Он еще не умер, но уже не здесь. Слова «сделайте так, чтобы ему было комфортно» на самом деле – просто ожидание. И наблюдение. И постоянное движение скальпеля в руках человека, который доктором не является, а просто играет свою роль на ТВ.

В эти моменты мой мозг расслаблялся настолько, что я позволял злости и грусти выплескиваться наружу, и я осознавал, что плачу не по Бенни. Я так часто желал Бенни здоровья в течение его жизни, что и сейчас делать это для меня было само собой разумеющимся. Но в данный момент моя воля была своего рода болезнью, которая соединяла меня с Землей на одном конце и Вселенной на другом. И мой серо-белый дар/проклятие/друг/учитель (и, да, кот) страдает от этого.

Я чувствовал, что в худшие моменты последних нескольких месяцев Вселенная издевалась надо мной. Каждый раз мне казалось, что вот она, тайна, плывет мне прямо в руки, я бежал советоваться со своими друзьями-ветеринарами или тащил Бенни в чей-нибудь офис, чтобы там мне рассказали то, чего они сами не знают и не знают, как узнать.

– Давайте по существу, – говорил я снова и снова, – я не для того мучил его и тащил сюда, не для того тратил деньги, отложенные на аренду, чтобы вы сказали мне, что больше ничего сделать не можете, кроме как обернуть его морду тряпочкой, сказать «м-м-м, дыхание затрудненное» и отправить нас обратно.

Нам приходилось оборачивать его полотенцем дважды в день, давать антибиотики, бронхиальные диляторы, стероиды, стимуляторы аппетита, обезболивающие, даже детские капли в нос. Но больше всего меня ранило то, что мне приходилось тратиться на весь этот поганый развод. Я пытался унять боль таблетками вместо того, чтобы просто слушать. Потому что все эти кошачьи слушатели, или шептуны, или доброжелатели, – все они огромная куча дерьма перед лицом потери моего маленького человека. Все мои знания, интуиция, все, чем я был награжден, – все сошло на нет. После семи с половиной лет без наркотиков и алкоголя все мои способы и инструменты держаться на плаву казались в этот момент мне не такими эффективными и действенными, и я думал, что лучше было бы напиться или накуриться. И я хотел заморозить свою боль и боль Бенни.

Я делаю то же, что и во время грозы: я спускаюсь в подвал, запираюсь там, работаю, живу и делаю все, только чтобы не потерять рассудка. Вот так я переживаю бурю. Но мне все время названивал Кен и грозился прийти и вставить мне по первое число, уверяя, что такой метод отлично выводит из депрессивных состояний. И он действительно работал. Я разговаривал с ним и понимал, что я сейчас прячусь в подвале от бури. Я оглядывался вокруг и видел, что нет окон и дневного света, соответственно, тоже. Здесь нет ничего, кроме горящих лампочек и яичного порошка. Но важно другое: я оставил Бенни наверху, где буря, а сам прячусь в укрытии и «вырабатываю стратегию».

Выход из подвала имеет ряд недостатков. Каждый разговор с кем-то из моих близких неизбежно связан с моментом судорожного вздоха и сглатывания, который мне нужно осознанно пережить, как своего рода синдром Туретта.[47] Кошки меня привлекли главным образом тем, что в них я узнал себя. Мы и хищники, и жертвы, нам для выживания нужно несколько вещей: эмоциональная скрытность, глубина и единообразие. Та боль, которую я чувствую постоянно, пугает меня так же сильно, как и боль от потери Бенни. Я уже чувствую, как страх потери скребется в моей душе, я себя чувствую как одичавшая кошка, которая сидит на улице и знает, что вот-вот на нее из ниоткуда бросится койот.

Когда кошка и койот встречаются и начинается их безумный танец, состояние истерии подходит все ближе и ближе, прямо как при родах, когда увеличивается интенсивность схваток. Затем неизбежно наступает страшный момент: я еду в Сепульведу из Брентвуда, и моя скорлупа ломается, мой страх выходит наружу, это видят все местные жители. Я думаю в этот момент, что нужно срочно съехать на обочину, иначе я себя убью или покалечу. Но пока это происходит, пока трескается оболочка, я сижу в своем авто, и это своего рода изоляция. Снаружи льет дождь, и он прикрывает тот дождь, который идет внутри. Я плачу и колочу приборную доску.

Конечно, сравнение так себе, но я все-таки скажу. Бывают такие моменты, как, например, после умопомрачительного полуденного секса или невероятного оргазма, о котором ты читал в каком-нибудь «запрещенном» журнале типа «Penthouse Forum» в детстве, ты откидываешься на спину и смотришь в окно… Трава зеленая, а небо такое чистое, что, кажется, что дрожит. Все так четко, будто на тебе очень хорошие очки с нужными диоптриями. Вот и в этот раз, сидя в машине и глядя на пейзаж вокруг меня, я вздохнул, и этот вздох стал началом чего-то нового.

Я благодарен за этот момент, потому что я смог сказать себе: «Дело не в тебе, гений. Речь идет не о реформировании системы здравоохранения, формулировании теорий и доказательств своей правоты (или, наоборот, утоплении в страданиях от того, что доказательства оказались ошибочными). Дело в Бенни, он проживает свои последние дни, и надо ценить то время, которое ему отведено, и быть рядом с ним, и любить его так, как любил всегда».

Мой друг, домашний ветеринар, собирался уехать на некоторое время в отпуск. Я не знал, что нам с Бенни делать, пока он не вернется. Практически все время Бенни лежал на своей круглой коричневой подстилке около нашей тахты. Там был хороший обзор, и кот мог наблюдать за всеми проходящими рядом существами – двух – и четырехногими. Через несколько недель состояние его ухудшилось, а список необходимых дел возрос во сто крат. Он очень плохо ел, не помогали даже стимуляторы аппетита. В совсем плохие дни он даже не вылизывался, а его шерсть потеряла блеск, а местами выпадала. Еще появилась перхоть. Это его состояние приводило к тому, что с дыханием было все хуже и хуже, ему было очень тяжело. А когда я брал его на руки и гладил, он начинал мурчать, и опять задыхался.

Удивительно, что мои друзья Дуг и Линдсей переживали то же самое со своей любимой кошкой Барбарой. Дуг звонил, чтобы узнать, поеду ли я к ним осмотреть Бэби и выяснить, что их ждет. «Мы не хотим, чтобы Бэби страдала еще три дня, – говорит он, – уж лучше бы она умерла спокойно дома в понедельник».

Я говорю Дугу, что не могу прийти, потому что я зациклен на Бенни. А еще добавляю: «Но послушай, ты знаешь Барбару. Ты прожил с ней пятнадцать лет. Вы знаете, что время настало. Думай о ней, а не о себе. Если ты будешь думать о себе, то, я тебя уверяю, она будет страдать еще сильнее, сильнее, чем твое “я”. Самое главное сейчас быть спокойным и уравновешенным, ты дал ей хорошую жизнь. А теперь позволь ей спокойно умереть, но не дай этому произойти в самый худший для нее день. Не дай этому случиться». Я объясню. На протяжении многих лет я видел, как опекуны привозили своих питомцев в приют для усыпления, но они просто слишком долго ждали, они отрицали все, что происходило до приезда в приют. Больше всего всегда меня поражало то, что люди видели состояние своих животных, чувствовали их боль, и знали, что однажды им придется решиться на смесь эмоционального смятения и боли со знанием. Что им придется решать, когда делать это. И эта мысль постоянно возвращалась к ним, прямо как физическая боль. И именно с болью можно эти эмоции сравнить.

Как только я положил трубку, я понял, что говоря это, я обращался и к себе тоже.

Той ночью нам, как обычно, нужно было дать лекарство моему мальчику, и я не чувствовал ничего, кроме гнева. Злиться очень легко. Независимо от того, как старательно я убегал от злости всю свою жизнь, она была в моей ДНК.

Сегодня моя очередь держать Бенни, Джилл же давала препараты. Мы менялись, потому что не хотели, чтобы кот воспринимал кого-то одного из нас мучителем, ведь препараты мы ему давали дважды в день. Я с трудом смотрел на бедного Бенни и ровный ряд флакончиков, коробочек с препаратами и злился. Я злился на врачей: если бы они только могли видеть те страдания, которые причиняют выписанные лекарства, если бы они только понимали, как они злоупотребляют доверием своих пациентов, людей и животных. Затем Джилл капала Бенни лекарство в нос, и кажется, больше на одну каплю, и он резко дергался, начинал задыхаться, потому что на мгновение доступ к драгоценному кислороду перекрыт. И я смотрел на Джилл. Всю свою жизнь я боялся той ярости, которая была и есть во мне, боялся того, что мог наорать на человека, и поэтому я научился смотреть, смотреть по-особенному. Очень зло и ненавидяще. Молча, этим жестоким взглядом я смотрю на Джилл. Джилл же, как любой нормальный человек, предпочитает изъясняться словами и говорит мне, куда этот мой взгляд мне засунуть.

Я уже был готов взорваться, и тут мне представилась комическая сценка. Я обезьянничаю перед всеми этими врачами и говорю им все, что думаю о них и их работе: «Вы не лечите, вы кормите нас таблетками, чтобы ваш карман не опустел! Это ваша вина, что я подсел на таблетки!» Я снова стал тем взбесившимся, озлобленным наркоманом. Но ничьей вины в этом не было, просто Вселенная в очередной раз ставила меня на колени. А я не хотел сдаваться. Я смотрел вниз на завернутого в полотенце несчастного Бенни, который устал от человеческого страха и от своего искалеченного тела. Этот кот стал моим заклятым другом. И я сказал Джилл, которая тащила Бенни обратно в спальню: «Все. Бессмысленная возня, никому не нужный фарс». Я говорил эти слова шепотом, и старался не отравить своей злостью воздух. И пошел в противоположном направлении. Просто куда-нибудь. Мне хотелось разгромить комнату, крушить стол и швырять бутылки с лекарствами, но я пошел другим путем. Она знала, что злостью я выражаю свою капитуляцию.

Все, конец. Пора позволить Бенни просто жить. Это означает: никаких стимуляторов аппетита, никаких стероидов. Никаких пыток с целью сделать лучше. Бенни умирает, и мне нужно просто быть рядом. Вселенная отвела нам очень мало времени, чтобы напоследок побыть вместе. Надо потратить его с пользой и не мучить кота.

И теперь, когда мое эго вылетело из клетки и освободило место моему истинному «я», я мог успокоиться и просто быть рядом с моим мальчиком в его последние дни. Как только мы остались одни, нам не нужно было играть какие-то роли или прятать истинные чувства, я попросил его об одолжении: «Пожалуйста, дружок, просто скажи мне». Я огляделся кругом, чтобы убедиться, что мы одни. Я даже не хотел, чтобы Джилл услышала. «Когда придет время, я обещаю, мы сделаем все, сделаем все раньше, чем тебе станет мучительно больно. Тебе никогда не будет больно. Просто сейчас ты должен мне кое-что дать. Это будет наш тайный знак. Я обещаю, что буду слушать. Тебе не придется повторять дважды. По рукам?»

После этого разговора времени прошло немного.

4.12 утра. Я знаю, потому что смотрю. Я смотрю, потому что Бенни никогда не будит меня. Но сейчас он бьет меня головой. Голова к голове. Как в замедленной съемке – удар, удар, удар, ритм. Я понимаю его и отвечаю: «Да, хорошо, я понял тебя». Он трется щекой о мои губы и идет спать на свое место между мной и Джилл.

Наш домашний ветеринар еще в отъезде, так что мы звоним в клинику и записываемся на самое раннее время. В два часа пополудни мы в клинике. Мы на месте. Бенни у меня на коленях. Несмотря на то что Бенни мало беспокоит происходящее, я верю, что он чувствует меня, и я пытаюсь представить, что смотрю на мир из разбитого окна авто и дышу влажным воздухом с океана. И он дышит. В конце концов, это наше с ним последнее путешествие. Он завернут в фиолетовое одеяло из шенилла,[48] которое ему подарила моя подруга Сорча, когда впервые его увидела. Среди всего того хлама, который был у нас, именно этот кусок ткани, с торчащими нитками, которые повыдирал Бенни и другие коты, именно эта единственная привычная вещь, будет сопровождать моего мальчика в ту стерильную комнату. Джилл будет ждать в машине, так она решила. Она так и не смогла смириться с утратой. Все нормально, она о нем заботилась, и так много сделала. Я и не стал настаивать. Это моя часть работы, и я более или менее нормально отношусь к этому. Я несу Бенни в комнату. Я ненавижу эту комнату. Атмосфера, энергетика, вялый персонал (только что пообедали)… Ветеринар нахваливает мою работу с животными. Но все кажется таким неправильным. Я нервничаю, дергаюсь, вокруг меня уже звенят колокола и воют сирены, лают собаки. Скоро моя крепость рухнет.

А потом становится еще хуже. Я ненавижу это чувство, когда ты ничего уже не можешь сделать, когда нет другого выбора. Почему это должно быть ТАК? Я паникую, чувство страха проникает в каждую мою мышцу. Я хочу выйти, но не потому, что не хочу присутствовать, а потому что я хочу, чтобы случилось что-то иное, чтобы было лучше.

Но иного ничего произойти не могло.

Ассистентка кажется мне неопытной. Ну, скорее всего, я сделал такой вывод, потому что она очень нервничает. Это заставляет нервничать меня. Если моя энергия начнет выплескиваться наружу в это пространство, значит, я забыл, кто здесь главный. А здесь главная – Вселенная.Господи, дай мне спокойствия…Она забывает элементарную вещь: согреть препарат из холодильника, подержав его в руках. И она не согрела и вколола холодную жидкость, а он чувствует, что холодное нечто течет по его венам, дергается и царапается. Я смотрю на нее своим особым взглядом. Она понимает и уходит. Я наклоняюсь над ним и обнимаю, как огромный тент, который защищает от мороза, и понимаю, что это последний раз, когда я защищаю его от боли, замешательства, от всех тех, кто называет его «неконтролируемым». Здорово придумано, Вселенная! Две измотанных бескрылых птицы спасли друг друга. Это было его первое воплощение в теле кошки. Я могу его научить паре вещей, как только осознаю, что я человек на двух ногах. Мы нашли с ним нашу дорогу.

Также я понимаю, что это может стать единственным шансом перед отправкой в следующую жизнь. Я хотел, чтобы он знал одну вещь: у него останется кое-что от меня, и когда он проснется там, он не вспомнит обо мне. Я хотел, чтобы он знал, что я его люблю и буду любить всегда, что не забуду его. Нет эпизодических воспоминаний, есть история длиной в жизнь. Я наклоняюсь ближе к нему и слышу, как ветеринар подходит. Я шепчу ему: «Я расскажу всем твою историю. Я обещаю. Я всегда сдерживал обещания, правда же?» Ветеринар колеблется. Мне она уже не нравится. И я сказал ему: «Все хорошо, просто еще один укол. И все. Ты перенес уже много уколов. Этот последний».

Я держался. Он знал меня очень хорошо, как и знали все животные, прошедшие через мои руки. Я сейчас не хвастаюсь тем, что прохожу проверку кошками. Я говорю о том, что на то воля Вселенной, нужно сдаться и позволить чистой воде омыть нас обоих. Мне сейчас вовсе не грустно, я чувствую невероятную благодарность. Так много животных, которых я знал на протяжении такого короткого времени. Стольких животных я поддерживал и подбадривал в этот момент в этой темной комнате, после того как их оттолкнули, бросили, избили люди. Наша история с Бенни по сравнению с этим намного счастливее. В любом случае, как поется в одной песне – любовь сильнее смерти.

Ветеринар и техник (уже другой, первая теперь справедливо научена на всю свою дальнейшую жизнь) делают то, что должны, а мои руки все еще вокруг Бенни. Мы как будто играем в «Твистер», и им приходится находить способы подобраться к телу. Глухой голос просит меня подвинуться. Опыта в этом деле у меня предостаточно. К тому же я прекрасно умею читать взгляды.Я даю вам достаточно места. Работайте вокруг меня.

Мне нужно защитить его от этого яркого резкого света, неизвестного ему. Я чувствую себя очень виноватым, что это происходит не дома, поэтому я попытался создать ему иллюзию дома при помощи своего тела. И он это чувствует, как будто на моей рубашке, как на экране, показывают наш дом.

Я держу слово, правда?

Его дыхание замедлено. Я должен дать ему разрешение. Как детишки, которые впервые садятся в школьный автобус и взволнованно смотрят на вас, а вы как бы говорите взглядом, что все будет хорошо. Это фиолетовое одеяло убережет тебя. По сигналу приходит успокоение: я целую его в лоб, он делает вдох, чистый, спокойный. Он не хрипит и не задыхается.

Затем делает второй вдох.

– Я держу слово, – шепчу ему я. – Я же тебе говорил, когда мы переехали сюда, что океан вылечит тебя.

А затем легкий спазм, и школьный автобус уезжает, увозя моего храброго Бенни до следующей красивой остановки. Напомнив мне, что тело – это всего лишь сосуд. Стекло для хранения ртути.

Кратковременное утешение для тех, кто стоит и смотрит вслед уезжающему автобусу.

Я не дышу.

– Вы можете остаться здесь столько, сколько хотите…

Бла, Бла, бла.

Его голос звучит как – то издалека.

Не дышу.

Пожалуйста, уходите, пожалуйста, уходите…

Не дышу.

Звук закрывающейся двери.

Дышу.

Обернутого в одеяло, я отнес его в крематорий, чтобы кремировать отдельно. Я попросил женщину, которая там работала, сжечь часть одеяла вместе с ним, а часть оставить для захоронения. Она хоть и была очень понимающей, но все равно удивилась. Если нужен был какой-то символ, то пусть он будет таким.

Когда я жил в Колорадо, то пятерых своих кошек я похоронил в одном и том же месте у Боулдер-Крик перед тоннелем в гору Шугарлоф. Каждый раз, когда я проезжал мимо, то ощущал какое-то приятное спокойствие, и каждый раз отправлял им пять воздушных поцелуев. С Бенни я этого сделать не мог. Я плохо знал округу и не смог бы выбрать хорошее место. Законы штата Калифорния требуют кремировать животных, потому что если их хоронить в земле, то их косточки будут выкопаны так же быстро, как закопаны. Мне кремация не нравилась, поэтому я придумал такой вариант, он меня устраивает, и я смогу с этим жить.

Мы выкопали яму на заднем дворе, рядом посадили мандарин, как напоминание об обещаниях, которые я дал Бенни, когда мы уезжали от гор. В яму я положил кусок одеяла, а сверху высыпал пепел. Вот в итоге – грязь и дерево. Когда мы съехали из этого старого дома на пляже, то мандарин начал плодоносить. Пусть эти плоды возьмут те, кому они нужны. Еще на заднем дворе рос лимон. И в этот же день мы посадили несколько сливовых деревьев.

Ритуал не был завершен. Оставалось избавиться кое от чего. Поскольку я был как цыганом, то мне важно было избавиться от вещей Бенни. Это то, что я обычно делал, чтобы пройти через скорбь. Избавиться от вещей Бенни было важно и ради других котов в нашем доме, их социальная реальность поменялась. Запах Бенни и напоминающие о нем вещи нужно было удалить. Это означало, что убрать нужно было все: тарелку, из которой он ел, остатки сухого корма, которым он питался, и контейнер, в котором этот корм хранился. Коричневую подстилку, лекарства, шприцы – все нужно было убрать. Все, что от него осталось – ошейник, завернутый в кусок фиолетового одеяла под новым мандариновым деревом. Любовь сильнее смерти. Сувениры мне не нужны.

Те, кто когда-либо терял любимое животное, знают, что горе и осознание потери моментально накрывает, и вы как будто живете в покинутом доме. Я начал видеть нереальные картины: вот Бенни входит в комнату, как недавно перевоплощенный водитель автобуса, или даже как он бьет лапой Джен по голове, чтобы убрать напряжение со своей территории. Воспоминание о пятнышке у него на носу возвращает меня к тому моменту, когда я открыл картонную переноску во время поездки в ветклинику на рентген. Каждое такое воспоминание было своеобразной ниточкой, которую кто-то дергал и открывал поток боли. Первую пару дней я катался на эмоциональных качелях – обычный день вмиг становился невыносимым.

Мы все говорим друг другу: «Легче никогда не станет». Ну, конечно, нет – во всяком случае, я надеюсь. Если бы это было так, то значит, умер не наш друг, а что-то внутри нас.

Нет, легче не становится, горе становится предсказуемым. Ты проходишь через все муки, всю глубину этого тягостного чувства, и да, ты даже винишь себя в том, что больше заботишься о четвероногих, а не о двуногих, которые рядом с тобой. По крайней мере, ты занят делом и не мучаешься вопросом: «Да что со мной не так?!» Ты просто переживаешь это и двигаешься дальше.

Вот я решил пройтись. Прошелся от школы до парка, там повернул налево на улице Сентрал-Парк-Уэст, где обычно зимой и осенью дует очень сильный ветер, и буквально сшибает тебя с ног. Ты задыхаешься, в какой-то момент даже дышать не можешь. Тебе не нравится, что ты дышать не можешь. Да и никому не нравится. Но ты понимаешь именно в этот момент, что это будет происходить с завидной регулярностью. И когда-то ты столкнешься с этим, готовишься к этому и знаешь, что дыхание вернется к тебе – независимо от того, паникуешь ты или нет.

И вот в конце первого дня, когда Бенни нет со мной, хотя в течение последних тринадцати лет он всегда был рядом, у меня на коленях сидит Велюрия, и я даже не знаю, как долго это уже длится. Я слушаю лай морских львов вдалеке: звук то приближается, то отдаляется, меняя фокус, как передвигающееся торнадо. Я глажу Велюрию по голове, мои движения бессознательны, а она с такой же бессознательностью ощущает их. Если бы я не был так измотан, я бы чувствовал себя виноватым. Стул вбирает меня в себя, я умиротворен. Мне грустно, но я умиротворен. Я начинаю вспоминать о той невероятной прогулке, которую мы с Бенни совершили вдвоем. Я думаю о природе любви и о своем внезапном осознании, что я способен испытывать такие чувства и смог перенести все испытания.

Когда я начал свое путешествие, я находился в положении «выключено». На самом деле я даже не осознавал, куда нужно ехать. У меня была работа, я должен был показать миру свои песни. У меня был план. Но, как гласит одна пословица: «Человек предполагает, Бог располагает». Все это время я собирал кусочки пазла, складывая их в карман, пока Вселенная не решила, что я могу сложить всю картинку целиком. Я был так увлечен идеей «Призрак в машине» (кто не знает, это такая философская теория, которая заявляет, что разум отличен от тела и что физическое состояние никак не зависит от ментальных проблем), что начал писать песни, а потом, как змея, которую потревожили, начал эти песни петь.

Это стало причиной того, почему я сидел на нью-йоркских тротуарах и сочинял эти песни, глядя, как толпы человеческих тел проплывали мимо. А еще мне нужно было разговаривать с аудиторией, петь для нее, чувствовать что-то неуловимое между нами. И конечно же, когда Вселенная поняла, что я готов, то направила меня к животным, затопив дорогу назад и осветив путь вперед при помощи хвалебного гимна «Аллилуйя!»

В те дни, когда я метался в поисках божественного, не зная и не признавая таких вещей, мне делали татуировки, делали пирсинг, били кулаками, пинали, целовали, лизали и гладили все более отчаянно, пока, наконец, я не упал в протянутые руки приюта, полного бездомных животных. А там с меня начали сдирать все мои защитные оболочки, которые я нарастил за долгое время. Этот процесс занял годы, но начался он в мой первый рабочий день в Обществе защиты животных.

И вот сейчас (за сегодняшний день я сдавался миллион раз), я сжимаю Велюрию в руках, тихо плачу и боюсь, что потеряю и ее, я осознаю, что вот он – тот момент, когда Вселенная меня отпустила. В приюте камешек был брошен в воду, началось движение, но пока я не сбросил всю свою шелуху, рябь не достигла берегов и не открыла меня настоящего. И все песни, которые я когда-то написал, вдруг наполнились смыслом – не тем, какой подростки в них обычно вкладывают, а тем, что показывает нам, насколько мы все связаны любовью и потерями, и эти два чувства всегда в наших душах.