После того разговора в баре Глишича несколько дней преследовал зуд под кожей: хотелось содрать ее, чтобы избавиться от страданий. Он едва справлялся с простыми задачами и чувствовал себя человеком, который ни на что не способен. Все казалось бессмысленным: после типографии он сразу же отправлялся домой, а утром после шести ехал в бывшее имение металлурга Штейнлехера на Варошских воротах, избегая дороги, ведущей мимо «Дарданелл». Глишич боялся столкнуться с Тасой Миленковичем из-за легкомысленного обещания помочь с расследованием убийств Зарожского Кровопийцы.

Язык быстрее ума! Как мог взрослый человек, словно какой-то болтун, ляпнуть первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать? А именно это и произошло с Глишичем – ему словно сам дьявол прошептал на ухо те слова.

Тяжелее всего было ночью: стоило сомкнуть веки, как перед глазами всплывали всевозможные образы, потусторонние и фантасмагорические, полные жутких предчувствий и черных предзнаменований. Казалось, что кровосос проник к нему в голову и издевался изнутри. С чего Глишич решил, что именно он сможет найти злодея, который много лет устраивал кровавый пир?

В один из дней он, как обычно, возвращался вечером домой. Ветер утих, и холод уже не так досаждал, хотя стужа пробиралась под брюки и от сухости покалывало кожу под глазами и на носу – в единственных местах, не прикрытых волосами. Завернув за угол, Глишич столкнулся с Лазой Лазаревичем, идущим навстречу.

– Посмотрите-ка, кого я вижу! – воскликнул друг. – Что это за редкий зверь? Не хочешь ли заехать со мной в «Дарданеллы»?

Глишич попытался найти оправдание и увильнуть от приглашения, но идеи рождались неуклюжие, больше похожие на ярмарочные сказки. Он понял, что не обманет Лазу, и с тяжелым сердцем признался:

– Нет, не могу. Мне ужасно стыдно.

– Почему? – удивился Лазаревич.

Пришлось напомнить о спонтанном обещании. Друг понимающе кивнул.

– Да, я тогда еще удивился, как это ты так легко пообещал помощь.

Глишич съежился, ему захотелось стать маленьким, незаметным, будто спонтанное обещание высасывало из него жизнь.

– Я просто тогда пожалел Тасу.

– Эх, мне его тоже жаль, он выглядел таким встревоженным, но это не значит, что мы должны брать на себя то, в чем мы не сильны.

В глубине души Глишич согласился с Лазаревичем: у каждого человека есть своя ноша. И все же захотел оправдаться еще раз, но не успел, потому что Лаза продолжил свою мысль:

– Ведь ты писатель, Милован, и хороший, если позволишь тебя похвалить, хороший. Так почему бы тебе не написать рассказ про этого кровопийцу и показать, как ты понимаешь и видишь эту историю? – Заметив недоумевающий взгляд друга, Лаза пояснил: – На твоем месте я бы взял перо и придумал историю этого кровопийцы: что толкает его на все эти преступления, как они влияют на его душу.

Глишич задумался. Что, если и правда перенести на бумагу все те образы, что приходят к нему в кошмарах? Лицо его просияло. Так он и сделает!

– Я в долгу перед тобой, мой дорогой доктор, – воскликнул он, обнимая Лазаревича.

– Ради бога, ты меня сейчас задушишь, – выдавил Лаза, уткнувшись лицом в пальто друга.

– Ты мой спаситель, – сказал Глишич, отстранившись и широко улыбнувшись.

Лазаревич молча принял комплимент, опасаясь, что друг снова его слишком крепко обнимет.

В квартире, даже не переодевшись, Глишич сразу убрал со стола все, что могло отвлечь, разложил листы бумаги, чернильницу, перьевую ручку. Давно он не испытывал такого волнения перед тем, как сесть писать. К священному делу рассказывания историй он всегда относился с трепетом и верил в существование того, что некоторые называли «боязнью чистого листа». Как и многие писатели, он чувствовал тревогу, прежде чем первые слова попадали на бумагу, боялся, что настанет день, когда не сможет выжать из себя ни одной буквы, как если бы все их уже потратил. Своими волнениями Глишич никогда ни с кем не делился, но предполагал, что коллегам по перу был знаком этот страх и они справлялись с ним как умели.

Глишич пододвинул стул и сел. В голове прозвучали слова Лазы Лазаревича: «Пиши, как ты понимаешь и видишь эту историю».

Как он сам до этого не додумался? Совет друга не заключал в себе мудрость, он был просто логичным и разумным. Глишич взял перо, снял колпачок и начал выводить буквы тонким, угловатым почерком, совсем не свойственным человеку, который часто записывал свои мысли. Черновики писателей чаще выглядели неряшливыми и неопрятными, как и их идеи, которые следовало очищать, прежде чем переносить на бумагу.

«Как только солнце близилось к закату, жители села М принимались искать любое оружие или то, что им могло стать. Сербы доставали ружья, а те, кто не имел их, держали под рукой серпы и вилы – что угодно, чтобы остановить зло. Так жители встречали каждую ночь с тех пор, как разнеслись слухи о существе, которое убивает людей, выпивая их кровь. Время от времени кто-то заявлял, что кровосос пробрался в их местечко. Но чаще всего его видели около Зарожья, поэтому прозвали Зарожским Кровопийцей.

Люди дрожали от страха при одном упоминании о вампирах. Всякая смерть вызывала сомнение: было ли это из-за лихорадки или бешенства, упал ли человек с лестницы и сломал себе шею – все говорили, что это дело рук сверхъестественного существа».

Глишич улыбнулся, словно вспомнил тайну, доверенную только ему. История началась так, как можно было только мечтать. Пока он не знал, в какую сторону та повернет, но он разберется по ходу дела. Главное, что он уже отправился в путешествие, как мореплаватель, жаждущий открытий, а сядет ли в итоге корабль на мель или поможет найти новый мир – еще предстоит выяснить. Конечно, ему хотелось второго, причем не ради себя, а ради Тасы Миленковича.

Ночь предстояла долгая. Глишич проверил, сколько масла в лампе, убедился, что достаточно, поставил на плиту чайник, достал коробку с полки. Чая оказалось не так много, как хотелось бы, но ему должно хватить до утра. Вдохновение бодрило, Глишич собирался работать над текстом всю ночь.

Под утро он подкинул в камин последнее полено, раскаленные угли зашипели и погасли. Придется сходить в сарай, наколоть дров и почистить печь от золы. Он неожиданно провел целую бессонную ночь над рукописью, поэтому приготовленные накануне дрова закончились. Желудок напомнил, что уже двенадцать часов не видел ничего, кроме чая. Благо, с вечера осталась буханка хлеба. Глишич взял ломоть сала, отрезал от буханки два толстых куска, положил на него сало, посыпал щепоткой соли и большим количеством душистого перца.

Во время завтрака он прочитал написанное с безопасного расстояния, чтобы по неосторожности не испачкать бумагу и не смазать чернила. Не хотелось бы отдавать Тасе грязную рукопись.

Перекусив, Глишич смахнул крошки со стола, положил рукопись на середину и снова с головой погрузился в текст. Все, что он хотел сказать, более или менее вписалось в историю – осталось только придумать для нее название. Он наполнил чубук, который предпочитал трубке, закурил, выдохнул дым и закинул ноги на табуретку. Пока неизвестно, будет ли полезен рожденный в ночи очерк, но, по крайней мере, он предстанет перед другом с чистой совестью. Затянувшись табаком, он взялся за бумагу и написал два послания. Одно для Тасы Миленковича с предложением встретиться вечером в «Дарданеллах» по личному вопросу, который они недавно обсуждали. Второе – в типографию, с пояснением, что не сможет сегодня прийти на работу, поскольку настолько слаб, что не мог встать и всю ночь пролежал в постели из-за лихорадки. Положил письма в конверты, растопил воск над пламенем свечи, вылил на конверт и вдавил печать. Посмотрел на карманные часы – время перевалило за семь утра.

Глишич вышел из комнаты и отправился по коридору к последней двери справа. Постучал три раза, отступил, покашлял в кулак, прочищая горло. Послышались шаги, дверь открыла женщина средних лет. В молодости, судя по чертам лица, она была красавицей, но с возрастом от красоты почти ничего не осталось. Женщина смерила Глишича взглядом с головы до ног.

– Ваш сын здесь, госпожа Петрович?

Соседка нахмурилась, но кивнула, оглянулась и крикнула:

– Рато. О, Рато, иди сюда!

Из комнаты выбежал мальчик, который с улыбкой поздоровался, увидев Глишича.

– У меня есть для тебя задание, – сказал писатель мальчику, – если твоя мама не возражает.

Мальчик умоляюще посмотрел на мать, которая только пожала плечами и, не говоря ни слова, оставила Глишича поговорить с сыном.

– Возьми два письма – одно отнеси в типографию, где я работаю, и передай мужчине у входа. С этим ты легко справишься. А вот второе письмо нужно доставить первому секретарю полиции Тасе Миленковичу. Передай его лично в руки, объясни, что это важное сообщение от его друга Милована Глишича. Подожди, пока он прочитает письмо, и дождись ответа. Могу я на тебя рассчитывать?

Ратомир кивнул и улыбнулся. Реакция мальчугана развеселила Глишича, и он вложил в его руку монету. Тот не в первый раз доставлял его письма, как самый доверенный посыльный. Глишич вернулся в комнату, убедился, что огонь в камине еще горит и можно подождать, когда он погаснет, прежде чем идти на улицу за дровами, лег на кровать и мгновенно уснул.

В это время маленький Ратомир быстро оделся, натянул шапку на уши, укутался в дырявый от моли шарф и сказал матери, что собирается отнести письма господина Глишича. Она спросила, заплатил ли писатель ему за услугу. Ратомир показал серебряную монету с изображением князя Милана. Мать взяла ее, осмотрела с обеих сторон и положила в карман фартука.

– Тогда чего же ты ждешь? Беги!

Мальчик вылетел из комнаты и бросился вниз по ступенькам так, что эхо шагов разнеслось по дому. Он выбежал в переулок прежде, чем хозяйка на первом этаже успела его отчитать, и нырнул в колючий холод. Ратомир бежал во всю прыть своих ног, он пыхтел, а изо рта шел пар. Пронесся мимо пожилого мужчины и услышал в спину проклятия: снег взметнулся и облепил штанины мужчины.

Глишич намеренно снял квартиру как можно ближе к месту работы, чтобы не тратить время на дорогу, поэтому мальчишка быстро добрался до типографии. Рассказал охраннику на входе, кто его послал, и вручил первое письмо, ему пообещали все передать, и Рато побежал в сторону здания полиции. Свернув за забор, он замедлил шаг, чтобы отдышаться, взглянул на витрину магазина с тканями и увидел, что его нос был такой красный, что напоминал спелое яблоко. Мальчишка рассмеялся и рванул со всех ног дальше.

Он то бежал, то быстро шел, а когда наконец оказался перед главным полицейским зданием, сразу направился прямиком к усатому полицейскому, стоявшему на посту у входной двери.

– И куда это ты собрался?

Рато не понял, шутливо был задан вопрос или серьезно, поэтому поскорее выпалил:

– Мне нужно увидеть господина Миленковича.

Усы полицейского задергались от сдавленного смеха.

– Тебе повезло, ты разговариваешь сейчас именно с ним. Что же тебе от меня надо?

Мальчик вынул письмо из-за пазухи.

– Я должен передать вам письмо от господина Милована Глишича.

Услышав имя писателя, полицейский выпрямился. То, что Милован Глишич был другом Тасы Миленковича, в управлении знали все, как и то, что Миленкович уважал Глишича и как человека, и как писателя.

– Так чего же ты сразу об этом не сказал? Только время мое на болтовню потратил, как базарная баба! – Полицейский широко распахнул дверь, словно почетному гостю, и подсказал, куда идти: – Беги вверх по лестнице, затем прямо по коридору, третья дверь и есть кабинет Миленковича.

Мальчик повиновался, вошел в здание, поднялся по лестнице. Мимо него проходили люди, но никто не спросил, куда он направлялся. Детей с давних пор считали самыми быстрыми и надежными курьерами, теми, кто не будет задавать лишних вопросов и кого не волнует, что написано в сообщении, которое они передают. И сейчас парнишка явно нес важное послание, которое не могло ждать.

Рато прошел по коридору, отсчитал третью дверь, постучал в нее и, не дожидаясь ответа, нажал на дверную ручку. Заглянул внутрь, весь раскрасневшийся от бега и важности поручения. За массивным столом из цельного дерева сидел мужчина, он оторвал взгляд от документа в руках и посмотрел на посетителя.

– Что вам нужно, юный господин?

– У меня важное письмо для господина Миленковича…

– Да ладно, – улыбнулся Таса. – И от кого же это письмо, могу я узнать?

– От господина Милована Глишича, – отрапортовал Рато, сжимая в одной руке шерстяную шапку, а в другой – конверт.

Таса подпрыгнул как ошпаренный.

– Почему, черт возьми, ты сразу не сказал, что оно от Милована! Давай его быстрее.

Мальчик отдал конверт и отступил на несколько шагов. Таса прочитал послание из нескольких строк, глаза его загорелись, он отложил бумагу и сказал:

– Я сейчас подготовлю ответ, а ты отнесешь его господину Глишичу как можно скорее.

Миленкович написал пару предложений, протянул мальчику конверт, достал из кармана монету и вложил в ладошку. Рато спрятал ее, рассчитывая на этот раз не рассказывать матери о вознаграждении, взял письмо и вышел из кабинета.

Покинув здание полиции, он побежал, не глядя под ноги.

Милован проснулся от холода. Оказалось, что он заснул, не укрывшись одеялом. Он сел в кровати, растер плечи.

«Боже, как холодно».

Камин остыл. Глишич подергал ручку решетки взад-вперед, открыл дверцу печки, и из нее выпорхнуло облако пыли, словно серые бабочки или порох после выстрела из пистолета. Глишич почистил камин, высыпал отгоревшие угли в металлическое ведро на террасе. Пока одевался, чтобы отправиться за дровами, в дверь комнаты постучали. На пороге оказался Рато, пытающийся отдышаться.

– Ты раскраснелся так, будто убегал от тодорцев[16].

Мальчишка передал письмо Тасы, сказав, что тот попросил доставить ответ как можно скорее.

– Ты молодец. – Глишич пригладил волосы и уточнил, когда Рато уже собрался уходить: – Таса оценил твои усилия?

Рато улыбнулся, обнажая немногочисленные целые зубы, а Милован кивнул и приложил палец к губам: это будет их маленькая тайна, о которой матери мальчика знать необязательно.

Глишич вернулся к столу и вскрыл письмо ножом.

«Мой дорогой друг,

Признаюсь, что твое письмо принесло мне душевный покой. Тебе не нужно извиняться или оправдываться. Честно говоря, я не ожидал, что ты захочешь помочь мне с делом, о котором мы говорили на днях. Я буду рад любому предложению, основанному на здравом смысле, и готов встретиться в 6 часов вечера в “Дарданеллах”.

С благодарностью, твой Таса».

От этих строк Глишич почувствовал прилив воодушевления. Впервые он поверил, что предстоящая встреча сдвинет с мертвой точки дело Зарожского Кровопийцы. Образы из сна становились все более яркими, будто теперь он видел их наяву.

В «Дарданеллах» оказалось многолюдно: все столики в углу, кроме одного, были заняты. Зимними вечерами посетители проводили здесь время за бесконечными дискуссиями о политике и других вопросах, на которые не могли повлиять. Глишич не раз слышал, как после нескольких рюмок бренди в тавернах заключались важные соглашения, но они не покидали пределы этих стен, покрытых табачным налетом, и не воплотились в жизнь. Обещания давались легко, язык, расслабленный от алкоголя, действовал быстрее мыслей. Глишич знал, что большинство из тех, кто публично заявит здесь о крепкой дружбе, продержится в друзьях ровно столько, сколько простоит бутылка спиртного на столе. А затем – ищи-свищи.

Писатель вошел в бар за несколько минут до назначенного времени, держа в руках кожаный портфель. Официант поспешил к нему навстречу, умело лавируя между столиков, слегка поклонился, поприветствовал и сказал, что по просьбе Тасы Миленковича выделил для них лучший столик.

– Господин Таса попросил сделать так, чтобы его не беспокоили во время беседы с вами и Лазой Лазаревичем.

– Лазаревич тоже придет? – удивился Милован.

– Мне так сказали, – как бы оправдываясь, ответил официант.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал писатель, жестом показывая, чтобы его проводили к столу.

Официант кивнул, но направился не к пустому столику, который Глишич заметил, когда вошел, а в противоположный конец таверны. Они проскользнули между высокими стульями и подошли к двери с левой стороны бара. Когда официант открыл ее, Милован увидел небольшую комнату с журнальным столиком и четырьмя стульями возле него.

Внутри еще никого не было. Голые стены без окон были выкрашены в белый цвет, как и потолок, с которого свисала люстра с тремя газовыми лампочками. На противоположной стене – еще одна дверь, вероятно на склад. Было очевидно, что встреча пройдет за закрытыми дверями, без посторонних глаз. Кто знает, какие тайны скрывали эти стены, какие пикантные подробности отпечатались на их кирпичах.

Глишич снял пальто, тяжелое от снега, который начал падать во второй половине дня, повесил его на железный крюк в стене, сел на один из предложенных стульев – тот скрипнул, и писатель поднял бровь.

– Надеюсь, это изъеденное червями дерево не приведет к неприятностям, – сказал он якобы серьезно, вызвав улыбку у официанта. – Я сделаю заказ позже, когда придет кто-нибудь из моих собеседников. Только пьяницы пьют в одиночку.

– Как пожелает ваша светлость.

Официант вышел. Как только за ним закрылась дверь, шум таверны стих, и голоса посетителей стали едва различимы. Глишич взял сумку с соседнего стула, провел по ней ладонью, убирая снег, успевший превратиться в крупные капли. От этого занятия его отвлекло появление Лазы Лазаревича, который вошел в комнату и проклинал снегопад, бормоча себе под нос.

– Что за непогода там разыгралась? – Лазаревич снял пальто и повесил рядом с одеждой друга. – Если бы Таса не предложил встретиться, даже запряженные в телегу быки не вытащили бы меня из комнаты.

– В таком случае прими мои извинения, – сказал Глишич. – В этой встрече виноват исключительно я.

Лазаревич покосился на него и рассмеялся, заразив смехом друга. Они оба расхохотались, как неуемные дети, только что совершившие пакость. Появление Тасы Миленковича вызвало новую волну смеха, отчего лица друзей раскраснелись.

– Вы сошли с ума? – улыбнулся Таса, не позволяя веселью затянуть и себя.

Вошел официант и с любопытством посмотрел на Лазаревича с Глишичем.

– Господа чем-то недовольны?

– Не думаю, – хмыкнул Таса. – Пока они смеются, принесите нам сливовую настойку и закуску, чтобы алкоголь не ударил в голову слишком быстро.

Официант поклонился и юркнул за дверь. Таса снял пальто, отряхнул его. Милован и Лаза постепенно успокоились и укоризненно посмотрели друг на друга.

– Ух, не помню, когда последний раз так смеялся, – выдохнул Лазаревич.

– И ведь ни с того ни с сего, – добавил Глишич.

Таса сел на свободный стул между двумя писателями и положил руки им на плечи.

– Не знаю, стану я полковником или покойником, но скоро узнаю, благодаря господину справа от меня, – сказал он Лазаревичу, кивнув на Глишича.

На этих словах Милован взял сумку и достал из нее пятнадцать листов бумаги, исписанных синими чернилами.

– Твоя судьба зависит от такой малости, Таса, – подметил Лазаревич.

– Можно?

С разрешения Милована полицейский взял рукопись и прочитал заголовок: «Переполох в Зарожье».

– Я твой должник.

– Да ладно, – отмахнулся Милован. – Ничего ты мне не должен, если быть честным. Больше похвалы заслужил наш добрый доктор. Это он подкинул мне идею, о чем написать.

Лазаревич поклонился.

– Не знаю, поможет ли это, но…

Таса вынужденно прервался на полуслове: появился официант с заказом. Он поставил на стол бутылку бренди, три рюмки, тарелки с тонко нарезанным пршутом[17], ломтиками сыра, сваренными вкрутую яйцами и украшенные по краям кусочками соленых огурцов.

Когда официант вышел, Таса продолжил:

– Как я уже сказал, я не знаю, помогут ли размышления Глишича, но я готов рискнуть.

Таса наполнил бокалы, и друзья чокнулись.

– Хороша!

Лазаревич цокнул языком, а Глишич вытер кончики усов тыльной стороной ладони.

– В любом случае мне любопытно, как ты описал Зарожского Кровопийцу, – обратился Лаза к Миловану.

– Честно говоря, я не вижу в монстре, пьющем кровь своих жертв, ничего сверхъестественного или потустороннего. Я думаю, что мы имеем дело с хитрым и чрезвычайно умным преступником, который почти ничего не оставляет на волю случая.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Таса.

– Насколько я понял из копий отчета, которые ты мне прислал, преступник в основном нападает на людей, живущих уединенно или на окраине села, поэтому ближайшие соседи не приходят им на помощь. Получается, наш кровопийца готовится перед нападением и выбирает жертву по удобному местоположению. Вероятно, кто-то даже видел, как он изучал дом будущей жертвы, но не сообщил полицейским. Это наводит на мысль, что этот человек может свободно передвигаться среди людей, не вызывая подозрений.

– Хочешь сказать, что его видели неизвестно сколько раз, но не заметили в нем ничего странного?

– Верно, – кивнул Глишич. – Вероятно, он выполняет работу, которая не вызывает подозрений, когда речь идет о незнакомце.

– Поп! – выпалил Лазаревич. – Наверно, наш преступник бродит, переодетый в священника.

– Возможно, – согласился Глишич. – Или выдает себя за врача, учитывая, как изобретательно он выкачивает кровь из тела.

– Да брось, – нахмурился Лаза. – Любой деревенский мастер на все руки с этим справится. Велика мудрость – надо просто сделать надрез вот здесь, – он указал на левую часть шеи в районе сонной артерии.

– Понимаю, что тебя оскорбила возможная связь кровопийцы с твоей профессией, но я считаю, что убийца – врач или тот, кто изучал медицину и добился в ней успеха, но не пошел в ремесло.

Таса перехватил нить разговора.

– К каким еще выводам ты пришел?

– Убийце лет тридцать-сорок, он достаточно сильный, чтобы повесить взрослого человека вниз головой, но я считаю, что он работает не один. И помощник его не имеет прямого отношения к убийствам, он просто выполняет задания преступника, потому что тот умело им манипулирует. Скорее всего, второй – изгой общества и пережил какую-то свою трагедию…

– Деревенский дурачок? – предположил Таса.

– Не похоже. Деревенский дурачок ходит и болтает всякую чушь, этот же человек скорее молчалив, замкнут в себе и доверяет только нашему кровопийце. Вполне возможно, злодей держит его как слугу, но их связывает нечто большее. Убийца красноречив, начитан, он вызывает у людей доверие и умеет заболтать кого угодно.

– Что еще?

Глишич наклонился к друзьям.

– Знаете, что еще позволяет ему без проблем перемещаться по деревне и не привлекать внимания?

Он перевел взгляд с одного на другого. Лаза и Таса уставились на него, ожидая ответа.

– Внешность, – сказал писатель. – Я уверен, что он хорош собой, потому что некрасивый человек вызывает подозрения. Люди отвергают и ненавидят тех, кто не вписывается в общее представление о нормальности из-за внешности или происхождения. Хороший пример есть у Виктора Гюго: в Квазимодо люди видели только внешнее уродство, его личность их не интересовала.

В комнате воцарилась тяжелая, мрачная атмосфера. Воздух стал темным и удушливым, он давил сверху, словно могильная земля.

– Вполне возможно, наш кровопийца столкнулся со смертью на войне, – продолжил Глишич. – Или сам был ранен и находился на грани между жизнью и смертью. Думаю, в этом и кроется причина, почему он начал устраивать кровавые пиршества.

– В боях с турками он точно не участвовал, потому что убийства начались до «Невесинской винтовки»[18], – заключил Таса.

– Возможно, он служил в иностранной армии, – предположил Лазаревич. – Бо́льшая часть нашего народа живет за пределами родины и чувствует себя там людьми второго сорта.

Друзья кивнули и замолчали. Несмотря на неприятную тему, бренди разжег аппетит, и все трое увлеклись закусками.

– А ты записал то, о чем нам сейчас рассказал? – спросил Таса Глишича.

Тот отмахнулся.

– Пункт за пунктом я записал это для тебя. Рассказ был написан на основе этих материалов.

Глишич потянулся к сумке и достал еще один лист бумаги с надписью «Факты о Зарожском Кровопийце». Таса взял документ, внимательно изучил текст и положил под стопку листов с рассказом. В комнату вошел официант и предложил попробовать каварму[19]. Но Таса попросил принести квашеную капусту[20] и хорошее белое вино.

Пока друзья ждали заказ, Таса наугад вытащил один из листов и прочитал вслух:

«Радана разбудил шум, он доносился не снаружи, а откуда-то изнутри. Радан направился к двери, чтобы проверить замок, но было слишком поздно, и в коридоре он встретился с существом, о котором ходили слухи уже несколько месяцев.

– Что тебе нужно? – крикнул Радан, чувствуя, как смелость покидает его, заставляя съежиться от страха, стать меньше макового зернышка.

Существо промолчало, только зашипело со свистом, будто втянуло в себя воздух.

– Ты слышишь меня? – Радан крикнул изо всех сил, а по щекам потекли слезы, потому что он знал, что неотвратимо с ним произойдет, что неумолимо для него приближалось».

– Ладно, Милован, как мне пережить страх, когда я встречусь с настоящим кровопийцей?

Лаза рассмеялся.

– Тебе нравится пугать людей, Милован. Из-за тебя однажды о нас будут говорить как о писаках, единственная цель которых – вселить ужас в души наших читателей.

– У меня есть идея, – вмешался Таса. – Но сначала мне нужно обсудить ее с начальством.

Запах горячей кавармы сообщил о прибытии официанта. Глишич вдохнул его, но подумал лишь о том, что это только начало.

«Боже, во что я ввязался…»

Таса Миленкович десятки раз просмотрел записи Милована Глишича. Уже после третьего прочтения он знал каждую запятую в «Фактах о Зарожском Кровопийце». Однако он продолжал вчитываться в текст, повторяя про себя предложения и фразы, как будто это помогало создать в мыслях более ясный образ преступника. Иногда это удавалось, и физиономия кровопийцы всплывала на поверхность, как голова русалки, показавшаяся из воды. Таса даже хотел вызвать полицейского художника, описать ему видение и получить образ преступника на бумаге. Но отказался от этой идеи, поскольку в глубине души посчитал это поспешным и неразумным решением. До сих пор полиция вела себя осмотрительно и не давала убийце поводов подозревать, что за него взялись серьезно. Пока кровопийца чувствовал себя в безопасности, существовал шанс, что он допустит оплошность и позволит сузить круг подозреваемых. Взгляд Тасы вернулся к листу в руках и к плотному, слегка наклоненному почерку Глишича.

«Следует иметь в виду, что взрослый мужчина, как бы он ни был силен, лишь с большим трудом может поднять другого мужчину, чтобы повесить за лодыжки, как свинью, которую хозяин готовит для разделки. Вероятно, ему помогает другой человек – скорее всего, мужчина, действующий в сговоре с исполнителем убийств. Этот человек смотрит на Кровопийцу как на божество, восхищается им и готов делать все, что последний потребует, потому что полностью порабощен и зависим, причем необязательно из-за денег. Вероятно, он прибился к убийце, как бродячий пес, и готов защищать хозяина до смерти ради корки хлеба. Внешне он полная противоположность Кровопийцы – возможно, прокаженный или уродливый, как звонарь Собора Парижской Богоматери в романе Гюго. У него, скорее всего, есть видимый физический изъян, некий недостаток, неприятный человеческому глазу».

«Чудесно, – подумал Таса. – До сих пор мы искали одного человека, но теперь есть знаки, что их двое». Это казалось логичным. Можно завтра рассказать начальнику Главной полиции и своему руководству о наблюдениях Глишича. И поделиться идеей относительно рукописи «Переполоха в Зарожье» в надежде, что господа ее одобрят.

«Ох, мой дорогой Милован, ты получишь популярность, о которой даже не мечтал».

В пятницу Глишич почувствовал груз прошедшей рабочей недели. На столе перед ним лежал черновик рукописи, его листы казались неприступной горой, на вершину которой предстояло взобраться. Глишич боялся даже на мгновение закрыть глаза: не хотел, чтобы его застали спящим на рабочем месте, как бездельника или, не дай бог, пьяницу, страдающего от похмелья. Хотя после встречи с Тасой и Лазой в понедельник он даже не вспоминал о таверне. Его не в чем было обвинить. Когда он потянулся к бумагам на столе, в дверь постучали.

«Снова пресса», – пришла первая мысль.

Пусть обращаются к машинисткам, у него хватает своих забот, и так, видимо, придется провести на работе все выходные.

– Войдите, – буркнул он и чуть не упал со стула, когда дверь открылась и на пороге появился Миленкович.

– Какими судьбами, Таса? – Глишич встал.

Миленкович протянул руку через стол, чтобы поздороваться с корректором Государственной типографии.

– Я ожидал более теплого приема, – сказал друг без упрека в голосе.

– Прости, я по уши в работе, печатный станок еле справляется. Чему обязан визитом? Если ты про свой роман «Брошенные дети» – не волнуйся, рукопись скоро выйдет из печати.

Полицейский сел на стул.

– «Брошенные дети» – последнее, о чем я сейчас думаю, хотя знаю, что писатель не должен так говорить о своем творчестве. Но я здесь из-за нашей встречи на днях.

– Не дает покоя Зарожский Кровопийца? – подметил Глишич. – Поверь, я знаю, что ты чувствуешь, этот гад засел и в моей голове, но ты находишься под большим давлением. Есть какой-то прогресс?

– Слава богу, и во многом благодаря тебе. – Таса размотал шарф и положил его на свое пальто, которое до этого скинул на соседний стул.

Собеседник приподнял брови, улыбнулся в усы, но лишь слегка, стараясь не выдать, насколько слова друга согрели ему душу.

– Рассказывай, – взволнованный Глишич откинулся на спинку стула.

– Мы разослали «Факты о Зарожском Кровопийце» по всем участкам с пометкой «важно» и грифом государственной тайны. Мы хотим, чтобы местная полиция выявила человека, похожего на того, кого ты описал.

Они молча посмотрели друг другу в глаза.

– Мне кажется, что это еще не все, – сказал Глишич.

Таса хмыкнул.

– Тебе стоило стать полицейским, Милован. С твоей проницательностью ты бы многого достиг.

– Спасибо, мой друг, но меня вполне устраивает моя работа. Не знаю, как бы я справился со всеми этими негодяями. Или с проблемами тех несчастных, которые сбились с верного пути. Не представляю, как ты ложишься спать после всего, что слышишь и видишь.

– К этому привыкаешь, – вздохнул Таса, – но не настолько, чтобы тяжелая судьба этих бедолаг оставляла тебя равнодушным. Но есть среди нас и такие, кто не разменивается по мелочам и предпочитает отправлять преступников в Карабурму[21] без надлежащего суда. Но давай лучше перейдем к причине моего визита…

Глишич неосознанно сунул руку в карман жилета и начал перебирать цепочку от часов.

– Я хотел сообщить, что в воскресенье твой рассказ «Переполох в Зарожье» будет опубликован в большинстве сербских газет.

Глаза писателя расширились от удивления: он ожидал услышать что угодно, только не это.

– Эм… – с трудом выдавил он. – Как так вышло?

– Я рассказал начальству все, о чем мы говорили в понедельник в «Дарданеллах», – объяснил Таса. – И считаю, что твой рассказ – хороший крючок. Ты же знаешь, что люди чаще всего читают прессу по воскресеньям, пока отдыхают. Возможно, кто-то заметит сходство с персонажем рассказа. Свою идею я принес начальнику полиции. К счастью, он ее поддержал и даже поделился с министром внутренних дел. Тот, в свою очередь, позаботился, чтобы рассказ опубликовали без лишних вопросов. Ты можешь подумать, что я в отчаянии, раз прибегнул к таким методам, но поверь, я все тщательно продумал. Только кажется, что я бреду в темноте или стреляю в молоко, но…

– Прекрати оправдываться, будто я тебя в чем-то обвиняю. – Глишич подмигнул другу. – У меня и в мыслях этого не было – наоборот, я сам хотел предложить что-то подобное, но боялся, что придаю себе слишком большое значение.

– Итак, в воскресенье «Сербская газета», «Отечество», «Политика» и «Народные новости» по очереди опубликуют на своих страницах «Переполох в Зарожье», и я верю, что от этого будет польза.

«Тогда и увидим, во что же я ввязался», – вздохнул Глишич.

Следующие две недели Милован Глишич наслаждался литературным успехом. Слухи о небывалом случае, когда рассказ местного писателя опубликовали в пяти изданиях в один и тот же день, распространились мгновенно, и уже к полудню газеты разобрали, будто в них писали о раскрытом заговоре против Его Королевского Величества. Некоторые коллеги по перу отнеслись к успеху Глишича со скепсисом, а к самому писателю – с подозрением, как к собаке, которая поджала хвост, но готова вот-вот укусить. Они посчитали, что рассказ не самый лучший, и не могли понять, почему Милован вдруг стал любимцем редакторов. Ведь должность корректора Государственной типографии не давала ему ни малейшей возможности добиться такой чести. Многие попытались разгадать эту тайну, но удовлетворительного ответа никто так и не нашел.

Успех Глишича изменил репутацию и положение в доме, где он жил. Госпожа Людмила, домовладелица и вдова аптекаря Йована Поп-Лазича, намекнула, что хотела бы его познакомить со своей племянницей. Пришлось стоически сопротивляться очевидному сватовству, как и подобает холостяку без крыши над головой, который тратит половину зарплаты в тавернах и пабах. Людмила не постеснялась намекнуть, что такому мужчине, как он, не хватает нежной женской руки – она бы вытянула его из пропасти, в которую он попал, общаясь с товарищами, которые проводят больше времени с бокалом в руках, чем с пером.

Однажды она отругала несчастного Лазу Костича, высказав: «Неудивительно, что этот пьяница упал в грязь и копошился в ней, как свинья». Глишич попытался объяснить Людмиле, что Лаза упал, потому что поскользнулся на мокрой брусчатке, но это ничего не изменило – домоправительница уже создала в голове нужный ей образ и не собиралась от него отказываться.

– Чтобы ты знал, – сказала Людмила без иронии. – Когда мужчина тащится домой в неподходящее время и выглядит так, будто провел время в сарае, любая честная женщина оставит его на ночь за дверью.

На ее негласное послание, что «каждая женщина, имеющая свою квартиру», оставит такого мужа за дверью, Глишич парировал:

– В брак вступает тот, кого преследуют бесы.

Людмила уставилась на него широко раскрытыми глазами, будто не могла поверить в то, что услышала.

– Если бы не вы написали «Сахарную голову», я бы прямо сейчас отказала вам в крыше над головой и попросила немедленно съехать!

Кто бы мог подумать, что рассказ, опубликованный в «Отечестве» в 1875 году, поможет не остаться бездомным в одночасье. Глишич поклонился, взял руку домоправительницы в свою и поцеловал тыльную сторону ладони.

– Вы, как всегда, правы, госпожа Людмила. Простите меня за грубость из уважения к коллегам.

Она фыркнула и промолчала, но осталась довольна, потому что считала, что вышла из этого разговора победительницей.

В то утро Людмилу Поп-Лазич едва не хватил удар, когда она открыла входную дверь и увидела двух человек в полицейской форме и гражданского позади них.

– Мы пришли за Милованом Глишичем, – грубо сказал один из полицейских.

Домоправительница чуть не потеряла сознание, сжимая пеньюар, накинутый поверх ночной рубашки.

– Что этот негодяй натворил? – спросила она голосом, переходящим в фальцет.

– Этот негодяй, – Таса Миленкович проскользнул между коллегами, – помог раскрыть одно из самых страшных преступлений, с которыми когда-либо сталкивалась сербская полиция!

Таса прошел мимо домоправительницы, но остановился.

– Где комната Милована?

Людмила указала рукой на лестницу, не в силах вымолвить ни слова. Таса взбежал по ступеням. Дверь одной из комнат открылась, из нее выглянул человек, но тут же отпрянул, увидев посетителя в форме.

Полицейский постучал в другую дверь и закричал:

– Милован… Просыпайся, мой друг! Мы нашли его. Кровопийца у нас!

Глишич услышал шум, когда подкидывал дрова в камин. Распахнул дверь и увидел на пороге Тасу Миленковича.

– Я не сплю? Ущипни меня, – сказал Глишич. – Ты только что упомянул Кровопийцу?

– Да! У нас получилось, – прошептал Таса и хлопнул Милована по плечу. – Одевайся, тебе стоит присутствовать при аресте убийцы, на которого ты нас навел. Я жду тебя внизу. – Он пошел по коридору, но обернулся и подмигнул. – У меня есть для тебя особый подарок.

Пятнадцать минут спустя Глишич сел в карету рядом с Тасой. Двое сопровождающих полицейских в форме подули на кулаки, чтобы согреться, прежде чем отправиться в путь. Как только дверь закрылась, кучер щелкнул кнутом, и карета, запряженная двумя лошадьми, тронулась.

– Мне до сих пор кажется, что это всего лишь сон, – произнес Глишич.

Таса Миленкович улыбнулся, и писатель не смог вспомнить, когда в последний раз видел его в таком хорошем настроении. На лице друга всегда можно было легко прочитать все, что тот чувствовал. Глишичу нравилось, как тот выглядел сейчас.

– Как ты понял, что это и есть наш Кровопийца?

– Честно говоря, после публикации твоего рассказа в газете я был настроен скептически, – признался Таса. – Ты знаешь, что по работе мне регулярно приходится общаться с доносчиками и что они не близки моему сердцу. Но на этот раз я благодарен, что люди откликнулись не за деньги, а по зову сердца. Неделю назад мы получили письмо от читателя «Переполоха в Зарожье». Он сообщил, что его сосед – это тот самый преступник из твоего рассказа. Оказывается, ты был прав во всем, кроме одного…

Глишич с любопытством посмотрел на друга.

– Это не два человека, а один.

– И как же зовут Кровопийцу?

– Танасий Топалович, – сказал Таса. – Ему около сорока, он учился в медицинской школе в Белграде, но бросил учебу, когда потерял родителей и финансовую поддержку. Он вынужденно вернулся домой.

Глишич подозрительно покачал головой, прикусив нижнюю губу.

– Извини, что не разделяю твоего энтузиазма по поводу Кровопийцы: жизнь научила меня не радоваться раньше времени. Лучше скажи, куда именно мы идем.

– Проедем через Валево, оттуда свернем к Маковиште. Думаю, к полудню окажемся в первом месте. К счастью, снегопад прекратился, но подозреваю, что мы еще с ним столкнемся.

– Что, если Кровопийца сбежит к тому времени, как мы доберемся?

– Мы не доверились воле случая, – самодовольно хмыкнул Таса. – За преступником наблюдают несколько полицейских в штатском, и у них есть приказ: если Кровопийца покинет пределы села, немедленно его арестовать. Кстати, я говорил тебе, что у меня есть сюрприз.

Таса встал, достал из багажника над их головами чемодан и бросил его Глишичу на колени.

– Это для тебя.

Писатель изумился. Он посмотрел на деревянный чемодан, обтянутый мягкой кожей. Края были обшиты металлическими уголками, а посередине выступала кожаная ручка, под которой блестела замочная скважина. Но больше всего удивил герб на крышке. Глишич с недоверием посмотрел на друга.

– Открой, – сказал тот.

Глишич повернул ключ в замке, услышав легкий щелчок, поднял крышку и увидел разобранную винтовку в обитом бархатом отделении. Не будучи знатоком оружия, он все же понял, что у винтовки нет приклада, а стволы укорочены на несколько сантиметров после деревянной рукояти. В чемодане лежал обрез, и не какой-нибудь: на металлической пластине было клеймо: «ПРОИЗВОДСТВО БРАТЬЕВ ПАРКЕР. МЕРИДЕН, КОННЕКТИКУТ, США. ПАРКЕР СТАЛЬ».

– Ничего не понимаю, – пробормотал Глишич, не веря своим глазам.

– Я дарю его тебе, – объявил Таса.

– За что?

– Разве не очевидно? Так я хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделал для народа, для страны и для меня лично.

Глишич провел ладонью по оружию: два спусковых крючка, по одному на каждый ствол. Приклад – вернее то, что от него осталось, – был сделан из кленового дерева, такого же, как и рукоять с клеймом производителя.

– Я не могу принять такой подарок. – Он покачал головой и не дал Тасе возможность возразить. – Судя по гербу, ты получил эту вещь в России, причем от очень высокопоставленного человека.

– Ты прав, – признал Таса. – Этот обрез мне подарили накануне возвращения в Сербию, но вручил его не император Александр II, а его министр иностранных дел. Увидеться с императором у меня возможности не было.

– Все равно. Это твоя награда за помощь им, а я…

– Ты примешь этот подарок, – перебил Таса, – потому что ты помог мне, как я помог им. Однажды ты сможешь передать его тому, кто окажет весомую услугу тебе. Поверь, когда ты почувствуешь, каково это – стрелять из него, то влюбишься с первого выстрела.

Глишич закрыл крышку.

– Убери обрез под сиденье напротив и передай одеяло, нам бы согреться и вздремнуть. Дорога неблизкая, хочется быть готовым ко всему, когда мы доберемся до Кровопийцы.

Спустя полчаса после того, как Валево остался позади, карета остановилась у разрушенной бревенчатой хижины, чтобы Глишич мог опробовать неожиданный подарок.

Друг показал, как собрать оружие, и передал незаряженный обрез. Писатель принял его, взвесил в руке, рассмотрел со всех сторон. Ощущение было именно таким, как обещал Таса: «паркер» лежал в руке как ее продолжение.

Таса подошел и вставил в магазин два патрона. Друзья находились метрах в шести от остатков перекошенного забора.

– Представь, что Кровопийца – вот та доска, – предложил Таса. – Когда решишь выстрелить, просто взведи курок и нажми соответствующий спусковой крючок. Передний предназначен для правого ствола, а задний – для левого. Только следи за отдачей. У обреза нет приклада, поэтому не расслабляй руку ни на секунду. И крепко держи деревянное ложе…

Выстрел оглушил полицейского. Он ошеломленно посмотрел на обрез, из ствола которого заструился дымок. Глишич крепко держал оружие, а доску, где могла быть воображаемая цель, изрешетили пулевые отверстия. Стрелок улыбнулся под усами.

– Ты легко справился. Есть еще один момент: рукоятка позволяет стрелять одной рукой, как из пистолета. Но для этого нужно иметь крепкую хватку и…

Раздался новый выстрел.

– Вот так? – спросил писатель, держа обрез в вытянутой правой руке.

Теперь дымился второй ствол.

– Ей-богу, Милован, ты точно не собираешься сменить карьеру, чтобы вместо пера держать в руке пистолет? В полиции нужны смелые люди, которые без колебаний будут защищать закон огневой мощью.

Глишич поднес «паркер» к носу и вдохнул запах, исходивший от стволов. Аромат оказался приятнее нюхательного табака. Хоть писатель никогда не пользовался оружием и не служил в армии, он бы предпочел запах пороха табаку. Что-то в этом прекрасном и совершенном орудии смерти придавало особое спокойствие и уверенность в себе. И все же он понял, что не сможет выстрелить в живое существо так же хладнокровно, как выстрелил в доску, сыгравшую роль Кровопийцы.

– Знаешь, – начал Таса, – я слышал разные истории об Америке, пока жил на востоке. Русский император очарован их дикой природой. Когда Александр был там, его водили охотиться на мохнатых зубров в прерии, и, будучи заядлым коллекционером оружия, император вернулся из поездки с набором из двадцати винтовок и револьверов – среди них был и этот обрез. Александр так восхищался местными историями, что все придворные знали их наизусть. Одну из легенд рассказали и мне: о некоем Джоне Холлидее, бывшем дантисте из Джорджии, известном игроке и любителе оружия. Джона долгое время считали самым опасным стрелком. Якобы он переехал на Запад, в более благоприятный климат, из-за болезни. По легенде, он впервые взял в руки пистолет, попробовал выстрелить, стоя перед зеркалом в номере отеля. А затем спустился вниз, навстречу головорезам, которые хотели его убить. Вот кого ты мне напоминаешь, Милован.

– Пожалуйста, забери эти дымящиеся стволы, Таса. Ружье – хорошая вещь, но перо может быть более смертоносным.

Таса рассмеялся.

– Тогда иди к Кровопийце с пером, а я позабочусь, чтобы у меня в руках было что-то более убедительное. Судя по рекламе, которую я видел в английской газете, когда был в Петербурге, этот обрез сделали для джентльмена, готового удивлять.

– Безупречен, как машинка «Зингер», – подмигнул Глишич. – Кстати, ты так и не рассказал, чем занимался в Петербурге и Москве.

Таса покосился на друга, погладил усы и покачал головой.

– Это государственная тайна, Милован. К сожалению, о некоторых вещах я не могу говорить даже самым близким друзьям. Все, что могу сказать, – работа была трудной, но я сделал все, что мог, для обеих стран: и для Российской империи, и для нашей Сербии.

Глишич не стал настаивать и убрал обрез в деревянный футляр.

– Как только вернемся в Белград, мне придется купить чистящие и смазочные материалы.

Полицейский с интересом отметил, как писатель ловко обращался с оружием, прищурился и хитро сказал:

– Милован, ты думаешь, что мы не знаем, кем был твой дед, куда он ходил и какие неприятности доставил не только туркам, но и местным богатым купцам, когда был арамбашой?[22] Кровь вояки – это кровь вояки. Неудивительно, что ты держишь этот обрез и обращаешься с ним так, будто вырос с оружием и знаешь его с колыбели.

Глишич замер и удивленно посмотрел на друга из-под полей шляпы, на которую падал снег.

– Эм… Откуда ты узнал, что мой дедушка был партизаном?

– Я много чего знаю, но не всегда об этом говорю, – улыбнулся Таса. – Например, то, что более десяти лет в районе Валево страх вызывал…

– Нет!

– …тот, кого звали…

– Помолчи, Миленкович, ты увлекся!

– Дядя Глиша!

Таса рассмеялся, да так заразительно, что Глишич присоединился – оба расхохотались под тяжелыми серыми зимними облаками.

Дальнейший путь продолжился по бездорожью и сугробам. Снег подтаял, и из-за этого правое колесо кареты заскользило на краю оврага. Все произошло в мгновение ока, Таса только успел крикнуть: «Мы сейчас перевернемся!» – как это уже произошло.

Карета наклонилась в правую сторону, и двойка лошадей не смогла этому противостоять. Кони испуганно заржали, Таса выругался от страха, почувствовав, что они покатились вниз по склону. Пассажиров качнуло, они отчаянно попытались ухватиться хоть за что-нибудь. Глишич потерял сознание до того, как карета остановилась на дне оврага.

Очнувшись, Глишич осмотрелся. Ожидаемый вид салона кареты, в которой он несколько часов ехал с Тасой, сменился дымкой, а тело пронзила всеобъемлющая боль. В голове промелькнула единственная мысль: «Я умер!» Смерть подобралась близко, обожгла дыханием шею, прошептала на ухо заманчивые слова. Но если он умер, разве боль не должна была остаться в теле, которое он покинул?

Дымка постепенно рассеялась, и предметы на краю поля зрения приобрели очертания.

Взгляд сфокусировался на одной точке: на трещинах в потолке, которые тянулись из одного конца в другой, словно вены. Глишич попытался пошевелить головой, но даже это простое движение вызвало боль. Он снова закрыл глаза, стиснул зубы, напрягся, ощущая, как по телу пробежала дрожь, решил отдохнуть, хотя бы минут пять или десять, и попытаться еще раз.

«Расслабься, забудь обо всем: о несчастном случае, о Зарожском Кровопийце. Просто расслабься», – повторял про себя Глишич, и, на удивление, боль отступила. Даже удалось пошевелить пальцами правой руки, но беспорядочно, почти незаметно по сравнению с тем, как обычно мог двигать пальцами человек. Этого хватило, чтобы заслониться от слепящего света лампы. Глишич откашлялся, чтобы прочистить горло, а когда попытался заговорить, изо рта вырвался лишь невнятный шепот.

– Не двигайтесь, – раздался низкий мужской голос. – Судя по беглому осмотру, у вас нет переломов, только многочисленные ушибы, в том числе в области ребер. На всякий случай я туго перевязал вас, чтобы вы не навредили себе.

Глишич моргнул, давая собеседнику понять, что услышал, предположив, что это врач или человек, разбирающийся в медицине.

«Повезло», – подумал он и собрался спросить у спасителя, как поживает Таса.

Мужчина будто прочитал его мысли.

– У вашего друга травмы посерьезнее, но они не опасны для жизни.

Это знание подействовало как эликсир. Глишич широко раскрыл глаза и смог наконец рассмотреть собеседника: вьющиеся волосы, продолговатое аскетичное лицо, правильный нос и тонкие усы, которые спускались от кончиков губ до сильной квадратной челюсти. Больше всего поразило ледяное спокойствие во взгляде.

– Все в порядке, господин Глишич. Вы в надежных руках. Меня зовут Саванович… доктор Сава Саванович.

То, что к нему обратились по имени, вызвало подозрения, хотя если это врач и он провел осмотр, то наверняка нашел документы.

– Отдохните, – сказал доктор. – Уверен, вы скоро сможете встать. Я пока уделю внимание вашему другу.

Глишич осмотрелся, на этот раз хватило сил оторвать голову от подушки настолько, что борода коснулась груди. В маленькой комнате находилась только кровать, на которой он лежал, и табурет у стены. В отличие от потолка, стены слепили белизной – их будто только что покрыли известью, и они раздражали глаза, привыкшие к темноте под закрытыми веками.

В комнату вошел мужчина с большим металлическим ящиком в руках. В отличие от высокого и стройного предшественника, этот был низкорослым и хилым, словно в юности он недоедал: правое веко опущено, нос сплющен – видимо, из-за несчастного случая в прошлом. На нем была крестьянская одежда: суконные чакширы[23] и опанки[24], грязная рубаха под вязаным шерстяным жилетом.

«Словно Квазимодо из романа Гюго, только с бородой», – содрогнулся Глишич.

Мужчина опустил ящик на пол, достал из него и поставил на стол деревянный сундук, не такой элегантный, как тот, в котором хранился «паркер». У сундука вместо замков оказались простые крючки. «Квазимодо» отщелкнул их, поднял крышку и начал вынимать предметы: три стеклянных сосуда с широким горлышком, которые могли бы сойти за бокалы для шампанского, если бы у них внизу не находились трубки с медными кранами на конце. Рядом лег огромный шприц из того же материала и моток резинового шланга.

Глишич присутствовал при вскрытиях и узнал набор для обескровливания! Им выпускали кровь из тела умершего человека. Но зачем он здесь сейчас? Ведь они находились не в морге, и в комнате не было трупов.

И тут он понял. Он в доме Зарожского Кровопийцы!

В ужасе Глишич опустил голову на подушку, потолок снова заполнил его поле зрения, только на этот раз трещины запульсировали, будто по ним потекла кровь. Вся комната ожила, из стен высунулись руки и попытались дотянуться до гостя.

Именно в этот момент дверь открылась, «Квазимодо» выронил шприц и быстро наклонился, чтобы поднять его. В комнату вошел доктор Сава, он ударил коротким кожаным ремнем «Квазимодо» по спине, тот вскрикнул, как раненое животное, упал на пол и стал целовать ноги человека, который неистово его избивал.

– Прекратите! – крикнул Глишич.

Как по команде Саванович перестал бить калеку и уставился на мужчину на кровати.

– Судьба этого несчастного вас не касается, господин Глишич. Его можно сравнить с дождевым червем, за исключением того, что последний полезен.

– Он такой же человек, как вы или я, – выпалил Глишич.

– Правда? – удивился собеседник. – Вы, писатели, смотрите на жизнь через розовые очки, но если бы вы видели все, как вижу я, то поняли бы, о чем я говорю.

– А как вы смотрите на подобные вещи? Как относитесь к людям, которых убили, притворяясь Кровопийцей?

Сава замер, молча посмотрел на него пару мгновений и зааплодировал, сначала тихо, потом все громче и громче.

– Браво, господин Глишич. Но ваша проницательность вас подвела. – Он выхватил шприц из рук «Квазимодо», осторожно положил его на стол рядом с тремя пробирками для извлечения. – Кстати, поздравляю вас с рассказом «Переполох в Зарожье». Мне он понравился. Жаль, что это окажется вашей последней опубликованной работой.

Глишич попытался освободиться, но его лодыжки были туго связаны веревкой, другой конец которой прятался под кроватью.

– Слушай меня внимательно, недоумок, – обратился Сава к помощнику. – Если ты сделаешь еще одну глупость, я изобью тебя до крови и выброшу на снег, чтобы куры склевали твои кости. Ты меня понял?

«Квазимодо» невольно поднял руки и заскулил, но удара не последовало. Разъяренный доктор выбежал из комнаты.

Лежа на кровати, Глишич лихорадочно думал, но спасительного решения в голову не приходило. Он не знал, жив ли Таса. Кровопийца сказал, что друг вне опасности, но можно ли доверять безумцу? Стоит ли угрожать Савановичу полицией, которой полно по всему району? Стоит ли подвергнуть себя риску, блефуя, как заядлый игрок? Безумцу нечего терять. Хотя… Осмелился ли Саванович убить высокопоставленного полицейского? Да, он сумасшедший, он опьянен властью, он думает, что держит все ниточки в своих руках.

Глишич почувствовал, что веревка перестала стягивать запястье, и посмотрел на «Квазимодо». Уродец стоял рядом и разрезал путы. Глишич взглянул на несчастную фигуру и в глубине серых глаз, где обычно покоится самая густая тьма, заметил проблеск человечности, искру смешанных чувств: страха, печали, неповиновения. Глишич не стал разговаривать с бедолагой, чтобы не напугать и не помешать. «Квазимодо» освободил одну руку пленника, обошел кровать и перерезал вторую веревку.

Получив возможность двигаться, писатель осторожно принял сидячее положение, опустил ноги на пол. Благодаря адреналину боль на время утихла и превратилась в тупую пульсацию в теле. Глишич уставился на медный шприц, неуверенно шагнул к нему, схватился за край стола, взял инструмент в руку. Тот оказался тяжелым и холодным на ощупь. Глишич повернулся и посмотрел на несчастного мужчину, стоящего у кровати. Изуродованное лицо исказилось во что-то, напоминающее улыбку. Писатель поднес указательный палец к губам, давая знак молчать. Лицо «Квазимодо» просветлело и больше не выглядело чудовищным, только во взгляде читались печаль и сожаление.

Шаг за шагом Глишич приблизился к двери. Прислонился к стене, вздохнул. Сейчас или никогда! Он быстро выглянул в коридор. К счастью, пол был из утрамбованной земли, а не из досок, скрип которых мог бы его выдать. Глишич прокрался в ближайшую комнату справа, вошел в нее и сразу заметил на кровати с железным каркасом сваленные кучей вещи, включая чемодан с «паркером»! Глишич открыл крышку, рядом с разложенным обрезом нашел патрон с дробью. Уже хорошо, нужно только им правильно воспользоваться. У него будет только одна попытка, если Сава не решит сдаться. Глишич собрал оружие, как показывал Таса, вложил патрон в правый ствол и как можно тише закрыл его, но тот все равно щелкнул.

– Что ты там делаешь, идиот! – донесся голос Савы.

Глишич рванул к выходу, а «Квазимодо» – по коридору к хозяину. Из дальней левой комнаты появился доктор Саванович в белом халате. Он держал в руке наполненный сосуд для обескровливания. Писатель содрогнулся: не кровь ли это Тасы Миленковича? Неужели он опоздал?

Писатель направил обрез на доктора.

– Не двигайтесь! Сдавайтесь – и будете справедливо осуждены за совершенные преступления!

Глаза Савановича расширились.

– Что… – Он не закончил очевидного вопроса, перевел взгляд на «Квазимодо», который ютился в дверях лицом к доктору. – Я должен был вовремя прибить тебя, неблагодарный урод. Ты не лучше собаки, которая кусает руку, ее кормящую.

– Оставьте этого человека в покое, – крикнул Глишич, почувствовав прилив адреналина, жара и гнева от того, как убийца обошелся со своим невменяемым помощником. – Положите то, что держите, на пол и поднимите руки вверх, пока я не сделал из вас решето!

Сава облизнул пересохшие губы.

– Я недооценил вас, Глишич. Я думал, что вы, писатели, храбры и находчивы только на бумаге.

Он бросил сосуд, полный густой красной жидкости, в стену возле головы Глишича, стекло разбилось, кровь забрызгала лицо писателя. Он выругался и потер глаза тыльной стороной левой руки.

Саванович схватил помощника, оттолкнул его, чтобы освободить проход в коридор, но убежать не успел. Оглянувшись, он увидел, что Глишич прижал к себе обрез и оттянул курок. В последний момент Кровопийца схватил обезумевшего помощника и выставил перед собой щитом. Выстрел прогремел в замкнутом пространстве как раскат грома, и грудь несчастного «Квазимодо» разлетелась кровью и осколками костей.

Глишич заревел от ярости и отчаяния, когда понял, что убил человека, который его освободил. Саванович исчез в дверном проеме комнаты, из которой вышел, Глишич побежал за ним, сжимая в руке пустой «паркер» с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Не задумываясь о том, что его ждет внутри комнаты, писатель ворвался в нее и увидел на окровавленном деревянном столе обнаженное тело. После недолгого смятения он понял, что это один из двух полицейских, которые их сопровождали. Глишич посмотрел налево и увидел Миленковича, привязанного к кровати, с кляпом во рту. Друг мог только беспомощно наблюдать за происходящим, прищурив глаза.

Замешкавшись, Глишич дал преимущество Савановичу – преступник бросился на писателя, высоко поднял скальпель в правой руке, но на полпути Таса ухватил его за халат связанными руками. Глишич уклонился и ударил Савановича по голове. Кровопийца споткнулся и упал навзничь, сдвинув хирургический стол. Металл лязгнул об пол. Саванович тут же попытался встать на колени и подняться, ошеломленно покачивая головой и нащупывая потерянный скальпель, но Глишич стиснул зубы, шагнул вперед и яростно ударил доктора обрезом в висок. Саванович рухнул на пол и замер.

Писатель вынул кляп изо рта друга.

– Развяжи меня, Милован, ради бога! – закричал Таса и закашлялся.

Глишич поднял с пола скальпель и перерезал веревки. Таса сел, помассировал запястья в местах, где врезалась веревка, и спросил:

– Ты не ранен?

Глишич покачал головой.

– Немного устал, вот и все.

Он понял, что во время боя совсем не дышал.

Выяснилось, что Сава Саванович солгал Глишичу, сказав, что его друг серьезно ранен, на самом деле тот отделался поверхностными порезами и царапинами. На единственную серьезную травму намекала шишка над правым глазом, почти у края волос. К счастью, обошлось без сотрясения мозга, Таса отрицал слабость или тошноту. Пока он искал наручники среди своих вещей в соседней комнате, Глишич остался на страже рядом с Савановичем на случай, если тот придет в сознание.

Он пожалел, что под рукой не нашлось еще одного патрона: хотел засунуть ствол в пасть Кровопийцы и нажать на спусковой крючок. Эта мысль напугала: ведь он был готов хладнокровно убить! Неужели он забыл о сострадании?

«Ему тут не место, – ответил Глишич сам себе. – Людьми нас делает не доброжелательность, а способность принимать решения в вопросах жизни и смерти».

Гремя наручниками, вернулся Таса и помог Глишичу развеять мрачные мысли. Друзья подтащили Кровопийцу к металлической кровати, пристегнули к ней его руки. Но Глишичу показалось этого недостаточно, он взял веревку, обмотал вокруг лодыжек преступника и сделал несколько узлов.

– При всем желании ему некуда отсюда деваться, – сказал Таса.

– Да, – ответил Милован, – что есть, то есть. От этого безумца у меня мурашки по коже, будто в его теле уживается больше одной сущности и я видел то одну, то другую.

Таса посмотрел другу в глаза. Милован вынес бремя борьбы с Кровопийцей и забрал одну человеческую жизнь. Способен ли он принимать рациональные решения?

– Нужно пойти за помощью. Ты в силах остаться наедине с убийцей?

Глишич подумал несколько мгновений и кивнул.

– Пообещай, что не причинишь ему никакого вреда. – Таса с серьезным видом указал пальцем на друга.

– Брось! – воскликнул Глишич. – За кого ты меня принимаешь?

– Я считаю тебя другом и хорошим человеком, но ты человек, а у человека могут быть недостатки и повод согрешить. Поверь, я сам подумывал о быстрой расправе.

Глишич понимающе кивнул. Таса положил ему руку на плечо.

– Мне жаль того несчастного человека, но не вини себя. Видно, такова была его судьба.

Полицейский вышел из дома, куда их привели Саванович и его слуга, когда нашли на дне оврага, и отправился в Лелич. До него было минут тридцать пути. Там он поднимет крестьян, прикажет старосте отправить в Валево посыльного, чтобы предупредить полицию. Таса несколько раз оборачивался в сторону дома, пока тот не исчез из поля зрения.

Спустя десять минут после ухода Миленковича Сава Саванович пришел в себя. Поднял голову от пола, посмотрел на мужчину, сидевшего напротив него, прошептал: «Hodie mihi, cras tibi»[25].

И заговорил.

Таса вернулся на коне, черном как вороново крыло. Полицейский натянул поводья, конь заржал, и из его ноздрей пошел пар. У Глишича возникло ощущение, что он попал в «Легенду о Сонной лощине» Вашингтона Ирвинга, а Таса превратился в Балтуса ван Тассела. В этом случае Глишичу досталась бы роль Икабода Крейна, и эта идея ему понравилась.

С Тасой прибыл кмет из Лелича и несколько селян.

– Он пришел в сознание?

Глишич не ответил, только растерянно и задумчиво кивнул.

– Что случилось? Он что-то сказал? – не унимался Таса.

– Много чего. Но в основном это были ругательства и угрозы.

Таса посмотрел на Глишича с подозрением, но промолчал. Пусть это останется на совести друга, давить он не станет. Новоприбывшим не терпелось увидеть Кровопийцу, но Таса приказал им оставаться снаружи и ждать полицию из Валево, потому что не был уверен, что толпа не устроит над Кровопийцей самосуд. Он попросил Глишича покараулить минут пятнадцать у двери, пока сам навестит Савановича. Узник выглядел рассеянным, будто потерял интерес ко всему и суета вокруг нисколько его не касалась.

Конный отряд валевской полиции прибыл затемно. С дюжиной людей в форме приехали карета, чтобы отвезти Глишича и Миленковича в город, и повозка с решетками для Савановича. Помимо задержанного, повозка доставит в морг Валево тела «Квазимодо» и двух несчастных полицейских, которых разместят на крыше.

Савановича вывели из дома и заперли в повозке. Капитан полиции велел Глишичу и Миленковичу сесть в карету, но они попросили принести их вещи и только после того, как все погрузили, забрались внутрь сами.

Карета двинулась в путь, покачивая пассажиров на неровной дороге.

– Не верится, что все закончилось, – сказал Миленкович.

– Я поверю, когда его выведут на расстрел в Карабурме, – ответил Глишич.

– Не будь так наивен, сначала его ждет суд от имени государя, народа и страны.

– Знаешь, пусть его судят и государь, и народ, и страна, но, по мне, этот подонок заслуживает только безымянной могилы.

– Не беспокойся об этом. Все, кто попадает в Карабурму, оказываются именно в таких. После казни преступник получает лишь номер, будто и не был человеком, он остается только строчкой в переписном листе.

– Что ж. – Голос Глишича прозвучал ровно, без толики сочувствия. – Каждый сам выбирает свою судьбу… Но получается, что вы хотели арестовать не того человека?

Полицейский почесал за ухом.

– Тот парень, Танасие Топалович, – местный чудак, он подходил под образ того, кто не вписывался в окружение. И занимался таксидермией.

– Чем?

– Делал чучела животных. У него весь дом наполнен этими чучелами. Обычно, мой друг, люди убивают животных, чтобы их съесть или чтобы снять шкуру и сшить из нее одежду или обувь, но никто не набивает их, чтобы держать в комнате. Поэтому неудивительно, что после публикации твоего «Переполоха в Зарожье» нам пришло сообщение: кто-то узнал в таксидермисте Кровопийцу. По чистой случайности мы попали в аварию недалеко от поместья Савановича. Как думаешь, он расскажет нам, почему совершал преступления?

– Подозреваю, что он не захочет раскрывать свои мотивы. Он умен, ему важно перехитрить собеседника, показать превосходство. Хотя порой он срывается, злится, будто в этот момент им управляет другой человек, вот тогда от его самоконтроля не остается и следа.

– То есть ты с ним успел поговорить и слышал не только оскорбления. – Таса на мгновение замолчал и посмотрел в глаза писателю. – Послушай, Милован, я не собираюсь лезть к нему в голову, потому что боюсь того, что там найду. С этим есть кому разбираться. Благо, таких, как он, немного. Я встречал в городе негодяев, воров, которые ограбят тебя в мгновение ока. Сталкивался с убийствами, но чаще они свершаются случайно или в состоянии алкогольного опьянения, так что расследование проходит быстро. Среди преступников есть и сироты, которые остались без крова и вынуждены попрошайничать или воровать. О преступниках можно написать много книг, но, честно говоря, до Савановича им далеко. С ним следует поступить справедливо, а мы двинемся по жизни дальше.

– Выходит, что не мои записи помогли поймать убийцу, – сказал Глишич. – Я собираюсь вернуть тебе подарок, который не заслужил.

– О чем ты? – возмутился Таса. – Именно благодаря тебе мы его и поймали, так что забудь о возврате подарка. Он прекрасно послужил тебе сегодня, поэтому пусть и дальше будет у тебя. Никогда не знаешь, что тебя ждет!

– Саванович нашелся благодаря стечению обстоятельств.

– Послушай, друг… Единственная причина, по которой убийца сейчас на пути в тюрьму, – это твой рассказ. Благодаря твоему анализу мы отправились арестовывать Кровопийцу. Да, нам повезло, что тут скажешь, но мы не оказались бы здесь, если бы не твоя проницательность. Кто знает, сколько бы еще этот безумец убивал, без твоего вклада в его поимку.

Глишич вздохнул, склонил голову, помолчал и, глядя в глаза другу, спросил:

– Ты помнишь цвет его глаз?

– Да. Карие… или зеленые?

– Мне казалось, что синие, – пробормотал Глишич и откинулся на сиденье, чтобы вздремнуть.

В Валево они прибыли после полуночи. Весть об их приезде дошла до местных жителей, и около полицейского участка собрались зеваки, желающие увидеть Зарожского Кровопийцу. Полиции пришлось сдерживать группу людей, которые собирались расправиться с Савановичем. В ход пошли дубинки, в ответ в полицейских полетели проклятия и ругань.

Кареты остановились, и, прежде чем выйти, Таса оценил ситуацию: не перерастет ли противостояние в бунт. Но стоило им с Глишичем оказаться на улице, толпа радостно закричала и зааплодировала. Полицейские воспользовались этим, пробрались к тюремному экипажу и взяли преступника под стражу, чтобы доставить в участок.

– Все уже решено, – бросил Саванович Глишичу.

– Чего он хочет? – спросил друга Таса.

Глишич провожал Кровопийцу взглядом, пока тот в сопровождении полиции не скрылся за дверью, и только после этого повернулся к Тасе и затихшей толпе.

– Соотечественники! – провозгласил он. – Валевцы! Зарожский Кровопийца пойман, и зовут его Сава… Сава Саванович! Запомните это имя! Запомните его хорошенько, не забывайте и передайте его детям и детям своих детей! Пусть это послужит предостережением и угрозой, мы будем помнить его за зло, за отнятые жизни невинных людей, за несправедливость, которую он совершил! И всякий раз, когда кто-то вспомнит Саву Савановича, то вздохнет с облегчением, потому что мир наконец-то освободился от этого дьявольского отродья!

– Почему бы тебе не написать о нем рассказ, Милован? – спросил кто-то из толпы, вызвав застенчивый смешок.

Писатель и Таса выдохнули с облегчением, почувствовав, что энергия бунта рассеялась и народ больше не собирается взять правосудие в свои руки.

– Я уже это сделал. – Глишич всмотрелся, пытаясь понять, кто выкрикнул предложение, и заметил Любомира Ненадовича, управляющего читальным залом Валевской библиотеки. – Но ей-богу, Любо, не исключено, что я напишу еще один!

Под аплодисменты и похлопывания по спине писатель устало направился в ближайшую таверну, его проводил задумчивый взгляд Тасы.

Глишич проснулся на рассвете.

Сон оказался настолько живой, будто все произошло только вчера: события, раскрашенные яркими красками, страшные подробности, правдивые и вместе с тем немного искаженные. Глишич посмотрел в сумеречное небо Лондона и задался вопросом: не была ли та история с поимкой Зарожского Кровопийцы лишь увертюрой, подготовкой к настоящей охоте на неуловимого Потрошителя, к задаче, которую судьба возложила ему на плечи?

Когда рассвело, Глишич вздохнул, встал с мягкой постели и отправился умываться и стричь бороду: ему нужно было подготовиться к испытаниям, которые принесет новый день. Он посмотрел в зеркало чуть выше своего отражения, ожидая увидеть там зловещее лицо Савановича, присутствие которого ощущал за спиной.

Но солнечный свет умеет рассеивать даже самые ужасные кошмары. В сознании писателя остались лишь отголоски воспоминаний, спустя мгновение и они растворились, отступили туда, где обычно прятались до следующей кошмарной ночи.