Полицейские в черной форме сдерживали зевак, ожидающих новых сенсаций. Аберлин, заметив Глишича и Миятовича, дал знак своим людям, чтобы те пропустили их за импровизированный барьер.

Пока полицейские убирали деревянные заграждения, Глишич окинул взглядом людей, которые хотели увидеть место последнего убийства. Эти лица говорили громче любых слов из книг: собравшаяся толпа принадлежала к низшему классу, измученные лица и глаза без живого блеска свидетельствовали о тяжелой жизни рабочих, которым каждый день приходилось отчаянно бороться за выживание на суровых лондонских улицах. Впервые с момента приезда писатель почувствовал укол ностальгии по Сербии и Белграду. Конечно, и там розы не цветут повсеместно, потому что человеческая жадность к материальным вещам не знает границ и языковых барьеров, но до таких зверств его стране далеко, хотя бы потому, что население в Сербии гораздо меньше.

Увидев, что Глишич погрузился в себя, Чедомиль схватил его под руку и провел мимо полицейских, которые расступились ровно настолько, чтобы дать проскользнуть друг за другом, и, стоило им пройти, исправно восстановили заграждения и приняли непоколебимую стойку, заложив руки за спину. Зеваки зароптали, заворчали между собой о бесполезности полиции, но никто не осмелился оскорбить людей в форме в лицо. Вполне вероятно, что ситуация изменится, когда появится Джордж Ласк, всегда красноречивый и готовый расшевелить массы недовольных людей, жаждущих пойти за предводителем.

Под любопытными взглядами полицейских Глишич и Миятович направились прямо к Аберлину и Риду, которые вели горячую дискуссию с двумя врачами. Трое замолчали, когда к ним приблизились новые люди, лишь из уст Фредерика Аберлина вылетело: «Это возмутительно».

– Джентльмены, – сказал Рид, когда все кивнули вновь прибывшим.

– Насколько мы видим, Потрошитель напал снова. – Миятович указал рукой на тело, накрытое льняной простыней.

– Пойдемте. – Рид подвел их к трупу. – Офицер. – Он дал знак подчиненному, который, не говоря ни слова, отдернул простыню и открыл тело.

На первый взгляд мало что можно было понять. Жертве могло быть около сорока. Худая темноволосая женщина смотрела карими глазами в облачное небо над их головами.

Одежда у нее была изношенная и грязная. Рядом с телом лежала женская черная шляпа без полей, украшенная широкой шелковой лентой со светлым бантом. На самой женщине было темное пальто, отделанное искусственным мехом по концам рукавов и на лацканах, темно-коричневая юбка с узором в виде белых ромашек и золотых лилий. Из-под пальто виднелась широкая коричневая блузка с металлическими пуговицами цвета охры. На ногах жертвы были белые чулки и короткие мужские ботинки на шнуровке. А вот нижнего белья не оказалось, только старая юбка из альпаки. По состоянию одежды следователи пришли к выводу, что потерпевшая была бродягой или, в лучшем случае, жила в близлежащей ночлежке. Без сомнения, она была проституткой, которая в момент нападения, вероятно, направлялась к гостинице или искала чего-нибудь выпить.

В ее карманах нашли шелковый носовой платок с кружевной отделкой, несколько сложенных чистых листов бумаги, кусок белого грубого полотна, две короткие глиняные трубки, несколько кусков мыла, металлическую шкатулку с пуговицами разных размеров и форм и красный кожаный кисет для табака. В общем, обычные мелочи.

Глишич обратил внимание на пропитанный кровью шарф на шее жертвы: убийца повязал его уже после убийства. Писатель подозревал, что тело изувечили, но это нельзя было увидеть под одеждой.

Личность погибшей пока не установили. Однако не оставалось сомнений, что несчастная женщина жила где-то в этом районе и наверняка найдутся люди, которые смогут ее опознать. Так или иначе, имя жертвы на этот момент не имело значения, поэтому следователи сосредоточились на поиске улик, которые могли бы больше рассказать про убийцу. Но нашли только отпечаток ботинка в луже крови жертвы, других следов нападавший не оставил.

– Наш преступник становится все более дерзким, – сказал Рид. – Судя по всему, убийство он совершил в другом месте, а уже после перенес жертву к церкви.

Тело нашел кучер Эммет Моррисон, когда рано утром отправился на работу. Было темно, ему показалось, что под лестницей лежал ковер или куча выброшенной одежды. Он подошел ближе и увидел лицо, которое заставило его вскрикнуть и отправиться на поиски полицейского, чтобы сообщить о находке. Первым на место убийства прибыл офицер Дэвис, и тот факт, что здание полиции Уайтчепела находилось так близко, показывал, насколько дерзким стал преступник.

– Глишич, – Рид обратился так, чтобы никто не услышал. – Вчера вы сказали, что у вас есть идея, как добраться до убийцы. Если есть что-то полезное – думаю, сейчас самое время рассказать нам, даже если на первый взгляд идеи покажутся безумными.

Писатель фыркнул в усы: сегодня утром он не успел придать им форму специальным воском, и они закрыли верхнюю губу.

– Пожалуйста, проявите немного терпения. Есть детали, которые я пытаюсь собрать в единую картину, но мне пока не хватает некоторых ключевых элементов.

Рид заметно ссутулился, неосознанно приняв позу человека, на чьи плечи тяжким грузом легла беда.

«Повесил нос», – подумал писатель. Он понял чувства Рида: хотя он пробыл в Лондоне недолго, уже испытал разочарование, сравнимое с разочарованием детектива. Глишич нашел взглядом Миятовича и увидел, что тот с нетерпением посматривал на часы на цепочке.

– Нам нужно спешить. Мистер Джарндис прибудет в посольство ровно в полдень с информацией, имеющей отношение к нашему основному делу.

– Джарндис? – переспросил Глишич. – Как у Диккенса?

– Поверь, Милован, мне бы хотелось, чтобы это был кто-то вроде этого благородного персонажа из «Холодного дома»[32]. Но жизнь научила меня, что таких совпадений не бывает. Посмотрим, что это за адвокат дьявола. Поспешим в посольство – пока оно еще существует.

– Что ты имеешь в виду, Чедомиль?

– Судя по некоторым телеграммам, которые я получил из Белграда, похоже, что регенты среди прочего намерены закрыть наше дипломатическое представительство здесь и передать его обязанности посольству в Париже.

Глишич нахмурился. Он не видел для таких действий значимой причины. Дипломат заметил его выражение лица и улыбнулся.

– Держи голову выше, Глишич. Думаю, что мы увидим еще более ужасные решения от этого регентства, пока, как говорит наш народ, не полетят головы.

Аберлин заметил, что двое гостей собрались уходить, перестал давать указания своим людям, куда отправить труп, и подошел к ним.

– Джентльмены, вскрытие этой несчастной женщины проведет доктор Филлипс сегодня в три часа дня в морге. Мы будем признательны, если вы сможете принять участие в этой процедуре. Любая помощь в нашем деле будет бесценна.

– Мы постараемся прибыть к этому времени, – мрачно и решительно сказал Глишич.

Когда они пробирались сквозь толпу, чтобы выйти на улицу и остановить пустую карету, на их пути появился худощавый молодой человек с румяными щеками, в темном твидовом костюме, с блокнотом и карандашом в руке наготове.

– Господа, я видел вас за барьером, на месте преступления! Как вы связаны со Скотленд-Ярдом? Вы работаете над делом Джека Потрошителя? Пожалуйста, представьтесь нашим читателям и расскажите, есть ли новые зацепки или улики, которые смогут привести к аресту преступника.

– Без комментариев, – отрезал Миятович и оттолкнул молодого человека плечом.

Последний было возмутился, но посмотрел на Глишича, и что-то, что он увидел в его взгляде, заставило отступить и уйти с их пути. Журналист что-то бросил им вслед, но писатель не разобрал слов из-за шума на улице.

– Кто это был? – спросил Глишич у дипломата, когда они отошли достаточно далеко.

– Фредерик Бест, журналист, работающий в «Стар». Это подобие газеты, Глишич, все сенсационные инсинуации, полуинформация и чистые выдумки, которые там публикуются, являются плодом гнусных и больных фантазий этого мерзкого человека. Скажу так: у него есть собственные намерения, выходящие за рамки стремления к большим тиражам. До сих пор его статьи работали на руку Ласко и ему подобных. И я не удивлюсь, если загадочная фигура Потрошителя, заставляющая дрожать от страха весь Лондон, окажется всего лишь еще одной его уловкой. «Пэлл Мэлл Газетт», «Таймс» и другие серьезные издания никогда не шли на поводу у информационного голода народа и не публиковали ничего подобного.

– Разве полиция не могла вмешаться… и… как-то управлять всем, остановить эти публикации?

– Нет. Ему всегда удавалось вывернуться. Во многом это связано с принятым в XVII веке королем Карлом Законом о печати. С тех пор люди, связанные с распространением печатной информации, защищены от любого вмешательства правительства, что в целом хорошо, но в подобных случаях и с такими людьми, как Бест, такая свобода может быть опасной.

Подъезжая к Белгрейв-сквер, где находилось посольство, они не предполагали, что Фредерик Бест станет не единственным шарлатаном и негодяем, с которым они столкнутся в тот день.

Филеас Джарндис был одним из тех людей, которые вызывали неприязнь, где бы и когда бы ни появились. В легком шерстяном костюме пепита[33], с толстыми бакенбардами на узком крысином лице и маленькими глазками, спрятанными под краем полуцилиндра, он походил на мошенника с Малого рынка в Савамале, который рядом с большим красным мраморным крестом пытался заманить доверчивых крестьян на несуществующую землю или выманить у них деньги другим способом. Глишичу хватило одного взгляда на человека, вошедшего в канцелярию сербского посольства, чтобы понять, что не поверит ни единому его слову.

Секретарь отсутствующего посла Еврема Груича вышел и закрыл за собой дверь, оставив их наедине с посетителем. Чедомиль не имел официального статуса в посольстве и все же повел себя непринужденно, даже по-хозяйски, и предложил адвокату сесть в кожаное кресло с высокой спинкой за круглым столом лицом к нему и Глишичу. Писатель заметил, что Чедомиль не попросил секретаря подать гостю и им двоим напитки, и понял, что это само по себе красноречивый жест.

– Инструкции, которые я получил от моего клиента, совершенно ясны, – сказал Джарндис, откинувшись на спинку стула. Выглядел адвокат хитрым, самодовольным и в то же время каким-то несчастным.

– А у вашего клиента есть имя? – Глишич едва сдерживал гримасу, чтобы не показать, насколько ему противен собеседник.

– А-а-а! – Адвокат поднял тонкий корявый палец. – Во-первых, даже если бы оно мне было известно, я бы вам не сказал, господа. Но я его не знаю, потому что инструкции получил письмом – вместе с гонораром. Да, с клиентом я не знаком, но, судя по авансу, который он передал, я оцениваю его как богатого джентльмена.

– Я так не думаю, – возразил Миятович и склонился над круглым столом, разделявшим их. – И что же просит ваш «джентльмен», Джарндис?

Адвокат пожал плечами.

– В письме говорится, что у вас – у одного из вас – есть предмет, принадлежащий ему, а у него, в свою очередь, есть то, что заинтересует вас. Итак, вы передадите мне нужную вещь – с письменным подтверждением о получении, которое я вам, конечно же, выдам. Я оставлю его там, где мой работодатель скажет, и получу адрес, который сообщу вам.

– Адрес? – процедил Глишич сквозь зубы, на что Джарндис снова пожал плечами.

– Адрес, по которому вы получите взамен то, что нужно вам. Обычный бартер.

– Обычный бартер?

Джарндис вжал голову в плечи от разъяренного взгляда Глишича.

– Э… Ваше превосходительство, может ли ваш друг сказать что-нибудь другое, кроме как повторять мои слова как попугай?

Миятович прижал руку к жилке на шее Глишича, которая вибрировала как натянутая струна.

– Мой друг может много чего сказать и сделать, мистер Джарндис, но я бы не рекомендовал вам знакомиться с богатым набором его выражений – как вербальных, так и физических.

Адвокат сглотнул ком в горле и еще больше вжался в кресло под пронзительным взглядом Миятовича.

– Вот как мы поступим, друг мой Джарндис, – произнес Чедомиль. – Вы вернетесь к себе в канцелярию и напишете своему клиенту письмо. Как вы его доставите – дело ваше. В письме вы скажете, что передали нам его предложение, но получили встречное: чтобы обе стороны были уверены в надлежащем исполнении сделки, мы предлагаем осуществить обмен в тихом и безопасном месте. Вы дадите нам его ответ вместе с предложением, где это можно сделать. Если вы и ваш клиент не подберете подходящее место, то, учитывая деликатность ситуации, мы найдем его сами. Так – и только так – ваш клиент получит то, чего так желает, а мы сможем забрать из его рук нужное нам. Я достаточно ясно выразился?

Джарндис тяжело сглотнул и рьяно закивал. Чедомиль и Глишич остыли и расслабились в креслах. Маленький человечек недоверчиво переводил взгляд с одного на другого и обратно.

– У вас что-нибудь еще? – спросил Миятович.

Адвокат покачал головой.

– Тогда не теряйте времени, легкой вам дороги. За работу, Джарндис!

Глишич сжал губы, стиснул зубы, и из его горла вырвалось приглушенное рычание. Собеседник вскочил как ошпаренный, торопливо поклонился и, не сказав ни слова, вылетел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Писатель и дипломат переглянулись.

– Еще один отвратительный человек, – пробормотал Глишич после нескольких минут молчания. – Хотя… вполне подходит для подобной работы.

– Согласен. И должен сказать, что мне не нравится ситуация с его «клиентом» и тем, что он столь тщательно скрывает свою личность.

Писатель вспомнил фотографии из монастыря Святого Мартина и вздрогнул.

– Мне это тоже не нравится, но я нисколько не удивлен. Ведь это связано с членом королевской семьи… – Он замолчал, когда дипломат бросил на него короткий взгляд.

– Поговорим об этом в другом месте. – Миятович вытащил часы из кармана. – Мы обещали нашим друзьям из Ярда, что присоединимся к ним в морге в три часа, когда начнется вскрытие той бедной женщины, которую нашли сегодня утром. Может, выкроим время и по пути где-нибудь пообедаем?

– Бедная миссис Рэтклиф расстроилась, что я сегодня утром убежал не позавтракав, – сказал Глишич. – И хотя я чувствую неприятную пустоту в желудке, встреча с Джарндисом и Бестом до него отбила у меня аппетит.

Миятович хлопнул руками по бедрам, словно дал себе сигнал двигаться, и встал.

– Тогда пойдем пешком. До городского морга идти чуть больше часа. Возможно, небольшая прогулка вернет аппетит.

Минут через двадцать они остановились у скромной лавки, где продавали жареную рыбу с картофелем, который англичане называли чипсами, и продолжили путь к городскому моргу на Кэннон-стрит-роуд, поедая закуску, упакованную в старые газеты. Глишич надеялся, что предыдущий опыт вскрытий, а также сила воли позволят сохранить этот обед при себе.

Вскрытие неизвестной женщины, ставшей, предположительно, последней жертвой Джека Потрошителя, должно было начаться в 15:00. Глишич и Миятович прибыли к моргу на несколько минут раньше назначенного времени и обнаружили Эдмунда Рида, с нетерпением ожидающего их у дверей.

– Вы, наверное, думали, что мы не появимся. – Миятович пожал руку следователю, тот ответил легким рукопожатием.

– Признаюсь, такие мысли приходили мне в голову. Никто бы вас не упрекнул, если бы вы пропустили вскрытие.

– И пропустили бы все самое интересное. – В голосе Глишича прозвучала нотка сарказма, что вызвало кислую улыбку у всех троих.

Рид провел гостей по мощеной дорожке через двор церкви Святого Георгия к одноэтажному кирпичному зданию и сквозь широко открытые двойные двери, ведущие в комнату для вскрытия. Они попали в большое помещение с высоким потолком. В центре стоял массивный деревянный стол с вытянутыми бортами, на нем покоилось тело, накрытое белой простыней. С левой стороны, вдоль стены с окнами, через которые проникал свет, тянулся длинный стол с разложенными инструментами и сосудами разных размеров. Возле инструментов лежала большая книга в кожаном переплете, в которую вписывались данные, – это был дневник вскрытия, – а рядом с ней находились чернильница и несколько перьев.

Когда Глишич с Миятовичем вошли, на них уставились четыре пары глаз застигнутых врасплох людей в кожаных фартуках поверх одежды. Рид представил их: доктор Браун, проведет вскрытие, доктор Луэлин, первым прибыл на место преступления, доктор Уильям Седжвик Сондерс, общественный аналитик города, и доктор Филлипс.

«Впечатляющий состав», – подумал Глишич.

– Господин Аберлин присоединится к нам? – спросил Миятович.

Рид покачал головой.

– Фредерик Аберлин обсуждает с комиссаром Уорреном следующие шаги в связи с новым убийством Джека Потрошителя.

При упоминании этого имени Глишич хмыкнул и закатил глаза.

– Джентльмены, – в разговор вмешался доктор Браун, – у входа висят фартуки.

– Наверное, было бы практичнее, если бы вы предложили нам вчерашние пакеты, – обратился Миятович к Риду.

Доктор понимающе вздохнул.

– К сожалению, у нас нет пакетов. Но если вам станет плохо во время вскрытия, здесь есть ведро. – Он указал на металлическое ведро на полу.

Миятович поднял руки, словно извиняясь.

– Боюсь, для меня это слишком. Глишич, я лучше прогуляюсь, выпью чашечку хорошего чая, потому что не вижу, чем могу быть здесь полезен.

Писатель кивнул и проводил Миятовича взглядом, полным нескрываемой зависти.

– Давайте начнем, джентльмены, – сказал доктор Браун.

Рид вручил Глишичу кожаный фартук, и тот неохотно натянул его на себя.

Доктор Браун сдвинул ткань с тела, лежащего на столе, обнажив жертву до груди.

– Даже при беглом осмотре видна глубокая рана около семи дюймов поперек горла, идущая слева направо. Это указывает на то, что преступник правша и что он подошел к жертве сзади. Разрез начинается примерно на полтора дюйма ниже мочки левого уха и примерно на два с половиной дюйма позади него. Рану нанесли одним ударом чрезвычайно острым предметом – скорее всего, ножом с длинным лезвием, которое провели через шею примерно на три дюйма ниже правого уха. Перерезаны крупные кровеносные сосуды на левой стороне и гортань ниже голосовых связок.

Коллеги по вскрытию согласились с мнением доктора Брауна, что жертву убили, перерезав горло, и что смерть наступила быстро из-за обильного кровотечения из сонной артерии, а увечье нанесли посмертно.

– Узнаваемый почерк, – прошептал Рид.

Глишич промолчал, а доктор Браун перешел к травмам живота.

– Передние стенки вскрыты от грудины до лобковой области…

Остальная часть вскрытия показалась Глишичу сном: он будто спал с открытыми глазами, мысленно вернувшись ко вчерашнему дню и комнате для хранения вещественных доказательств. Там и только там лежали ответы, лежали прямо под носом у всех участников расследования. Но проблема в том, что ответов этих пока никто не видел.

После того как вскрытие тела неизвестной женщины завершилось, Рид и Глишич вышли на улицу, где встретили Миятовича, который ни одним жестом не выказал признаков нетерпения.

– Надеюсь, вам понравилось, господа. – Чедомиль похлопал Глишича по плечу.

– С тех пор как Его Королевское Величество доверил мне эту задачу, Чедомиль, я не отделял удовольствие от работы. – Глишич повернулся к Риду. – Можем ли мы снова попасть в комнату для улик?

– Да, нам все равно нужно встретиться с Аберлином и сообщить о результатах вскрытия. – Рид указал на кучера, который ждал их.

Возница натянул упряжь, и две вороные лошади потянули вперед четырехколесную наемную карету хакни[34] вместимостью в шесть пассажиров и с закрытой кабиной. До сих пор Глишич передвигался по Лондону в одиночных каретах, которые Чедомиль называл брумами[35]. Рид открыл дверь, Глишич с Миятовичем устроились друг напротив друга, следователь сообщил кучеру пункт назначения – Скотленд-Ярд – и сел рядом с дипломатом.

Откинувшись на сиденье, Глишич закрыл глаза и помассировал переносицу указательным и большим пальцами.

– Головная боль? – спросил Миятович.

Глишич открыл глаза и посмотрел на мужчину напротив.

– Просто усталость. – Он голосом передал свое нежелание разговаривать и вернулся к размышлениям.

Чедомиль понял, что писатель хотел, чтобы его не беспокоили, и не винил его. В конце концов, ему самому позволили не присутствовать на вскрытии, и он был благодарен, что Глишич за это не упрекнул. У него все равно нашелся собеседник: Миятович вступил в диалог с Эдмундом Ридом. Офицер рассказал, как прошло вскрытие, и пожаловался на нехватку рабочей силы, с которой они столкнулись еще до Джека Потрошителя.

– Недостаток сотрудников, которым поручили расследовать преступления Джека Потрошителя, более чем очевиден. Что еще хуже, Джеймс Монро, глава отдела уголовного розыска, попросил Чарльза Уоррена увеличить количество детективов, но сэр Уоррен отказал, сославшись на то, что любой полицейский в форме столь же эффективен, как следователь. Из-за этого разногласия Монро ушел в отставку 31 августа. В день убийства Мэри Николс, первой жертвы Потрошителя. Надо ли говорить, что моральный дух следователей пошатнулся, и, возможно, это одна из причин, почему расследование с самого начала вели небрежно.

– Я с интересом следил тогда за газетами, – сказал Чедомиль. – Пресса была крайне возмущена действиями сыщиков Скотленд-Ярда.

Рид закатил глаза.

– Вы смягчаете ситуацию: журналисты тогда писали, что мы находимся в крайне безнадежном и никчемном состоянии. Наше расследование расценили как вопиющее проявление глупости и некомпетентности относительно событий в Ист-Энде. Не знаю, было ли это их целью, но им удалось настроить против нас всю общественность.

– Когда журналисты под давлением политиков влияют на общественное мнение, можно ожидать, что из такой противоестественной связи получится что-то чудовищное и что последствия будут по меньшей мере катастрофическими, – сказал Чедомиль. В политике приходится лавировать, словно рыбка среди хищников: если не сумеешь вовремя затаиться, тебя поглотят в мгновение ока. Чедомиль знал почти все секреты своего ремесла и порой считал себя скорее актером, который приспосабливался к очередной роли, чем профессиональным политиком.

Остановившись перед зданием Ярда, они вышли из кареты. Глишич осторожно потянулся и пару раз провел рукой по подбородку.

– Ты не думал подстричь бороду? – спросил Миятович.

– Ты что? Это же все равно что потерять руку или ногу!

– Понимаю, – примирительно сказал Миятович, – но такая борода требует ухода, а, насколько я вижу, у тебя не так много свободного времени для этого.

– Брось, мне хватает часа перед сном, чтобы привести бороду в порядок.

– Это называется преданность делу, – высказался Миятович и последовал за Эдмундом Ридом.

Глишич с трудом поспевал за следователем, а Чедомиль отставал на несколько шагов.

«Улики ведь никуда не исчезнут?» – мысленно проворчал дипломат.

Они спустились по лестнице и за небольшим деревянным столом перед комнатой для хранения улик встретили вчерашнего полицейского. Он явно скучал, пока не увидел посетителей. Не обращая внимания на человека в форме, Рид в ярости распахнул дверь и затерялся среди полок.

Когда он вернулся со знакомой коробкой улик в руках, Глишич уже закатал рукава рубашки и расслабил галстук, который душил его с самого утра. Чедомиль повесил пальто на вешалку у входной двери и присоединился к ним за столом, сев справа от Глишича на расстоянии вытянутой руки, чтобы не беспокоить, но и быть достаточно близко, чтобы активно участвовать в расследовании.

Рид заметил, что глаза писателя засияли, и это развеяло страх, что тот впал в апатию и потому не обменялся ни словом со спутниками, когда они приехали сюда. Глишич погрузился в дела: изучил информацию, сосредоточился на материалах, связанных с убийством Кэтрин Эддоус. И в конце достал эскиз травм на ее теле. Он откинулся на спинку стула и бессознательно провел рукой по подбородку, опустив тот к груди. На рисунке были отмечены раны на лице Эддоус и перерезанное горло. Самая большая рана находилась на животе и тянулась от лобковой области до грудины. Но не она привлекла внимание писателя. Он положил бумагу на стол и указательным пальцем ткнул в порез на правой щеке Эддоус, который начинался от переносицы и доходил до губы.

– Обратите внимание на эти порезы.

Рид и Чедомиль посмотрели на указательный палец Глишича и проследили за его движениями от одной раны на левой щеке к другой, почти симметричной на правой щеке. Эти два точно и чисто выполненных разреза напоминали треугольник без основания.

Глишич взял чистый лист бумаги и нарисовал фигуры рядом друг с другом. Они напомнили букву М, писатель не остановился на этом, повернул лист против часовой стрелки на 180 градусов, и в месте соприкосновения двух знаков получил новый символ. Новая форма напоминала…

– Ромб? – высказался Рид.

– Бубны, друг мой, это бубны! – воскликнул Глишич. – Масть в картах!

Чедомиль и Рид переглянулись, пытаясь прочитать в глазах друг друга, на что намекал Глишич.

Без дальнейших объяснений Глишич оставил их сгорать от любопытства и вернулся к бумагам, разбросанным на столе, чтобы достать отчет об убийстве Энни Чепмен. Глишич прочитал текст, едва двигая головой, и почти выкрикнул вопрос:

– Что такое брошь Лакенбут?[36] В полицейском отчете сказано, что она была прикреплена к левому лацкану пальто жертвы.

– Брошь Лакенбут? – уточнил Рид. – Брошь, которую называют сердцем ведьмы? Она родом из Шотландии и обычно имеет один или два символа сердца.

– Этот был с одним, – Глишич ткнул в отчет.

– Очевидно, что убийцу он не интересовал, – заметил Чедомиль.

– Он определенно был заинтересован. – Глишич хлопнул кулаком по бедру и посмотрел на дипломата. – Настолько, что лично прикрепил брошь на пальто несчастной Энни!

Миятович посмотрел на следователя и пожал плечами, а взволнованный писатель продолжил перебирать отчеты, вернувшись к первому делу об убийстве Мэри Николс.

– Вам нравятся загадки, инспектор? – спросил Глишич.

Эдмунд Рид поморщился.

– Они являются неотъемлемой частью нашей работы, господин Глишич. Мне бы хотелось встречаться с ними как можно реже, но, боюсь, это невозможно.

– В Белграде мне повезло получить интересную книгу на английском языке. Когда я прочитал ее, то порадовался, что мне выпал шанс ее перевести.

– Что за книга?

– «Этюд в багровых тонах» Артура Конан Дойла.

– Надеюсь, речь не про Идгара Пу? – усмехнулся Миятович.

Рид с любопытством посмотрел на него.

– Вы простите моего коллегу, – сказал Глишич. – Это наша внутренняя шутка. Но позвольте вернуться к мистеру Дойлу. Видите ли, у него есть сыщик по имени Шерлок Холмс, очень рассудительный и вдумчивый человек.

– Я кое-что слышал о нем, – отозвался Рид. – В моем случае чтение книг – это роскошь, на которую не хватает времени, я успеваю только просматривать ежедневную прессу. Если мистер Дойл опубликует свои детективные истории в газете, то я обязательно их прочитаю.

– Обязательно сделайте это. Ведь у Шерлока одна с вами миссия – находить преступников. Но давайте вернемся к нашему делу. – Писатель достал новый документ. – В отчете говорится, что под отворотом пальто Николс нашли листок. Вы знаете, о чем идет речь?

– Наверное. – Инспектор начал просматривать материалы. – Вот оно! Это лист растения под названием Ficus Religiosa[37]. Очень популярное растение родом с Индийского субконтинента.

Сначала показалось, что писатель его не услышал, погрузившись в свои мысли, но спустя мгновение его губы растянулись в улыбке, обнажив зубы.

– Знаете ли вы, кто медитировал под деревом с таким названием?

Рид и Чедомиль одновременно пожали плечами. Похоже, они не разделяли энтузиазма писателя, когда дело касалось головоломок.

– Будда появился именно там, – торжествующе сказал Глишич. – Под этим деревом Сиддхартха Гаутама достиг просветления. Я бы сказал, что после убийства Мэри Николс наш убийца тоже испытал своего рода катарсис, если вообще можно так говорить, когда речь идет о преступлении. Если вы будете любезны взглянуть на этот лист, наверняка убедитесь, что он очень похож на масть пики.

– Карточные пики? – уточнил Чедомиль.

Глишич кивнул.

– Я почти уверен, что убийца с самого начала с нами разговаривал, но для того, чтобы это доказать, потребуется больше улик. Вы играете в карты? – обратился Глишич к Риду.

– В молодости играл в бридж, но поскольку свободного времени стало мало, то пришлось забросить это занятие.

– Вы знаете, что персонажи, нарисованные на картах, имеют собственное происхождение? – сказал Глишич. – В случае с дамами пиковая представляет Афину, на червовой изображена библейская фигура Юдифь, а на бубновой – Рахель. Остается еще трефовая с обликом Аргины – вся соль в том, что это слово пишется Argine. Оно является анаграммой латинского слова «регина», означающего «королева».

– И на что намекает дама треф? – спросил Рид. – Получается, эта масть связана с убийством Мэри Келли.

– Я уверен, что убийца оставил подсказку, но, учитывая, что жертву изуродовали, а на месте преступления царил, мягко говоря, беспорядок, ведь это было единственное убийство, совершенное в помещении, не исключено, что следователи упустили какую-то деталь или уничтожили ее по неосторожности. В любом случае, думаю, подсказка спрятана в имени жертвы.

– В имени Мэри Келли?

– В ее полном имени…

– Мэри Джейн Келли, – сказал Рид.

– Нам следует поиграть с этими буквами. – Глишич написал имя на бумаге.

Чедомиль и Рид откинулись на стульях и всмотрелись в лист с буквами перед собой.

Они думали в полной тишине, изредка нарушаемой скрипом стульев, пока спустя несколько минут не заговорил Глишич:

– Найджел Кемери… Вам ничего не напоминает это имя, мистер Рид?

Следователь задумался и покачал головой.

– Я и не надеялся, что у нас получится с первого раза, – вздохнул Глишич.

Все вернулись к игре с буквами, но не прошло и двух минут, как писатель снова высказал версию:

– Думаю, это тоже ничего не значит, но как вам такой вариант – Джермейн Килер!

Чедомиль Миятович улыбнулся, отчего Глишич и Рид в недоумении подняли брови.

– Простите, я не хотел над вами смеяться, – оправдался дипломат.

– Немного юмора нам не помешает, – ухмыльнулся Глишич. – Это был долгий день, и есть у меня подозрение, что он еще не скоро закончится.

– У вас хорошо получается, потому что, как писатель, вы лучше управляетесь со словами, чем мы, – сказал Рид.

Глишичу это польстило, он довольно пошевелил усами, прежде чем вернуться к буквам на бумаге.

– Джанель Миреки. – Новая версия Глишича тоже оказалась неверной.

В комнате было слышно только дыхание и скрежет пера по бумаге. Глишич вспотел, скорее от волнения, чем от жары, и в какой-то момент поднял голову и уставился на Рида.

– Джилл Эри Маккейн…

Глаза Рида расширились от волнения, он потянулся к документам и вытащил протокол.

– Убийство Энни Чепмен… одну из допрашиваемых, живущих неподалеку зовут…

– Джилл Эри Маккейн! – одновременно воскликнули Глишич и Миятович.

Аберлин ждал их в комнате ежедневных совещаний на Коммершиал-стрит. Он нервно расхаживал перед доской, на которой мелом была написана информация о предыдущих и новых убийствах, а Рид рассказывал о выводе, к которому они пришли в комнате для улик.

– Как мы будем действовать дальше? – спросил Глишич, когда Рид закончил.

Аберлин посмотрел на полицейских в форме, которые сидели и стояли в другом конце комнаты и с интересом наблюдали за разговором.

– Рид и я собираемся найти Джилл Маккейн и немного на нее надавить. Этот подонок Потрошитель явно играет с нами. Очевидно, он оставил эти подсказки специально, чтобы направить нас к этой женщине. Может быть, она знает его лично? Мы должны установить это надежно, поэтому…

Его прервала внезапно открывшаяся дверь.

– Инспектор Аберлин!

Глишич узнал доктора Филлипса, одного из участников вскрытия. Он стоял в дверях, взволнованный и запыхавшийся, и держался за бок, будто долго бежал.

– Филлипс? – удивился Аберлин. – Где-то пожар?

Пытаясь отдышаться, доктор вытащил что-то из кармана.

– Кто-нибудь, налейте чай доктору, – обратился Аберлин к полицейским и подошел, чтобы забрать из рук Филлипса пакетик, завернутый в обрывок газеты.

– Я нашел это, – доктору наконец удалось прийти в себя, – сразу после того, как детектив Рид покинул морг. Думаю, вам будет чрезвычайно интересно.

– Посмотрим. – Аберлин развернул газету и взглянул на то, что было внутри.

– Я задержался, чтобы поближе рассмотреть порез и зияющую рану на шее убитой женщины, – продолжил Филлипс, его слова прозвучали так, словно он задыхался. – Когда я промыл все внутри спиртом, то заметил, что из порванной трахеи что-то торчит. Я взял пинцет, аккуратно вытащил находку, прополоскал спиртом… и вуаля! Если вам интересно мое мнение, то я думаю, что это кусок ткани от шейного платка или шелкового шарфа, которым убийца заткнул жертве рот, чтобы она не могла позвать на помощь. В конвульсиях от удушья женщина, должно быть, оторвала кусок ткани стиснутыми зубами, а убийца, совершив преступление, вынул у нее изо рта поврежденный кляп.

Рид и остальные с любопытством собрались вокруг доктора и Аберлина, но инспектор резко развернулся, схватил мокрую тряпку, вытер центр доски и взял мел. Глишич разглядывал кусок цветной ткани, испачканный кровью, на ладони Аберлина, пока инспектор быстрыми движениями рисовал все, что видел на улике. Когда он закончил и отошел, на доске остался символ, напоминающий китайский иероглиф: 鴉.

– Эванс! Где Эванс? – Аберлин оглядел комнату и среди полицейских заметил молодого человека, который смущенно смотрел то на доску, то на него. – Эй! Дэвис, верно?

Полицейский рефлекторно выпрямился, поняв, что обращаются к нему.

– Дэвис, найдите мне офицера Эванса!

– Слушаюсь, сэр! – ответил Дэвис и поспешил в коридор.

Аберлин сжал кусок ткани в кулаке.

– Это может быть след, который убийца оставил после себя. И Эванс нам его расшифрует!

– Да. – Рид обратился к Глишичу и Миятовичу. – Если кто и сможет понять написанное на китайском, так это он. Прежде чем переехать в Лондон и устроиться в столичную полицию, Джордж Эванс служил в торговом флоте и много лет плавал между Гонконгом и другими портами Южно-Китайского моря.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в дверях появился рыжеволосый мужчина средних лет в военной форме, раскрасневшийся и запыхавшийся.

– Господин инспектор? – обратился он к Аберлину. – Дэвис сказал, что…

– Верно, верно, я искал тебя, Эванс, нам нужна твоя помощь. – Аберлин подвинулся так, чтобы офицер смог разглядеть символ на доске, перерисованный мелом с шелковой ткани. – Джорджи, возможно, тебе знаком этот символ?

Полицейский уставился на рисунок, нерешительно шагнул вперед и почесал голову.

– Могу предположить, господин инспектор. Этот иероглиф означает «ворона».

– Ворона? – опешил Рид.

– Ворона, – кивнул Эванс. – Но…

Полицейский подошел к доске, взял кусок мела и начал рисовать, потом отступил, чтобы рассмотреть, что получилось. Рядом с символом 鴉 появился еще один – 片. Чедомиль, Глишич, два детектива и другие полицейские уставились на последовательность 鴉片 и перевели взгляд на Эванса, который неловко улыбался перед такой большой заинтересованной аудиторией.

– Эванс… – выдавил Аберлин с угрожающей ноткой в голосе.

– Когда иероглиф стоит один, то означает ворону, но если к нему добавить второй, то он превращается в символ опиумной курильни. Видите ли, «опиум» – не китайское слово, китайцы произносят его «яппиен», а символ вороны используется только для определения произношения. Эх, если бы вы знали, в скольких опиумных притонах я побывал…

Рид и Аберлин его больше не слушали: детективы переглянулись, на их губах растянулись восторженные улыбки. Теперь настала их очередь на глазах у ошеломленных лиц, включая Эванса, выкрикнуть одновременно:

– Медицинский спектакль в «Старой Вороне»!!!

Пока оба с энтузиазмом похлопывали растерянного Эванса по спине и просили остальных вызвать офицеров, чтобы отдать им приказы, Глишич вопросительно посмотрел на Миятовича и тот пояснил:

– Одна из самых известных курилен в Ист-Энде на Пеннифилдс[38], недалеко от Китайской баптистской миссии и Конфуцианского храма. Об этом месте часто пишут в газетах из-за всяких неприятных событий, в последний раз я читал в «Газетт» скандальную историю о члене королевской семьи, который отправился в этот притон, чтобы насладиться особым предложением опиатов.

– Но… о каком «медицинском спектакле» идет речь?

– Уличное представление, которое владелец курильни – некий А Синг – привез из-за океана, из Америки. Там это передвижное шоу, когда мошенники ездят с места на место и продают «чудо-лекарство», или так называемое змеиное масло, богатея за счет наивных людей. Обычно они устраивают спектакль, чтобы собрать потенциальных клиентов, выставляют напоказ уродцев, организуют цирковые представления, фокусы… Синг взял их идею, чтобы улучшить продажи своей продукции – опиума и его производных, таких как лауданум[39]. Он сохранил элемент развлечения, но проводит его в одном и том же месте перед входом в свою курильню. Представление состоит из китайских танцев и трюков, экзотичных и привлекательных для местной публики. Он показывает всем, насколько его змеиное масло чудотворно. Любой, кто страдает от болей, ревматизма, подагры, может убедиться, что лауданум помогает, хотя бы временно.

– А… – пробормотал Глишич.

– Что? – спросил дипломат.

– Этого человека зовут… А?

Миятович пожал плечами.

– Достаточно распространенное имя у китайцев. Его курильня существует давно. Возможно, изначально она создавалась для соотечественников Синга, но их в Лондоне мало. Согласно последней переписи – немногим более пятисот, что не идет ни в какое сравнение с десятками и десятками тысяч в Сан-Франциско и других городах Америки. Бизнес Синга выживает в основном благодаря местным потребителям опиума.

Миятович собирался сказать что-то еще о местном китайском населении, когда к ним подошел взволнованный Рид и положил руки им на плечи.

– Джентльмены, – глаза его сияли, – мы отправляемся на обыск. Хотите к нам присоединиться?

А Синг – невысокий седой мужчина в традиционном китайском чаншане сизого цвета – взволнованно взмахнул руками и поспешил к группе полицейских во главе с Аберлином, Ридом, Глишичем и Миятовичем. «Медицинское представление» проводилось на небольшой мощеной дорожке перед въездом в «Старую Ворону». Толпа зевак смотрела за выступлением жонглера, чьи невероятные и искусные движения комментировал зазывала – точно не китаец, судя по акценту и внешности. Сцену украшали лампы, горели красные фонари – хотя до сумерек было еще далеко. Развевались разноцветные полоски бумаги с каллиграфическими надписями, ромбами, украшенными символами фу[40], перевернутыми на удачу, а яркие тканевые драконы ждали момента, когда помощники Синга поведут публику в танец.

Несмотря на то, что представление продолжалось как ни в чем не бывало, зазывала произносил свою речь, а продавцы предлагали толпе дешевые пряные рисовые пельмени, зрители засуетились, заметив людей в черной униформе.

– Нет! Нет! Нет полиция! Плохо для бизнеса! Плохо для бизнеса!

Аберлин с улыбкой посмотрел на изумленного владельца курильни и на мгновение насладился его негодованием.

– Я ничего не сделал! Ничего не нарушил! Нет полиция!

Аберлин вытянул ладонь, чтобы успокоить китайца.

– Мистер Синг, не расстраивайтесь без необходимости. Мы просто зайдем в «Старую Ворону» и осмотримся.

Китаец нахмурился.

– Ни в коем случае. Я знаю свои права. Я знаю комиссара Уоррена!

Улыбка исчезла с лица Аберлина. На мгновение он холодно посмотрел Сингу в глаза и жестом показал, чтобы тот отошел в сторону.

– Вы слышали о новом убийстве в Уайтчепеле, Синг? – тихо спросил он.

Китаец расширил глаза, нервно огляделся и кивнул.

– Ага. Слышали. Хорошо. И вы узнаете вот это? – Детектив достал из кармана шелковую ткань с иероглифом вороны.

– Узнаю, да. Это кусок платка. Мы даем такие посетителям курильни, чтобы они пользовались ими, пока внутри, и забирали с собой в качестве сувенира. Хорошо для бизнеса, хорошо для бизнеса!

– А знаете ли вы, где мы это нашли?

Синг непонимающе посмотрел в лицо Аберлина и сглотнул, когда догадался.

– Нет. Нет…

– Вот как мы поступим, Синг. Мы войдем в «Старую Ворону»: вы, я и мои спутники. Вы расскажете мне о клиентах, которые пришли сегодня ранним утром или чуть позже, и пришли не в первый раз, а значит, могли получить эту салфетку раньше. Нас интересует тот, кто вел себя подозрительно. Если вспомните такого, то опишите нам, и скажите, есть ли он среди тех, кто сейчас находится в вашем лабиринте для бедных, заблудших любителей маковых цветов. Я прикажу своим людям незаметно рассредоточиться вокруг здания и не мешать медицинскому представлению, пока мы не закончим наши дела внутри. Договорились?

Китаец покачал головой.

– Мои клиенты – в основном местные китайские моряки, которые сейчас не в плавании! Но были и другие – знаменитые джентльмены. Какие славные господа! У меня до сих пор есть подписанная книга Диккенса! И Конан Дойл приходил! Тот самый, который несколько лет назад опубликовал историю о Холмсе, таком же сыщике, как вы! У меня есть его книга…

– Оставьте Диккенса в покое, Синг, этот Дойл меня может заинтересовать, только если появился здесь сегодня утром весь в крови.

Синг побледнел.

– Нет, Дойла давно не было…

Детектив терял терпение.

– Послушайте, меня не волнует, что вы знаете комиссара Уоррена. Существует закон о фармацевтике, с которым вы, несомненно, знакомы, и вы уже больше двадцати лет уклоняетесь от его положений, губительных для вашего бизнеса, поэтому я в один миг могу закрыть ваше опиумное гнездо и оставить вас без дохода.

На лице Синга проявилась мольба.

– Не надо, господин инспектор, не надо… Я обычный человек, умею хорошо смешивать опиум, и у меня хороший нюх. Нет необходимости этого делать.

– Тогда, возможно, вы вспомните посетителей, которые могли бы подходить по описанию на того, кого мы ищем?

Китаец тяжело сглотнул и кивнул.

– Есть один… Хотя нет, нет, невозможно, этот знатный господин всегда щедрый. Должно быть, это ужасная ошибка.

Аберлин холодно улыбнулся.

– Что ж, позвольте нам в этом убедиться самим, мистер Синг. Где нам его найти?

В здание вошли шестеро: Аберлин и Рид, Глишич и Миятович, офицер Дэвис и констебль Эванс, чье знание китайских иероглифов привело их сюда. Вестибюль двухэтажного здания напомнил зал ожидания: возле стойки из лакированного вишневого дерева стояли два кресла, а между ними – большая фарфоровая напольная ваза с декоративным бамбуком. Двойные двери открывали вход в саму курильню. Лестница в правом углу спускалась на уровень ниже улицы, лестница по диагонали от них вела на второй этаж. Две пожилые китаянки в желтой одежде вскочили с кресел словно ошпаренные, увидев среди новых гостей полицейских в форме, но Синг успокоил их взмахом руки и жестом приказал сесть обратно.

– Для тех, кто побогаче, – прямо. – Синг указал на дверь и повернулся к лестнице в подвал. – Для тех, у кого денег мало, – вниз.

– Человек, которого мы ищем, полагаю, на первом этаже?

Китаец кивнул Риду, подошел к стойке, порылся в бумагах и нашел документ с нацарапанными на нем символами.

– Ложа тридцать два.

– И где ее искать? – Рид потерял терпение.

– Пройдете до конца через проход, потом свернете направо. Нижнее спальное место.

Прежде чем подойти к двери, Аберлин оглянулся на владельца «Старой Вороны».

– Отсюда есть другой выход? Наши люди окружили здание, но я хочу знать.

Синг покачал головой.

– Наверху офис и моя квартира. Оттуда есть пожарная лестница.

– Хорошо. – Рид посмотрел на Глишича и Миятовича. – Джентльмены, держитесь на всякий случай позади нас.

Они кивнули и последовали за детективами и офицерами в опиумный притон.

В комнате было темно из-за плотных штор на окнах. По всей длине между рядами двухъярусных кроватей тянулся проход, достаточно широкий, чтобы рядом могли пройти два человека. Каждую кровать закрывала тонкая прозрачная занавеска, внутри в разных позах лежали тела – кое-где даже два – рядом с горелками для нагрева длинных труб, по которым опиум выпускал свои смертоносные пары. Единственный свет исходил от маленьких ламп и ароматических свечей, которые располагались в узких стеклянных цилиндрах, чтобы уменьшить опасность возгорания, если какой-нибудь посетитель, погруженный в видения, случайно опрокинет подсвечник. Так он не подожжет покрывало с восточными мотивами на кровати под собой.

Воздух был душным, аромат свечей не мог полностью заглушить более тяжелые запахи: пота, грязи, мочи. Глишича передернуло. Ему казалось, что он вошел в чистилище для заблудших душ: если здесь в комнате для богатых клиентов воздух такой, то сложно представить, что происходит внизу, в зале для бедняков.

Аберлин на мгновение оглянулся, прижал палец к губам, но в его просьбе не было необходимости, поскольку Глишич с Миятовичем потеряли дар речи.

Группа медленно и осторожно двинулась к противоположной стене комнаты, которая, прежде чем попасть в руки Синга, служила, видимо, чем-то вроде склада. Когда они проходили мимо лож, сквозь тонкую завесу слышали людей в разных стадиях опьянения: раздавались стоны, испуганные всхлипы, пугающее саркастическое хихиканье, которое длилось несколько секунд и затем исчезало так же внезапно, как и появлялось. Писатель почувствовал тяжесть в ногах. Рид и Аберлин пропустили вперед полицейских и отправились следом, приближаясь к последним койкам. Глишич оглянулся и заметил, что Миятович ухватился за одну из верхних кроватей, с которой свисала нога в полосатом хлопковом носке. Судя по всему, даже невозмутимый Миятович оказался не готов к такому зрелищу.

Констебли дошли до конца прохода, Дэвис резко отдернул занавес у тускло освещенной ложи и остолбенел, а из темного закутка прорвался страшный крик.

Молодой человек в черной форме отшатнулся, закрыл лицо руками, отскочил от стоявшего рядом Эванса и рухнул на койку напротив, опрокинув свечу в защитном цилиндре и опиумную горелку. Звон стекла, испуганный крик потревоженного любителя опиума, на которого упал Дэвис, и безумные рыдания самого констебля слились в одно целое, к ним присоединился крик и других посетителей курильни Синга, вырванных из эйфории или летаргии, в которой они пребывали. Они завопили, будто грешники, оказавшиеся в аду. Пламя взметнулось по льняным занавескам вокруг кровати, а игривый красный свет усилил дьявольское впечатление от необычной сцены возле ложи номер тридцать два.

Аберлин опустился на колени возле кровати, где Дэвис корчился от боли, и схватил декоративную занавеску, чтобы сбросить ткань и потушить пламя на полу. В это же время перепуганный клиент Синга попытался скинуть с себя молодого констебля, тот в свою очередь ухватился за плечи Аберлина, желая выбраться в проход.

Рид рванул к Эвансу, который вступил в схватку с мужчиной: тот почти вывел констебля из строя.

Глишичу показалось, что его действиями начал руководить кто-то другой: ему уж точно не пришло бы в голову расстегнуть пальто, высвободить кобуру, вытащить из нее обрез, выстрелить обоими стволами в потолок, выбросить пустые патроны и хладнокровно перезарядить оружие. Выстрелы оказались оглушительными и разбудили бы даже мертвых, которые наверняка могли быть на койках Синга.

Кто-то крикнул по-английски:

– Лежать! Всем лежать!

Только спустя мгновение Глишич понял, что это прогремел его голос. Оглядевшись, он заметил, что Миятович поспешил к выходу, а за ним, спотыкаясь, последовали люди, проснувшиеся от опиумных снов. Глишич переключил внимание на то, что происходило перед ним.

Аберлин пытался подавить пламя в левом углу комнаты. Дэвис стонал на койке, но не пытался встать. Рид замер, увидев судорожные подергивания Эванса. Раздался отвратительный звук рвущейся плоти, рыжеволосый полицейский потерял сознание и отлетел к стене, будто его отправил туда великан. Эванс рухнул на пол и безвольно перекатился на бок.

Темный человеческий силуэт сорвался с нижнего яруса и ринулся к детективу Риду. В свете угасающего огня сверкнул металл, Рид рефлекторно взмахнул рукой и поймал нападавшего за запястье. На противоположной кровати Аберлин наконец погасил пламя, дотянулся до плотной шторы на окне и отодвинул ее в сторону. Послеобеденное мартовское солнце проникло в комнату и осветило лицо человека, который пытался убить Рида.

Глишич почувствовал странное искажение пространства – как будто проход между кроватями на полу перед ним превратился в железнодорожный туннель. И там, в конце туннеля, Эдмунда Рида держала в смертельных объятиях знакомая человеческая фигура – морщинистое лицо с бородкой, длинным крючковатым носом и острыми зубами в разинутом рту.

Это был нападавший из «Националя». Вместо руки, которую Глишич повредил пулей в Белграде, у него оказался металлический протез – искусственная рука с пальцами в виде заостренных лезвий. Лезвия вращались, как сверла, пытались вырваться из хватки Рида и достичь лба детектива. Они блестели, как нержавеющая сталь, и разбрызгивали тяжелые красные капли: кровь Дэвиса или Эванса. Либо обоих несчастных полицейских.

Ощущение, что кто-то другой контролирует тело, стало сильнее. Волосы встали дыбом от нахлынувшего ледяного страха, но писатель все же шагнул вперед, и нападавший перевел на него взгляд. На мгновение Глишич вспомнил сцену из поезда, когда посмотрел смерти в глаза, прежде чем его спас выстрел Стокера.

– Эдмунд! Пригнись! – прогремел Глишич.

Рид задыхался от борьбы и терял силы, но когда посмотрел через плечо на Глишича и увидел «паркер» в его руках, все понял. Он напрягся, яростно толкнул руку со смертоносными металлическими пальцами вверх и отскочил в сторону.

Убийца перевел налитые кровью глаза на Глишича и удивленно распахнул их. Он узнал его. Во взгляде появилась новая решимость, он переступил через Рида, будто совсем забыл о нем. Когда он занес демонический кулак, чтобы ударить писателя по лицу, Глишич поднял пистолет и выстрелил из одного ствола в плечо нападавшего. Рука убийцы обмякла и повисла на нескольких полосках кожи, мышц и вен, но неумолимый противник, казалось, даже не заметил ужасной раны. Здоровой рукой он полез в карман пиджака и вытащил небольшой револьвер.

Глишич ткнул «паркером» под челюсть нападавшего и выстрелил из другого ствола. Голова противника взорвалась, осыпая Аберлина, Рида, труп Эванса и форменные штаны Дэвиса кровью, костным мозгом и осколками черепа.

Обезглавленное тело рухнуло на пол в лужу крови офицера, и Рид рефлекторно отшатнулся, опираясь на локти и пятки.

– Я тоже не люблю незавершенных дел. – Глишич зарядил новые патроны в «паркер» и убрал его в кобуру. Ему все еще казалось, что это действовал и говорил не он.

Констебль Дэвис потерял глаз и был в шоке, но выжил. К сожалению, его старший коллега Эванс погиб на месте в «Старой Вороне». Искусственная рука убийцы разорвала его от грудины до паха, вывалив наружу кишки. У бедняги осталась жена и семеро детей. Аберлин пообещал, что столичная полиция о них позаботится.

– Мы заботимся о своих, – были его слова.

Они находились в полицейском участке в Уайтчепеле, где на доске все еще были нарисованы символы. Глишич пытался избавиться от дрожи горячим чаем, а Миятович тихо разговаривал с Ридом.

Аберлин сел на стул рядом с ним.

– К сожалению, нам будет сложно установить личность мужчины из курильни. Ваше… радикальное вмешательство… практически лишило его головы. Все, что осталось, это изуродованный труп и одежда человека, убившего Эванса. Кроме кошелька с большим количеством денег и нескольких безделушек, которые можно найти в карманах любого богатого джентльмена, нам не за что зацепиться.

Писатель поднял голову и посмотрел в большие голубые глаза инспектора.

– Вы ошибаетесь, Фредерик. Есть кое-что.

– Что вы имеете в виду, Глишич?

– То адское устройство, которым злодей заменил потерянную в Белграде руку. Есть ли у вас на примете опытный механик или изобретатель в Лондоне, который мог бы построить что-то подобное за короткое время? Дней за семь… Убийца мог послать телеграмму и заказать такой протез, чтобы к его приезду он был готов.

Аберлин взглянул на писателя с одобрением, но сначала на его лице промелькнула тень разочарования или легкого негодования, что он сам упустил это из виду.

– Да, вы абсолютно правы. Я знаю мастерскую, которая делает такие вещи, так что мы сможем съездить туда уже завтра. Я прикажу офицерам снять с трупа этот предмет и принести сюда.

– Возможно, так мы установим, кто был виновником новых убийств, хотя не узнаем, почему он пытался выставить их похожими на Потрошителя, – устало кивнул Глишич. – А что насчет миссис Маккейн?

– Мы продолжим эту линию расследования, – ответил Аберлин, – но осторожно. Мы все еще хотим знать, кто настоящий Потрошитель.

– А в отношении господина Глишича начнется расследование? – спросил Миятович Рида, посмотрев на двоих полицейских.

– Нет, никаких мер против него не будет, – сказал Рид. – Очевидно, это была самооборона. Я обязан вам жизнью, Глишич. Мы все вам ею обязаны.

– Не только поэтому, – отметил Аберлин. – Вы человек, который убил Потрошителя и освободил целую страну от страха и неуверенности. По моему мнению, королева должна вручить вам медаль.

– Что? – Глишич опешил. – О чем вы, Аберлин?

– О статье, которую завтра опубликуют в «Пэлл Мэлл Газетт», – и я особенно рад, что этому мерзавцу Бесту нечего будет написать для «Стар». Комиссар Уоррен дал интервью одному из журналистов Стеда[41] и заявил, что после последнего убийства Скотленд-Ярд нашел преступника, который, к сожалению, погиб при аресте.

– Но ведь это не имеет ничего общего с правдой! – возмутился Глишич.

– Возможно, – пожал плечами Аберлин, – но это именно то, что сейчас нужно Британии. В политическом отношении ничего лучшего не могло произойти. Ласку и другим оппозиционным революционерам теперь придется искать другие предлоги для захвата власти.

– Фредерик… Эдмунд… – Глишич посмотрел на Миятовича. – Чедомиль, разве вы не понимаете?

– Что именно, Глишич? – Рид нахмурился.

Писатель вздохнул.

– Вы знаете, что я нахожусь в Англии не только ради того, чтобы помочь Скотленд-Ярду найти и поймать Джека Потрошителя. Я здесь по делу сербской династии, делу, которое касается и британской королевской семьи, – это все, что мне разрешено о нем рассказать.

Детективы посмотрели на него с новым интересом, а Миятович закатил глаза и уставился в пол.

– Человек, которого ваш комиссар объявил Потрошителем, напал на меня в Белграде как раз перед моей поездкой в Лондон, и я предполагаю, что он организовал нападение на «Восточный экспресс», а это значит, что он приехал в Лондон не раньше, чем сюда прибыл я. Да, он определенно убил ту бедную женщину прошлой ночью и мог совершить два предыдущих убийства, до того как приехал в Сербию, чтобы свести со мной счеты. Но все доказательства предыдущих убийств Потрошителя однозначно указывают на то, что это не тот Джек Потрошитель, который вызвал столько паники прошлым летом. Вы сами только что сказали, что понимаете это.

Аберлин задумчиво почесал нос и посмотрел Глишичу в глаза.

– Может быть и так, Глишич, но могу вас уверить, что такого рода заявление комиссара на публике в нынешнее время выгодно как для стабильности правительства, так и для мира и порядка в стране.

– Есть еще две вещи, которые стоит иметь в виду, Фредерик, – сказал Глишич. – Первое – это вывод, к которому я пришел сегодня. За новыми убийствами, имитирующими почерк Потрошителя, и моей непростой задачей, которая касается и британской, и сербской короны, стоит один и тот же человек – может быть, даже группа людей. Убийца же из «Старой Вороны» был одиночкой или всего лишь исполнителем.

И второе, господа. Какой, по-вашему, будет реакция настоящего Потрошителя, когда завтра он прочтет в «Газетт» о своей смерти?