интересно. У сербов есть поговорка: «Вера и надежда умирают последними». В то же время это еще и популярные женские имена.

– Тогда давайте подойдем к этим делам с верой и надеждой, что мы сделаем выводы, которые сдвинут расследование с места.

Глишич взял отчет и начал его читать. Аннетт Уоткинс – 33-летняя проститутка, ее нашли во дворе дома номера четырнадцать на Брик-лейн. Интересно, что всего в нескольких домах оттуда находится таверна «Тигандж», но никто из опрошенных не заметил и не услышал ничего подозрительного. Горло Уоткинс перерезали длинным лезвием, и смерть наступила мгновенно от слишком глубокого ранения. После этого по узнаваемой схеме тело подвергли увечьям. Жертву разрезали от грудины до лобковой кости, кишки вынули и положили рядом с телом, удалили левый яичник.

Из отчета о вскрытии Роуз Маккензи Глишич узнал, что ее убили похожим образом и даже чуть не отсекли голову. Преступник не оставил жертвам и шанса на спасение: нападал жестоко и быстро. Глишич перешел к отчету полицейского хирурга Джорджа Бакстера Филлипса.

«Тело лежало на спине, слегка повернутое на левый бок. В дополнение к ране на шее, начиная от грудины, был разрез на животе длиной около двенадцати дюймов».

«Он повторяется», – подумал Глишич.

То, что делал мясник, складывалось в закономерность. Действия преступника с трупом можно было предугадать, но то, что Глишич прочитал, убедило в том, что два новых убийства не имеют отношения к Джеку Потрошителю. От этого вывода Эдмунд Рид аж подпрыгнул на стуле.

– У вас два убийцы, друг мой, но работают они в тандеме. У каждого – свой почерк. И второй, насколько я вижу, – подражатель.

– Как вы это поняли? – спросил Рид, затаив дыхание.

Глишич взял отчет об убийстве Роуз Маккензи и прочитал вслух:

– «Убийца отделил кишечник от связанной с ним брыжеечной артерии и оставил рядом с телом жертвы. А после удалил правый яичник». – Глишич посмотрел на следователя.

– И о чем это говорит?

– Яичники, мистер Рид. Яичники… В обоих случаях убийца удалил один яичник, а Потрошитель удалял у своих жертв матку.

– И это заставляет вас думать, что действовал другой преступник?

– Я почти полностью в этом уверен. Понимаете, речь идет о символизме. Яичники являются органами, ответственными за создание жизни, тогда как роль матки заключается в поддержании созданной жизни. Джек Потрошитель нападает на женщин, потому что думает, что делает им одолжение. Ведь его жертвы – проститутки. При этом, до того как они пали жертвой алкоголя и погрязли в проституции – я имею в виду трех жертв: Мэри Николс, Энни Чепмен и Кэтрин Эддоус, – они были замужем и родили несколько детей.

– А что насчет Мэри Келли?

– В случае с несчастной Мэри убийца обезумел и нанес жертве невиданное ранее увечье. На мой взгляд, он так поступил, потому что Мэри Келли не рожала. В ее случае удаление матки стало наказанием. Ее чрево не послужило основной цели – принести жизнь в этот мир. Мэри была не замужем и бездетна, за это ее безжалостно изувечили.

– Должен признаться, что не сталкивался с подобным объяснением, – сказал Рид. – Но мне все еще трудно поверить, что у нас два Потрошителя.

– У вас один Потрошитель, мистер Рид. Второй – лишь подражатель, хотя я придерживаюсь мнения, что дело тут не просто в имитации убийств первого, а в том, что у преступника есть свои планы.

– Не представляю, как сообщить об этом начальству.

– Не унывайте, мистер Рид. – Глишич широко улыбнулся. – Я поделюсь с вами догадками, которые приведут к настоящему Потрошителю.

Возле «Гренадера» остановилась карета с тремя мужчинами из Ярда, к которым присоединился вернувшийся из посольства Миятович. «Гренадер» находился в белом двухэтажном здании с красной входной дверью, тремя парадными окнами, украшенными подвесными кашпо, небольшой лестницей, ведущей с уровня улицы, и караульным помещением того же цвета, что и дверь, – последним хотели обыграть военное название ресторана.

Аберлин объяснил, что здание построили в начале восемнадцатого века как столовую для офицеров Первого гвардейского полка пехоты и лишь спустя столетие открыли для широкой публики под названием «Гвардия», но позже переименовали в честь гренадеров, отличившихся в боях при Ватерлоо. В ресторане, по словам Аберлина, якобы живет призрак солдата, убитого за шулерство, и это привлекает людей, которые ищут сенсаций наряду с хорошим пивом, жареным мясом и картофелем.

– Белгравия – шикарный район, поэтому в ресторане всегда есть гости, – сказал Аберлин, когда мужчины вышли из кареты и направились ко входу. – Когда-то здесь обедали такие люди, как герцог Веллингтон и сам король Георг IV.

– А теперь еще и вице-король Уайтчепела, – проворчал Рид.

– О чем вы? – полюбопытствовал Миятович. – Не могли бы вы объяснить вашу шутку, мистер Рид?

Детектив пожал плечами.

– Ничего особенного: просто Фредерик был королем Уайтчепела и держал всю территорию под твердым и надежным контролем. Но его перевели в штаб-квартиру столичной полиции, и я принял его корону и был неоспоримым королем, пока не начались проблемы с Потрошителем. Наверху решили, что главный инспектор Аберлин, из-за опыта и знания Уайтчепела, должен возглавить расследование новых убийств. Поэтому Фредерику пришлось вернуться, но так как титул оказался занят, то он согласился довольствоваться званием вице-короля…

– То есть, – Глишич отдал дружелюбному швейцару в вестибюле «Гренадера» шляпу, трость и пальто, – вы думаете, что Потрошитель не живет в Уайтчепеле?

Официант подвел их к столику, стоящему в нише у бокового окна, вдали от большинства гостей. Только когда они расселись, Рид ответил:

– Как я уже говорил, когда мы изучали доказательства, пресса и общественность называют убийствами в Уайтчепеле то, что на самом деле произошло в разных местах. Одно преступление совершили в Сити, еще одно – в Бетнал-Грин, четыре – в Спиталфилдсе, два – в Сент-Джордже и только одно – в самом Уайтчепеле.

– Не забывайте еще и о двух новых убийствах, – вмешался Аберлин.

Рид нахмурился и махнул рукой.

– То есть вы думаете, что убийства совершались в разных районах без какой-то связи с местом преступления, – подытожил Глишич.

– Верно. – Рид закурил сигару. – Мы перекопали каждый фут и перевернули каждый камень, чтобы найти Джека Потрошителя, но безуспешно. Вот почему у вас есть все эти убедительные теории и труды таких людей, как доктор Форбс Уинслоу или майор Артур Гриффитс, и многих, многих других. Но я не могу соперничать с ними за свою зарплату в сто фунтов в год. Только скажу вам честно, господа: никто из этих умников не прав. Я был на месте преступлений и знаю больше, чем любой из них.

– И каково же ваше мнение? – спросил Чедомиль.

– Скажу так. – Рид поднял палец вверх, привлекая внимание к тому, что собирался сказать, и посмотрел Глишичу в глаза. – Все убийства произошли после закрытия баров, пабов и ресторанов. Жертвы принадлежали к низшему классу и жили в пределах четверти мили друг от друга, убили их одним и тем же способом в пределах полумили. Это мы знаем из отчетов. На мой взгляд, преступник посещал местные таверны, сидел в них до закрытия, именно там знакомился с жертвами, предлагал проводить, а в удобном темном углу нападал и убивал. Удовлетворив свою маниакальную кровожадность, он отправлялся домой и на следующий день ничего не помнил – до следующего раза.

– Не могу с вами согласиться, – с осторожностью возразил Глишич.

– Да? И почему же?

– Признаюсь, что потратил слишком мало времени на изучение документов и предметов, оставшихся после тех ужасных убийств в вашей комнате улик, но… – Глишич замолчал, подождал, пока Аберлин сделает заказ для всех, и продолжил, когда официант ушел: – Я считаю, что преступник – это человек, который не только осознает свое преступление на следующий день, но и с болезненной радостью и предвкушением планирует, когда и как нападет в следующий раз.

– Хм, – вступил в разговор Аберлин. – Что вас заставляет так думать, Глишич?

– Господа, – писатель обратился ко всем за столом, – я вижу сходство между делом Савановича, с которым столкнулся в Сербии, и тем, что происходит сейчас здесь. Пока эти сходства условные, но подозреваю, что на самом деле они гораздо глубже и что ваш Джек очень похож на нашего Саву. Однако, чтобы прийти к обоснованному выводу о том, что это за человек, мне придется тщательнее изучить все материалы и показания свидетелей. И хорошенько все обдумать.

– Конечно, мистер Глишич, – кивнул Аберлин. – В конце концов, именно для этого вы здесь.

Писатель поймал взгляд Миятовича и улыбнулся. Когда официант принес кружки с пивом, Рид воскликнул:

– Пора сменить тему, джентльмены. Мы в Ярде никогда не говорим за обедом о работе. Это может испортить аппетит, к тому же мы находимся в таком месте, где потеря аппетита не просто беда, а кощунство.

Спустя час мужчины закончили сытный обед. Аберлин принял совет Миятовича и заказал индейку, которая оказалась сочной и прекрасно запеченной, Глишичу она тоже понравилась, хотя он сомневался, что сможет съесть хоть кусочек после всего, что узнал в Скотленд-Ярде. На прощание Глишич вручил Риду и Аберлину визитные карточки с адресом гостевого дома миссис Рэтклиф, где остановился. Он покинул «Гренадер» в приподнятом настроении благодаря хорошему красному элю и коньяку после десерта с фруктовым желе.

– На Сэвил-Роу, – сказал Миятович кучеру, когда они сели в первый экипаж, стоявший в длинной очереди перед «Гренадером».

Глишич выглянул в окно и помахал рукой двум инспекторам Скотленд-Ярда, которые стояли на тротуаре и смотрели им вслед, наслаждаясь скупым теплом мартовского солнца.

Ателье по пошиву одежды располагалось в трехэтажном здании на Сэвил-Роу, 14. На каменном фасаде были большие арочные стеклянные двери и широкое окно, защищенное навесом с вывеской «Генри Пул и компания».

– Чедомиль… мне кажется, это, хм, дороговато.

Дипломат пожал плечами.

– Так и есть. Этот портной шьет лучшую одежду для коронованных особ. Основатель компании господин Пул умер, не оставив наследников, поэтому бизнес перешел его родственникам из семьи Кандей, и компанией теперь управляет один из них, Говард. Список знаменитых клиентов этого ателье слишком длинный, чтобы я мог его перечислить. Достаточно знать, что именно здесь создали столь модный ныне смокинг, в те времена, когда фабрика работала на принца Уэльского, будущего короля Эдуарда III. Здесь одевался великий Диккенс, так почему Глишич не может себе этого позволить? Не беспокойся о цене. На аудиенции у Виктории ты должен достойно представить нашу страну и наш народ. В парламенте и правительстве в Белграде некоторые считают, что наши послы в мировых столицах должны носить на приемах жилет и опанки, но это уместно лишь иногда, в высокой дипломатии подобное не работает.

Когда они зашли внутрь, раздался звон веселого колокольчика и посетителей окутал запах промасленного паркета, качественных и тяжелых тканей и ароматических свечей, ненавязчиво расставленных в интерьере. Первое впечатление Глишича усилилось, когда он увидел стены, обитые панелями из темного дерева, увешанные латунными украшениями, настенными светильниками, и большую хрустальную люстру на потолке, расписанном сценами придворных приемов, охоты, крикета и других увлечений для джентльменов.

Вдоль одной из стен стояли полки из полированного вишневого дерева с рулонами тканей: от хлопка и шелка для рубашек до шерсти, саржи и шотландского твида для брюк, жилетов, пиджаков и пальто. В высоких изящных витринах была представлена галантерея: шляпы, галстуки и бабочки, нагрудные платки, воротники и манжеты, декоративные пуговицы для рубашек, стилизованные серебряные и бронзовые насадки для тростей, даже табакерки и кошельки.

На подиумах расположились манекены с мужским торсом, на них были представлены жилеты и пиджаки коричневого, синего и серого цветов. В дальней части комнаты стоял большой роскошный стол, заваленный модными журналами, кожаными папками и канцелярскими принадлежностями. Оттуда навстречу гостям выдвинулся стройный мужчина с густыми усами и вьющимися волосами.

– Мистер Говард Кандей? – спросил Чедомиль.

– Как ваши дела, джентльмены? Посольство Королевства Сербия сообщило о вашем приезде телеграммой. Чем мы можем вам помочь?

Дипломат кивнул в сторону Глишича.

– Мы верим, что вы облагородите моего друга своими сверхчеловеческими способностями и навыками, чтобы он смог без проблем явиться к Сент-Джеймсскому двору. Несомненно, это вызов, достойный вашей репутации.

– Хм… – Кандей задумчиво посмотрел на Глишича и дважды хлопнул в ладоши.

Занавеска на двери за большим столом отодвинулась, и за ней появился парнишка лет шестнадцати-семнадцати в рубашке с закатанными рукавами.

– Да, сэр?

– Сэмюэль, пожалуйста, отведи этого джентльмена в мастерскую и сними с него мерки. – Кандей повернулся к Глишичу. – Следуйте за моим сыном.

Писатель повернулся к Чедомилю, закатил глаза и сделал как его попросили.

– Бокал вина, пока ждете? – предложил Говард Кандей дипломату.

– Не вижу причин для отказа. – Миятович сел в кожаное кресло за элегантным журнальным столиком.

Минут через десять из соседней комнаты появился Глишич, немного покрасневший.

– Все в порядке? – Чедомиль приподнял брови.

– Ну… в мастерской я заметил недоуменные взгляды, когда снял пиджак и отстегнул кобуру с «паркером». Надо отдать должное персоналу: они не сказали об этом ни слова.

– Наверное, из страха, что ты можешь вытащить оружие из кобуры. – Чедомиль улыбнулся и встал. – Итак, – он потер руки, повернувшись к Кандею, – пора приступить к работе.

– Мерки сняты, так что мы готовы выслушать ваши пожелания, джентльмены. – В руках Кандей держал блокнот и ручку.

– Поскольку у моего друга аудиенция у Ее Величества, я бы хотел, чтобы вы сшили ему костюм, подходящий этому случаю. Записывайте: черный фрак, белая рубашка, белый пикейный жилет, отложной воротник, шелковая бабочка и ваши знаменитые черные брюки с завышенной талией, черный цилиндр, белые перчатки, белый шарф и цветочную деталь для лацкана. Дополним его оксфордами – какие посоветуете? Братьев Мур, я полагаю?

– О да, их туфли первоклассные, сэр. Кажется, несколько дней назад они открыли новый магазин на Риджент-стрит. Это все?

– Нет конечно. Я считаю, что моему другу господину Глишичу, помимо аудиенции у Ее Величества, придется присутствовать еще на некоторых официальных – и не столь официальных – приемах и мероприятиях. Так что мы хотим заказать еще два комплекта: пару серых брюк с черным смокингом и двумя льняными рубашками вишневого и голубовато-синего цвета, жилет с неброским узором… И норфолкский пиджак в твидовую клетку на случай, если представится возможность поездки за город.

Кандей старательно все записал. И как только начал спрашивать, хватит ли этого, Миятович добавил:

– Привезите нам также длинное пальто из светлой шерсти, что-нибудь посветлее, может быть бежевое, с бархатными лацканами и манжетами. И, думаю, на этом все. Когда вы сможете доставить нам заказ?

– Ах. Дайте подумать… Комплект для аудиенции вы получите через три дня – надеюсь, не слишком поздно, – а остальное доставим через два дня.

– Отлично. Глишич, оставь, пожалуйста, этому человеку визитку с адресом твоего гостевого дома. Скажите, уважаемый господин Кандей, сколько будет стоить это удовольствие?

Портной быстро написал цифру на бумаге и передал Чедомилю. Глаза Глишича расширились, но дипломат лишь кивнул, достал толстый кошелек и вынул из него пачку купюр.

– Семьдесят процентов вперед, как обычно?

– Конечно, сэр. – Кандей ловко взял деньги из рук Миятовича и сунул их во внутренний карман пиджака, как будто исполняя хорошо отрепетированный фокус.

Слегка дрожащей рукой Глишич протянул портному карточку с адресом доставки. Одежда, которую только что заказал для него Чедомиль, стоила столько же, сколько два года его работы в Национальном театре.

– А теперь обувь, – весело сказал Миятович.

В свою комнату Глишич вошел утомленным, уронил коробки из-под обуви и оставил их на полу. Чедомиль убедил его, что нужны три пары: неглубокие черные лакированные туфли с оксфордскими шнурками, глубокие двухцветные мягкие ботинки и черные на шнуровке, доходящие до щиколоток. Кроме этого, они купили еще несколько комплектов модной обуви. Писатель все еще не мог смириться с тем, сколько денег Милана потратили на его, как выразился Миятович, «облагораживание».

Прохладная температура в комнате порадовала, а шум с улицы был тише, чем утром, когда он его разбудил. Глишич снял пальто, расстегнул воротник рубашки и со вздохом прислонился к двери.

Жаль, день еще не закончился – миссис Рэтклиф ждала внизу на ужин. Поколебавшись, Глишич вышел из комнаты, устало спустился в столовую, перекусил, быстро съев холодный стейк под черносливовым соусом. Сказал хозяйке, что вечером никуда не собирается, потому что хочет отдохнуть после тяжелого дня.

Расслабился Глишич только после тридцати минут в горячей ванне. Уснул около половины двенадцатого и оказался во сне в комнате для улик в Скотленд-Ярде.

Спустившись утром на завтрак, он увидел Миятовича, который с мрачным лицом ждал его в столовой. Он принес две новости: первая заключалась в том, что в посольство пришло сообщение с просьбой вернуть записную книжку Леонардо.

Вторая новость оказалась более зловещей и срочной.

Потрошитель снова совершил убийство.