В первые я увидел Джен, когда работал в новом застекленном вестибюле: я думал, как бы мне решить проблемы усыновления некоторых моих «трудных» котов. Все варианты, приходившие мне в голову, не были идеальным решением вопроса. Я думал, если мы дадим им некоторую неприкосновенность, а потом заберем ее… вернем их в нормальное состояние… Я писал на подвешенном на стекло блокноте из плотной бумаги. В общем, снаружи я увидел женщину, она вошла в дверь, спросила о чем-то на ресепшене и направилась в зону усыновления.

«Какая она красивая!» – думал я. «Нет! Она горячая!» – исправил себя я. Примерно год прошел с тех пор как я расстался с последней своей сумасшедшей подружкой. Я быстро спустился за ней, поскольку решил, что пора уже восстанавливать связи с миром людей, иначе мое либидо окончательно меня покинет. Я поймал её, когда она уже выходила из зоны усыновления.

– Не хотите ли взять домой одного из моих друзей?

(У меня нет готовых фраз для пикапа.)

– Я не готова пока. Мой кот умер, а сюда я хожу, чтобы побыть среди кошек, почувствовать кошачью энергетику.

Я быстренько переключил тон, и начал говорить как психолог. Почему-то я чувствую себя довольно комфортно, когда заводится разговор о только что умерших животных. Помогая людям адаптироваться к новой жизни, я чувствовал себя героем. Она рассказала, что случайно устроила пожар в квартире. Свечи подожгли дом. Дом горел, превратился в один огромный пылающий факел. Она увидела, что один из ее котов сидит испуганный под огромной кроватью, прижавшись к стене. Достать руками его не получилось, а подвинуть кровать было невозможно. Огонь разгорался сильнее, и она решила что, его уже не спасти, схватила другого кота и вылетела из горящего здания.

Пока она говорила, я не переставал повторять себе: «Боже, да это трагедия, Гэлакси, это трагедия! А ну-ка выключай свое либидо, ради Бога, иначе она увидит, с каким вожделением ты смотришь на нее!»

А еще я думал, что она великолепна и страдает. Это делало ее еще привлекательнее в моих глазах. Но надо было срочно возвращаться к реальности.

Я не приглашал женщин на свидания. Единственное, что я делал, чтобы привлечь их внимание в баре или ресторане, так это смотрел на них соблазняюще, надеясь, что они расценят мой взгляд как приглашение. Ну, или на худой конец, я взбудоражу им воображение. А дальше я наделся, что они достаточно уверены в себе и раскрепощены, так что сразу примут мое «приглашение» и решат познакомиться со мной. Но этого никогда не происходило. А когда я видел, что многие парни, тоже пытающиеся наладить контакт с красавицами, сначала не получают ничего, а потом проходят мимо, размахивая салфеткой с номером телефона, как захваченным знаменем, я не понимал, как это возможно. Я размышлял: «Мне сейчас обидно или нет? И если это игра, то мне надо досидеть до конца?»

К счастью, актером я был всегда. Для меня было естественно постоянно влюбляться. И слова: «А не хочешь ли ты выпить чашечку кофе» – как по мановению палочки вырывались из моего рта. Я уверен, Джен чувствовала то же самое: горе, влечение, стыд. В тот момент было довольно трудно выяснять, можно ли с ней разговаривать. Но в итоге я получил четкую инструкцию и решил не рисковать.

Мы встретились в октябре, и на Хэллоуин я пришел к ней домой. Там мы ждали и ждали, и ждали, и ждали, когда же ее подруга, опаздывавшая на тусовку в соседнем доме, уйдет. Но ей все-таки пришлось. Как только дверь закрылась, нас с Джен буквально бросило друг к другу. Я буквально сгреб ее в охапку. Места нежности в этот момент там не было. Следующие несколько часов мы были взрывающимся вулканом, а эмоции были так сильны, что я мог бы сравнить их с фонтаном, выбрасывающим мощные струи воды.

Тогда я не слушал ни свою интуицию, ни друзей, которые твердили, что новая девушка «резкая, и не в очень хорошем смысле». Но хуже всего, что я не слышал своих животных. Ни Бенни, ни Велюрии Джен вообще не нравилась. Она была явной кошатницей, она хватала их и крепко зажимала. Вообще-то мне не нравилось, как она с ними обращается, и я видел, что бомба скоро взорвется.

– Как здорово, что они так сильно любят меня! – сказал она после того, как Велюрия выпрыгнула из ее рук, будто ее током ударило.

– Дай, мамочка тебя поцелует, – потянулась она губами к голове Бенни. Клянусь, он отстранился, пытаясь избежать объятий – примерно так же поступила кошка Пенелопа в одном из диснеевских мультфильмов, чтобы избежать отвратительных объятий кота Пепе ле Пью. Бенни сбежал, остановился поодаль и так на меня посмотрел, что снова напомнил мне Бена Вайсера, недовольного и недоумевающего. Если бы мой друг в тот момент был рядом, он бы в своей довольно эксцентричной манере (впрочем, выглядел он тоже очень необычно: любил надевать бордовый шелковый шарф и курить длинные сигареты, делал это на сугубо европейский лад) покачал головой и сказал: «Становится интересно…»

И пока я продолжал встречаться с Джен, Бенни показывал недовольство все явнее. Например, его укусы всегда были милыми и невинными. «О, он просто общается!» – сказал я мягко. Но потом это «милое и невинное» испарилось, и он начал кусать до крови. Когда он был перевозбужден, тело его было перенапряжено, и чтобы как-то справиться с этим напряжением, он начинал кусаться. Так он себя вел иногда даже с теми людьми, которых он любил и уважал. В случае с Джен, которую он ненавидел, эти укусы были страшнее.

Совет (не касается кошек)

Когда вы смотрите на свою подружку, она вам напоминает скунса, пересмотрите ваши отношения.

Однажды вечером к нам пришла Джен, и мы с ней серьезно поругались, а Бенни этот факт разволновал. Первый признак того, что произойдет нечто плохое, я заметил, когда мы все трое сидели на диване. Бенни устроился на диванной подушке прямо над нашими головами. Я уже давно изучил своего кота и знал, что такая его позиция не предвещает ничего хорошего. И вообще, подобное поведение характерно для кошек и котов, которым нравится доминировать. Он занял классическое наступательное положение: с опущенной головой и выгнутой спиной кот медленно направлялся к другой части дивана. Джен посмотрела на него, они зацепились взглядами. Я понимал, что происходит, но остановить Джен не успел. Она решила растопить лед. В тот же самый момент, как я пытался сказать ей: «Эй, эй, остановись!», она начала спрашивать: «Что случилось, дружок?». Но каждый из нас не успел договорить свои три слова, как кот ударил три раза ее лапой по лицу, снес с носа очки и укусил «врага» за голову. Хр-ар-мр-хр-хр. Все за долю секунды. А Джен было очень больно, не физически (конечно, физическую боль она почувствовала: обычно зубы кусающего чувствуются кожей кусаемого), а морально: оказалось, что Бенни воспринимает ее как врага и совсем не любит. Пример деструктивной динамики. Это явление я все чаще наблюдал в семьях клиентов, мне приходилось очень стараться, чтобы объяснить его, иначе отношения разрушались – окончательно и бесповоротно. Но это не касалось Джен: в нашем случае Бенни среагировал не на нее, а на напряжение, которое было в комнате. Кот не смог совладать с собой и начал кусаться.

Проекция на кошек № 101

Не думайте за кота!

Когда вы расстроены, ни в коем случае не пытайтесь даже предполагать, о чем сейчас думает ваш кот. Проекция – это защитный механизм психики, когда свои негативные ощущения мы неосознанно переносим на других. И чем сильнее мы злимся на кошку, тем больше мы обвиняем ее, утверждая, что она поступила так, потому что ненавидит вас.

Абстрагируйтесь и наблюдайте

Вместо того, чтобы обвинять и страдать, посмотрите на плохое поведение животного, как на возможность понять схему. Запишите все: чем больше деталей зафиксируете, тем лучше. В течение недели внимательно наблюдайте и соотносите информацию с вашими записями – так вы поймете мотивы поведения питомца.

Затраченная энергия – нашедшая выход энергия

Успокоить перевозбужденного кота – бессмысленное и неблагодарное занятие. Но можно попробовать направить кошачью энергию на какие-либо физические действия – например, поиграть с ним с лазерной указкой.

Вот список нескольких возможных источников кошачьего перевозбуждения, за которыми вам нужно следить:

• вызванное нежностью и лаской

• вследствие активных игр

• связанное с окружающей обстановкой

• связанное с энергетической и эмоциональной обстановкой.

После этого я дал себе немного времени, обособился от ситуации, и понял, что мне нужно учиться чувствовать, когда Бенни перевозбужден. И как только я это сделаю, то смогу вовремя снимать молоко с огня, и оно не убежит.

Я начал тренировать и его, и себя. Он учил меня понимать его, подводные камни его натуры, а я должен был освоить самую трудную для меня науку – научиться слушать. Также я пересмотрел свои взгляды на природу перевозбуждения. Это состояние накатывало не как побочный эффект излишней нежности к нему – вы бы назвали это «взбудоражить питомца». Часто свою роль играло и пространство: люди у меня в доме, стук дождя по крыше или просто человек, чья энергетика была абсолютно чужой. Если обстановка была ненормальная, он чувствовал это кожей, как будто бы кто-то кричал ему в лицо или шлепал его. И чем тщательнее я изучал его натуру и чувствительность, чтобы уметь предотвращать его взрывы и неконтролируемую агрессию, тем очевиднее для меня становилось то, что Бенни перед атаками обычно мне показывал, что он раздражен или расстроен, только я не всегда его слышал. Мяукал Бенни только когда был раздражен или выказывал недовольство и отвращение. Он произносил всего один звук, но осипшим голосом. Представьте себе: что-то вас разозлило и испугало одновременно или нужно спросонья ответить на телефонный звонок эдак часа в 4 утра, вы покашливаете, чтобы прочистить горло и отвечаете таким немного подсевшим голосом. Так же звучал и Бенни. Он как будто бы практиковал свои вокальные данные или просто широко открывал рот, или делал и то и другое одновременно – в такие моменты я понимал, что случится дальше. И как только я видел, что он открывает рот, то сразу же обращал его внимание на себя словом «неа», и он рот закрывал. А я его хвалил. Вот уж теперь я не позволял коту расслабиться. Приближение к человеку или его руке с открытым ртом перестало быть решением проблемы. Добиться этого я смог не сразу, но изо дня в день я настойчиво и последовательно его тренировал. Все получилось.

Сказать что?

У котов есть несколько голосовых сигналов, характерных звуков.

Вот некоторые из них.

Мяуканье – это один из редких звуков, которые они используют, чтобы общаться с нами. Так они как бы идут нам на встречу. Став взрослыми, коты и кошки мяукают только для людей, но не друг для друга. Например, в случае с методом медленного моргания и концепции «Я люблю тебя, кот». Они мяукают, чтобы показать нам свое расположение.

Мурлыканьем коты обычно показывают, что они счастливы. Но часто они используют этот звук, чтобы сообщить, что им плохо или они больны. «Мурр-р» – это вибрация голосовых связок на частоте 25—150 Гц. Считается, что такая частота способна исцелять и помогает сращению костей.

Если вы слышите, что кошка рычит или шипит, скорее всего, она чувствует какую-то угрозу и так защищается.

Если слышите, что кошка попискивает, когда смотрит за птицами, это значит, что она гипнотизирует добычу.

Бенни, конечно, не пытался извести Джен, но опасался, что она может принести в мою жизнь что-то не то. Примерно через неделю после того как мы встретились, я торчал у нее на балконе и ловил кайф при помощи моих давних друзей: стакана и трубки (курительной). Когда я повернулся и посмотрел в квартиру, то увидел, что она ждет меня за стеклянной дверью.

– Слушай, я наркоманка и алкоголик в завязке.

Я подумал: «Черт, вот оно что!»

– Уже пятнадцать лет я ничего не пью и не принимаю. Но если ты увлекаешься, то я хочу сказать тебе о двух вещах. Первое – мне не важно, употребляешь ли ты, но, пожалуйста, не делай этого рядом со мной.

«Так, дальше…» Я продолжал свой внутренний диалог.

– Второе – сходи со мной на встречу, просто посмотри, как я живу.

На миг я подумал, что мой внутренний диалог стал внешним. Я вздохнул и взглянул в небо. Я должен был увидеть, что она в завязке, но я не увидел… И я подумал, что если не схожу с ней, то спать она со мной больше не будет. А я не хотел, чтобы это произошло.

На встрече в пятницубыли сотни людей. Этого количества было достаточно, чтобы я чувствовал себя довольно неплохо, потому что можно было затеряться в толпе. И да, я накурился. Джен сказала мне, что на этой встрече люди будут рассказывать о себе, потому что так эффективно бороться с зависимостями. Также она сказала, что никто не будет меня заставлять рассказывать о себе, мне не нужно вставать и говорить: «Всем привет, меня зовут Джексон Гэлакси, я наркоман». Я мог просто слушать выступления этих автоматов, которые как один твердили (прямо как стэпфордские жены из одноименной книги), что их никчемные жизни были спасены самим Богом, и теперь они свободны от зависимостей, и еще наговорили кучу всего непонятного, что помогало им лучше себя чувствовать. А потом я мог спокойно пойти с Джен домой, исполнить свой «супружеский» долг (в моем случае долг бойфренда), заняться сексом с красивой женщиной с той страстью и силой, с которой раскидывают мебель в голливудских блокбастерах.

Докладчиком в этот вечер был Дмитрий, адвокат в дорогущем костюме – его стоимостью я бы смог оплачивать аренду в течение трех месяцев. Говорил он невероятно быстро. И хотя, возможно, ходил он в этом костюме лет четырнадцать, обедал два раза в день, занимался в зале и трудился в суде, выглядел он чертовски хорошо. Он глубоко вздохнул. Глотнул воды, облокотился о трибуну локтями, улыбнулся и опять вздохнул с подтекстом «ох уж эта долбаная неделя». Снова выпрямился. Поправил и так идеально завязанный галстук. И, наконец, начал: «Я Дмитрий, я наркоман и алкоголик». И сказал он это с такой гордостью, как будто на него светил луч прожектора на сцене Гранд-ол-Опри,[23] а он в это время говорил: «Привет, Я Джонни Кэш». В тот момент я за секунду вынес приговор: Джонни Кэш был наркоманом. Фактически, Джонни, Рэй Чарльз, Майлс Дэвис, Стиви Рэй Вон… у каждого романтика с тонкой и чувствующей душой была своя история выживания. И не только выживания. Они были художниками, которые продолжали творить и создавать шедевры даже после отказа от сотрудничества со своей главной музой – бутылкой или наркотой. Все эти мысли пролетели у меня в голове за секунду, пока он собирался сказать первое слово. В этот момент я должен был понять, что он собирается говорить вечность.

Дмитрий говорил битый час, но мне хватило и пяти минут, чтобы узнать себя, когда он вещал о своих попытках лечиться обычной жизнью. «Моя жена подала на развод за два дня до Рождества, я сказал себе тогда, как бы меня это ни беспокоило, я еврей, мне оставалось либо сидеть и грозить Богу кулаком, либо попасть в какую-нибудь передрягу, которая встряхнет меня хорошенько. Такой же метод встряски, который я использую в работе». Он заразительно рассмеялся, его поддержали таким же смехом сотни трезвенников. Он продолжил: «Я знал, что мне нужно подписать эти бумаги, но я не мог, не хотел. Это был последний камень моей воли. В Рождество, в восемь утра дети были где-то с ней, она даже не удосужилась сказать, куда они пошли. Бедные мои дети, встречают Рождество где-нибудь в отеле без своего любимого папочки, потому что эта сучка должна была отстоять службу. Я был так пьян, что орал это вслух, попивая Курвуазье[24] прямо из бутылки. Периодически я останавливался и проклинал свое невезение, прямо свирепствовал тогда». В помещении было очень душно. Сотни людей, находившиеся в зале, уже знали его историю наизусть и сочувствовали главному герою этого фильма, словно его боль, гордыня, падение в бездну – явления исключительные. «Она позвонила, это был последний акт милосердия, она хотела, чтобы мальчики пожелали счастливого Рождества своему папочке, уехавшему в командировку. Не помню, что я там говорил, но ожоги на губах раздулись, я говорил очень невнятно, казалось, что я пьян больше, чем был на самом деле. Ну, она и сказала мне, как отрезала: «Я больше не хочу знать тебя. Никогда, Дмитрий. Ты способен это понять?»

Неожиданно я понял, что плачу. Нет, мне не хотелось, выслушав его грустную историю, встать и сказать: «Я наркоман и я впустил великую силу в свою жизнь, которая вернула меня в сознание!». Наоборот, я стал извиваться так, будто пытался выбраться из смирительной рубашки. Я повернулся к Джен и отругал чертовы стулья. Но суть была до смешного проста: его жизнь отличалась от моей, проблемы у нас были совершенно разные, он не был похож на меня, я на него. Да и вообще я никогда особым почитателем Бога не был, лбом об алтарь не бился. Это не я. Я знаю, кто я. И Дмитрий не тот, кто есть я, он не тот, не тот, не тот. Я был Гудини с тем каменным шаром, с которым он нырнул в Темзу и через несколько минут выплыл. Я, черт возьми, старался не поддаться этой энергетике, да так сильно, что слезы высохли, потому что вся жидкость ушла в пот.

Мы слушали его и видели историю избалованного ребенка: сначала у него было все богатство, успех, профессионализм, сила, дети, любящая жена и орава не менее любящих любовниц, а потом он моментально опустился на дно: опозорен, заключен под стражу, оставлен без гроша в кармане. Мы все были в подобном положении – трезвые, пьяные, под кайфом или новички, или как я, недослушатель, как назвал Дмитрий парня, который плюхнулся очень громко на дурацкий металлический стул. Обучение смирению. Служение. Жить, не задумываясь о своих нуждах. Разрыв между нами перестал существовать, я почувствовал, как что-то неприятное скользит внутри. Мне стало не по себе, а потом неожиданно больно и я осел в кресле, судорожно вбирая в себя воздух, будто до этого задержал дыхание минут на двадцать. И я подумал.

Черт возьми!

Странное чувство, как будто ты молишься и рожаешь одновременно.

Черт возьми!

Внезапно я понял, что я и где, я почувствовал, как все мое существо сжимается, и я превращаюсь в идиота, униженного тупицу, сидящего на неудобном металлическом стуле. Я пытаюсь найти способ, чтобы сбежать отсюда. Но я в ловушке, повсюду ноги, и выбраться, не наступив на одну из тридцати пар, не удастся.

И я знал, что даже несмотря на все самомнение и гордыню, я знал, что я – Дмитрий в то Рождество. Мы, очевидно, разные, но его история обращена к каждому сидящему в этой комнате. Все мы похожи, бездомные, или такие как я, пускающие пыль в глаза своим друзьям – целые семьи, коллеги и все остальные.

В конце своей речи он попросил встать всех новичков. Мне не нужно было, ведь я же пришел не как новичок. Я былпосетителем.И как будто бы он прочитал мои мысли и сказал: «Если в зале есть те, кто, увидел себя в этом рассказе, но не считает себя зависимым, то в конце комнаты на столике лежит брошюра, и называется она “А я зависим?”. В брошюрке помещен забавный тест: если вы отвечаете “да” на большую часть вопросов, то стоит перестать отрицать правду и признать, что зависимость есть». И когда в конце заседания Джен пошла пообщаться со своими приятелями, я прокрался к столику и выполнил тест. Я старался сделать это незаметно. Я просто не хотел разговаривать ни с одним из этих людей.

«Часто ли вы тратите рабочее время, выпивая или употребляя наркотики?» – Да, конечно, но это не особо страшно. Атмосфера в приюте более чем неофициальная. Но остатки честности принудили меня пометить утвердительный ответ.

«Обманывали ли врача, чтобы получить дозу лекарств, отпускаемых по рецепту?» – Ну, да, но это ничего не значит.

Черт возьми!

«Вы когда-нибудь крали у друзей или членов семьи деньги, чтобы купить алкоголь или наркотики?» – Да.

«Когда-нибудь у вас портились отношения с другими людьми из-за наркотиков или алкоголя?» – Да.

«Вы теряли работу из-за наркотиков?» – Да.

Черт возьми!

Я дал положительный ответ на каждый вопрос, кроме одного. Но тогда на тусовке было достаточно народу, и когда копы ворвались и арестовали меня, то досматривать не стали. Нашли у кого-то еще. Каждый раз, когда я ставил галочки напротив окошка с «да», у меня возникало чувство, что зубной врач сверлит каналы. В то время лечение зубов проводилось без обезболивания.

И я сходил на собрание на следующий день. И на следующий. И начал чувствовать себя немного другим. У меня появлялись друзья, которые не обвиняли меня ни в чем, и это было удивительно. Когда ты сам осознаешь, что докатился, обвиняешь себя неистово. Казалось, люди на собраниях знали об этом и предлагали спокойную бухту, где можно было расслабиться. Джен меня тоже подталкивала, а я хотел ее впечатлить – показать, что могу делать то, что хочу сам. Я хотел, чтобы она видела, какой я сильный. Правда, это было довольно смешно, ведь на такие собрания ходят сломленные морально и обиженные на весь мир люди.

На четвертом собрании, 23 ноября 2002 года, Дмитрий надавил: «Джексон, позволь мне прийти к тебе домой, это не больно, я просто заберу всю ту дрянь, которая лежит у тебя. И ты избавишься от нее. Ты уже на правильном пути, присоединяйся к нам. А это действие станет твоим согласием быть с нами». Этим вечером я чувствовал себя раздавленным. Словами Дмитрий работал, как отбойным молотком. Я не нашел веской причины, чтобы продолжить сопротивление. Я не знал, зачем мне продолжать принимать все это.

И я сказал: «Ладно. Только завтра. Когда Бет будет на работе. Я не хочу… чтобы она видела».

В эту ночь я напился, закинулся. И если бы я умер в ту ночь, то умер бы эффектно. Я выкурил восьмушку[25] лучшей конопли в Боулдере, выпил очень много клонопина, открыл две бутылки вина, потом нюхнул кокса, съел пару таблеток экстази, которые обнаружил, пока рылся в своих запасах. Да, я принял все. Когда ребята пришли домой следующим утром, то не обнаружили ничего, кроме «утвари» – трубки, бонги, зеркала, штопоры. Я лежал и трясся, а на меня невозмутимо смотрел Бенни. Парни собрали весь инвентарь, который я накопил за многие годы, примерно так же, как люди хранят старые газеты, в которых крысы устраивают себя дома. Или же как другие не выкидывают толстовку своей бывшей подружки после расставания. Но избавляться от этого хлама – нужно. Это правильно. Я видел, как люди вновь подсаживались на траву, стоило им просто случайно найти любимую трубку, которую они засунули глубоко в шкаф, когда избавлялись от всего остального. Дмитрий и его парни не смогли найти клонопин, я его спрятал в самых недосягаемых местах. Я разумно спрятал: в баночки и коробки с разрешенными лекарствами, типа от изжоги и т. д., которые стояли на виду. Классическое поведение наркомана: «Вы не спрашивали, я и не ответил». И когда он ушел, как Санта-Клаус с огромным мешком, я начал паниковать.

А на следующий день мне было плохо как никогда, я галлюцинировал. На меня обрушились видения и обрывки воспоминаний – вот я разговариваю очень открыто и по-доброму с клиентами, усыновителями и с представителями администрации. Но вижу все это как бы со стороны, мое тело проплывает где-то рядом, а сам я хохочу, слыша слова, которые говорю всем этим людям: «Да, мэм, та собака очень хорошая!» Серьезно? Хорошенькая? Когда я успел записаться в герои бесконечных сериалов на канале Lifetime.[26] «Не хотите ли прогуляться с ней?» О Боже, как же больно, больно, больно!!! Нет, не должно быть передозировки! Или врача вызвать? «Да, мы сделали ей все прививки». Я жалкий человечишка. Я тонул в стыде и самобичевании. А потом возникла пауза. И я вспомнил все беседы в тот день, и мне казалось, что голос мой звучал, как то эхо, когда поздравляешь с днем рождения по телефону бабушку, живущую на другом конце материка. (Я до сих пор стесняюсь говорить на иностранном языке, потому что мой голос в такие моменты отдается эхом у меня в голове.)

Чуть позже в этот же день я работал с покалеченным котом, использовал метод контактной терапии: массировал ему шею и плечи, гладил хвост. А сам я был так искалечен морально, что границы просто смылись. Я чувствовал, что могу сблизиться с ним еще сильнее. Я начал со зрительного контакта, подмигивания, пытаясь сказать ему, что мне можно доверять, потом положил одну руку ему на голову, а другую на поясницу. Я расслабился и ничего больше не ждал, просто надеялся, что он сам решится пойти на контакт со мной. И я почувствовал, как энергия земли проходит в меня, через ноги в руки, а потом в его тело, воздух и возвращается обратно в землю. И он тоже чувствовал это. Двадцать часов назад я бы не оценил этот момент, потому что хотел спать. И именно этот момент определил, почему я решил уснуть. Это – место неспокойное, здесь есть сила, я воткнул свой бренный палец в космологическую стену. И еще я прихватил с собой кое-кого, и попросил его на языке жестов принять приглашение. Это могло произойти только с тем, кто возвращался к жизни, кто разрушал старые связи между нейронами и создавал новые.

Произошло это впервые за много лет, и я сохранял это состояние в течение трех месяцев (первая стадия выздоровления). И не было такой силы, которая бы помогла мне преодолеть трудности этих первых трех месяцев самостоятельно. Но каждый раз я приходил на собрание, где кто-нибудь рассказывал о преимуществах трезвого состояния, я смотрел на того человека и думал, что я хочу так же, как он,хочу пообещать себе быть нормальным, снова творить, снова позволить себе все чувствовать. А когда я приходил домой, то Бенни служил напоминанием, живым символом того дела, которое я делал. Каждое животное, прошедшее через мои руки в приюте, поддерживало меня в моем стремлении снова стать цельным и научиться чувствовать. И я дал это обещание ради нас обоих, а способом реализации его стала работа с животными – эмоциональная, духовная и физическая. Обычно я никогда не искал такой слепой духовности, какую показывают участники и обладатели Приза Хайсмана:[27] они со слезами на глазах благодарят своих матерей, тренеров, господа Бога. Но в жутком состоянии никчемности и бессилия для меня эта духовность стала поддержкой и опорой.

Через две недели, как я перестал принимать наркотики, Даниэлла вызвала меня в свой офис и сообщила об увольнении. В двух предложениях она мне рассказала, что так требует экономическая обстановка, что приходится урезать выплаты, расставлять приоритеты и т. д. и т. п. А я слушал и вспоминал одного парня, который жил в постоянном состоянии паники и беспокойства за свой любимый, но старый, грязный и никчемный драндулет, но не отвозил его на мойку, потому что считал, что грязь держит их вместе. Вот и я подумал: может быть, моя грязь и держит меня целым? И если совсем грязи не будет, я развалюсь на кусочки? Каждый, кто бросает пить, курить или принимать наркоту, рассказывает, что первое время их преследует ощущение, что им отрезали ноги, а потом приставили новые, и приходится учиться ходить заново.

Работа в приюте открыла мне разные возможности: газеты, телевидение, радио. И все, что мне нужно было – лишь выбрать свою дорожку. Но были свои трудности: дорога эта была каменистая. Очень мало было людей в стране, которые без специального образования могли работать с животными в качестве психолога. Но Даниэлла сказала мне, что приют поможет – и через пару месяцев у меня будут свои клиенты.

Я шел домой, жмурился от слепящего солнца… и шока. Я начал открывать дверь автомобиля и застыл на мгновение. Вздохнул и опустил голову. Внезапно я осознал, что тот параноик, который наблюдает за мной и видит мою скорбь, решил переключить передачу, и я стал увереннее, понял, что делать дальше. Сел в машину, захлопнул дверь и решил начать свое дело.