К тому моменту я же не мучился, не ругал себя за чрезмерное употребление фастфуда, я даже перестал шутить с друзьями на эту тему. Я буквально утонул в еде. Я ел 24 часа в сутки. Да, я даже засыпал, что-нибудь поедая. Не думайте, что это невозможно. Если вы находитесь в зависимости, у вас дома всегда лежит какой-то запас. Вы не ждете, когда закончатся сигареты с травкой, когда останется кокаина всего на три дорожки, когда вина в бутылке будет не больше чем на четверть, вот так же вы и не будете ждать, когда останется всего два кусочка пиццы в коробке, которую привез курьер. Вы запасетесь всей это дрянью и сможете наслаждаться одиночеством, сколько влезет. Так вы чувствуете, что имеете власть над вселенной. Я же всегда покупал четыре пакета с картошкой фри, чтобы съесть сейчас два и два на ночь.

Периодически я, конечно, получал комментарии по поводу моей жизни от других, но я попросту их игнорировал.

– Что ты сегодня делаешь? – однажды спросила меня мама по телефону.

– Вообще я собирался в торговый центр, – ответил я, – но сегодня я не могу засунуть ноги в ботинки.

Потом была пауза, и мама продолжила.

– Что это значит?

– Ох, ну бывают дни, когда ноги мои просто не помещаются в ботинки, и я слоняюсь босиком.

– Сынок, у тебя отеки, а это значит, проблемы с сердцем, – заботливо сказала мама, – и лучше бы тебе сейчас же отправиться к врачу.

Но пойти в госпиталь я не могу, мне было невыносимо больно. Поэтому я отказался.

– Я завтра схожу.

– Нет, – в голосе послышался металл, – тебе нужно сходить сегодня.

– Мам, выходные же! А это значит, что мне придется пойти в отделение скорой помощи и денег заплатить, а у меня нет сейчас.

– Дорогой, – сказала она, и по голосу я понял, что сопротивляться абсолютно бесполезно. – Меня. Это. Не. Волнует.

Она просто не оставила мне шанса, поэтому я в итоге пошел в больницу. И, да, у меня были отеки. Даже сейчас на ногах остались следы от отеков: некоторые сосуды на ногах тогда полопались и сейчас в тех местах у меня непроходящие синяки.

Когда я приезжал в Нью-Йорк, мои родственники никогда не говорили мне, что я жирный. Но отец, диабетик, всегда гонялся за мной по дому с глюкометром и пытался измерить уровень сахара у меня в крови. А я все время подшучивал над ним и говорил: «Пап, ты разве не понимаешь, каким ужасно старым и как по-еврейски ты выглядишь, когда носишься за мной? Может, хватит? Я в порядке!» Но в итоге он и его глюкометр поймали меня 7 часов утра, пока я лежал в постели. Я посмотрел вверх и увидел, что он стоит рядом. Я испугался и одновременно удивился тому, как умудрился с перепугу не налить лужу, и сказал: «Так, ладно, черт тебя дери, бери кровь!»

– Спасибо, – сказал он и воткнул мне в палец иголку. И когда прибор сделал свое дело, то на экране мигнуло число 400. Что означало – об этом я узнал очень быстро – жуть какой высокий уровень! Мой бедный отец боролся с желанием сказать: «Ага, а я говорил тебе!» – и со страхом за жизнь своего сына. Нет, на этот раз отец оказался прав, у меня действительно был диабет.

Но я все равно не делал ничего. А доминошки продолжали падать. Я считал, что есть какой-то предел у организма, достигнув который, он покажет человеку, что есть проблема. Он просто перестает работать и поддерживать беспечного. Все просто рухнет.

– Я вижу, какой ты большой, – сказала моя знакомая, с которой мы встретились в одной из ветклиник. У ее мужа был страшный диагноз: во сне могло остановиться дыхание. – Я узнаю этот взгляд: 20 чашек кофе, чтобы не уснуть. Тебе надо пройти обследование во время сна.

Я закатил глаза, как бы пытаясь сказать, что у меня нет на это времени.

– Ты понимаешь, что ты можешь умереть?

– Ага, – ответил я. – Но у менядействительнонет времени на это.

Я сказал именно это – у менядействительнонет времени.

Но в итоге я все-таки обследовался, прошел через эти исследования во сне.[38] По итогам исследования оказалось, что за один час у меня останавливалось дыхание более чем на 30 секунд, а это значит, что за этот час я не дышал примерно 13 минут! А еще я узнал, что в эти моменты я не мог войти в фазу быстрого сна, то есть я вообще не спал! Мне поставили диагноз – остановка дыхания во сне (апноэ), и я познакомился с жутким приспособлением, которое я должен бы носить во время сна. Я называл его «шланг с маской и трубкой»: этот прибор присоединялся к аппарату искусственной вентиляции легких. На ночь я, конечно, надевал его, но утром всегда находил на полу.

Кровяное давление у меня было очень высоким. Иногда случались приступы подагры, тогда я оставался дома или же ходил с тростью. Однажды я направлялся в супермаркет, и, переходя дорогу, услышал визг тормозов: поднял голову и увидел, что в нескольких футах от меня и симпатичной незнакомки остановился высокий джип. За рулем сидели молодые ребята и смотрели, как я медленно проплываю мимо, опираясь на две трости. У меня невозможно болели ноги, мне было трудно передвигаться самостоятельно, а эти две трости очень помогали. Парни в джипе в какой-то момент потеряли терпение и прокричали: «А ну-ка шевелись, жирдяй!». Я похромал к своей тележке и взглянул на незнакомку, которая смотрела на меня со смесью отвращения и жалости. Раньше я бы сразу начал с ней флиртовать. Теперь ее красивое лицо было зеркалом, в котором я увидел себя – толстого, разбитого и одинокого.

Я человек, для которого изобрели интернет-знакомства – ну или мне так кажется. Я мог соблазнять девушек, не вставая со стула. Я проводил божественные часы, путешествуя по бескрайним просторам Всемирной паутины, я сгорал от желания и предвкушения удовольствия, объяснял Бенни, каково это. Велюрии же, как я решил, это было абсолютно неинтересно.

Проблемы начались, когда я встречался с этими женщинами. Раз за разом очарование куда-то улетало. Недостаточно было просто одного желания, даже в моем состоянии – это желание должно было исходить от двух человек. Я испытывал действительно ужасное чувство, когда через шесть недель фантастической онлайн-гимнастики с женщинами, которые были готовы увидеться со мной, даже несмотря на мой вес, я встречался с ними и чувствовал, как очарование сходит на нет, а эти женщины выходят из моего пространства (как физически, так и эмоционально). Это происходило сразу после того, как на них смотрели Бенни и Велюрия. Я просто не мог лгать.

Джилл была совершенно другой. Мне не нужно было распушать хвост перед ней, не нужно было выпендриваться и хвастаться своим талантом. Она вообще не парилась по этому поводу. Она была сделана из желания и смеха, и именно это заставило меня выйти из спячки. С первого дня знакомства мы с ней хохотали до упаду. Мы смеялись до слез, до колик в боку. Я узнал в ней родного человека, с которым долго не виделся и по которому сильно скучал. Я рассказал ей, что вешу 400 фунтов, и ей было плевать. У нее была семья. Друзья, стабильная работа, иными словами, все те вещи, которые исключали безумства и не оставляли места хаосу. У нее был свой бизнес в Редондо-Бич, округ Лос-Анджелес. Ее специализацией была организация присмотра за домашними животными, в том числе и выгул собак. Вся жизнь ее была связана с животными, только в старших классах она работала в магазинчике сети «Yogurtland», и все.

Первый раз лично мы встретились в Вегасе. Большого ума это не требовало. Если бы не сработало, то мне было бы чем утешиться, начиная с казино и азартных игр и заканчивая кафешками, где можно было есть все подряд в огромных количествах. Если бы мне захотелось свалить со свидания, то у меня был план на этот случай: моя подруга Эми должна была позвонить в определенное время, и если вдруг оказывалось, что с Бенни что-то не так, то я должен был возвращаться как можно скорее. Джилл бы поняла.

Естественно, все прошло хорошо. Мы смеялись и смеялись, и под конец оказались в огромный кровати в номере отеля «Сахара». И слава богу. Когда моя страховая компания сказала мне, что я обошелся им в целое состояние, у меня было два выбора: операция по шунтированию желудка или операция по шунтированию желудка. С появлением Джилл в мою жизнь вошел человек, которому я полностью доверял – тот, кто мог бы помочь мне пройти через все это.

Между тем Бенни, возможно, сочувствуя мне, начал создавать свои собственные проблемы в вопросах питания. Например, было время, когда он прекратил пить воду. Хотел ли он пить или нет – было неважно, главное, что пить я его заставить не мог. Ни при каких условиях он не соглашался есть жидкую пищу, и я даже не могу описать его состояние в эти моменты. Но это уже совсем другая история. Но поскольку он привык получать жидкость из воды, а пить отказывался, то организм его был обезвожен, у него шелушилась кожа, выпадала шерсть, и вообще видок был жуткий.

И вот однажды, когда его миски для еды и воды были в посудомоечной машине, он подошел к невысокому стакану из узорчатого стекла, из которого обычно я пил, и мне показалось, будто кот был очарован тем, как вода отражалась и танцевала на гранях… и попил из него. Он целиком просунул голову в стакан и начал пить так жадно, будто завтра не наступит.

И я не стал задавать лишних вопросов, просто пошел в магазин «Все по девяносто девять центов» и закупился стеклянными креманками для мороженого с такой же преломляющей свет гравировкой снаружи. И расставил их повсюду в надежде, что он будет пить больше воды и у него появится еще часть территории, которую он сможет назвать «своей» и которая станет частью ежедневной рутины. И он стал из них пить. Естественно, в своем Бенни-стиле. Если бы я сразу убрал блюдца, он бы опять отказался от питья. Так, фактически, в течение первых нескольких недель мне приходилось имитировать малярным скотчем тарелки – места, где располагались блюдца: журнальный столик, пол рядом с моей кроватью, моя прикроватная тумбочка, и в куче мест. В итоге вся квартира была оклеена скотчем и заставлена блюдами.

А потом он снова начал драть шерсть, еще более остервенело, чем раньше. И чем менее предсказуемо он себя вел, тем больше я не понимал его. И чем дольше это продолжалось, тем меньше сил оставалось у меня. Я сходил с ума от того, что не знал, почему Бенни дерет шерсть и калечит себя. Есть определенные типы поведения, которые можно замаскировать, спрятать. Но состояние Бенни ни под одно из них не подходило. Это было нечто ужасное: с кровью, шрамами, кусочками кошачьей плоти. И когда я ловил его, и у меня получалось снять заклятие (успокоить, иными словами), убрать клочки шерсти, то он выглядел… пристыженным. Будто бы я поймал его за исполнением какого-то страшного ритуала, с которым у него не было сил бороться.

Я осознал, что все, что я читал, было поверхностно и отвлеченно, а ответ лежал намного глубже. И я понял. Кот на меня смотрел так же, как та симпатичная девушка на перекрестке у супермаркета, когда парни в джипе обозвали меня жирным уродом. И девушка тогда еще на меня посмотрела так, словно хотела сказать: «Почему ты не сделал другой выбор?» Такой же взгляд я бросил на Бенни, когда он драл шерсть. Мы были вынужденными зеркалами друг для друга: я не мог помочь ему, пока не решил свои проблемы. Фактически мне приходилось снова и снова учиться. Я всегда говорю тем людям, которые решили взять питомца из приюта, что они – основа энергетической цепи в доме. Стресс, раздражение хозяина быстро считываются животными, а также это отражается на детях. Если вы решили разделить жизнь с кем-то еще, то оставляйте за дверью все то дерьмо, что носите в себе, иначе оно навредит близким. Когда же, наконец, я пойму, что все белые пятна в его натуре – это моя ахиллесова пята?

Между планированием операции и фактическим ее проведениемобязательным был определенный промежуток времени, когда я должен был пройти психологический тест и посетить несколько специальных занятий. После того, как назначили дату операции, я начал посещать занятия для анонимных переедающих. К началу занятий я весил еще больше. Я должен был посещать обязательные уроки десять недель. Когда я говорю слово «обязательный» это значит, что если я пропущу хоть одно, то не видать мне операции.

За несколько дней перед первым занятием я разговаривал с Джилл по телефону.

– Знаешь, у меня, как бы это сказать, в груди как-то сжимается все.

– Ты имеешь в виду, боли в груди? – спросила она.

– Собственно, я не сказал, что боли. Просто, как будто в бронхах что-то…

– Как твои ноги? Обувь можешь натянуть?

– Нет.

– Вызови врача.

Снова про врача…

– Я, правда, не хочу никого вызывать. Я просто не хочу связываться.

Ну, она моя девушка, и она настояла на том, чтоб я вызвал врача. И я вызвал. И как только я сказал, что «у меня в груди болит» и «ноги опухли», я клянусь, не успел положить трубку, как уже слышал звук сирены в конце улицы. А потом настал самый унизительный момент из всех унизительных моментов в моей жизни. Я жил на третьем этаже здания, где не было лифта, и врачи не позволили спуститься мне самостоятельно по лестнице. Они вывезли меня на каталке.

В больнице меня продержали три дня. В первую ночь врач провел исследование во сне. А на следующее утро пришел ко мне в палату с кардиограммой.

– Видите эту линию? – спросил он?

– Ага.

– Это ваш сон.

– Да.

– А вот эту видите?

– Ага.

Это ваше сердце остановилось на 37 секунд.

Удары сердца.

– Я умер?

– Я предпочитаю называть это – отдыхал.

– Отдыхал?

Черт возьми, я был мертв! Да мне плевать, как вы это называете. Я уверен, что ТАМ был белый свет.

Третий день моего пребывания в больнице совпал с первым из необходимых занятий, поэтому я заставил своего барабанщика поднять меня и привезти на занятия. Я явился в больничной одежде и с биркой. Фух, слава богу, я еще есть в списке оперируемых.

Я был не готов к тому зрелищу. Я сидел там с больничным браслетом на запястье, лицом к лицу с остальными сорока «студентами», людьми на разных этапах близости к смерти. И я убеждал себя, теребя бирку на запястье, что у них дела были НАМНОГО хуже, чем у меня. Чувство было точно такое же, как тогда на том первом заседании анонимных алкоголиков и наркоманов, когда Дмитрий рассказывал о Рождестве и своих горевших губах. Но факты – это факты. Мы должны были в скором времени умереть. Если вам хоть раз доводилось попасть в комнату, где находились люди, решившиеся на реабилитацию примерно в одно время, вы можете посмотреть вокруг и сказать, что именно так выглядит зависимость. Все корчатся, страдают от интоксикации и все наркоманы. Я смотрел на людей в этой комнате и видел, что кровеносные сосуды у них полопались даже на лицах, на ногах, щиколотках, икрах, и у всех были трости, костыли и кислородные аппараты. Всех нас собиралась убить еда. Но до тех пор, пока мы все собрались здесь и, по крайней мере, готовы учиться, мы могли бы попробовать разбить эти цепи, мы могли бы жить и не думать о другом Вопере.

Операция у меня на желудке не была операцией в обычном понимании этого слова. Мне делали лапароскопию – это значит, что не разрезали и не вскрывали. В чем суть операции: врачи отделяют часть желудка (мой был размером с арбуз) и часть тонкого кишечника, чтобы создать новый «желудочный» мешочек размером с яйцо, располагающийся прямо над бедренной костью. (У меня были некоторые побочные эффекты. Например, когда я поем, то чувствую тяжесть не в животе, а как-то сбоку, что очень странно. А еще у меня не бывает изжоги, потому что кислоты нет, и это здорово. Но есть один очень существенный недостаток: усвоение пищи происходит не очень хорошо: вы едите, чтобы набраться сил, а большую часть питательных веществ надо получать в других местах. Вы должны принимать около 100 граммов белка в день. Кальций добывать из других мест, железо тоже. В чем я несколько ленив.)

Я пришел домой, сел перед телевизором и начал плакать. Конечно, о таком говорить ужасно глупо и даже жутко, но я плакал и разговаривал с Бенни: «Я хочу печенку индейки, я хочу индейку». И я повторял это снова, и снова, и снова, и снова. Я просто хотел индейку. И я подумал, что всю оставшуюся жизнь я никогда не смогу ее больше поесть. Затем я совершил ошибку: я позвонил Джилл. Она никогда не сказала бы: «Все в порядке, дорогой, да, давай, давай обсудим это и т. д. и т. п.». Ее семья родом из Германии, а жили они в Северной Дакоте. И их семейным девизом была фраза: «Плюнь и разотри. И плакать перестань». Именно то, что мне и было нужно в тот момент.

Надо сказать, вес прямо таял на глазах. Были дни, когда я терял фунт, а в другие дни терял два. За семь месяцев или около того я похудел на 100 фунтов. И надо сказать, это очень хорошо для тела, не говоря уж и о самооценке. Я больше не был «большим парнем». Я потерял мышечную массу, и волосы были абсолютно седыми. Но это был лучший вариант.

Когда я перестал принимать наркотики, было время, год или два, когда я не мог смотреть про них по телевизору. Раскуривание травки, питье алкоголя, нюханье кокаина – все эти вещи так меня будоражили, что иногда ночью я просыпался и чувствовал послевкусие от кокаина где-то на задней стенке гортани. А вот мои мечты о еде были несколько иными, но все же такими же реалистичными, потому что обычно еду мы не воспринимаем, как что-то плохое. Еда – это то, чем я немного злоупотреблял, но что не было нелегальным. Это дьявол, с которым ты должен танцевать каждый божий день. Тебе нужно есть еду.

Сейчас я отошел от своей программы, и набрал немного веса. Бросить курить – не помогло. Но я сейчас в хорошей физической форме, а получилось это у меня только потому, что я смотрю на тех ребят, которые после операции все-таки набирают вес обратно. Можно буквально убить себя, делая это. Но зависимость – такая штука. Я знаю одного парня, который через две недели после операции, когда можно было есть только мягкую пищу, перемалывал острые чизбургеры в блендере до состояния пюре, выливал в стакан с трубочкой, брал с собой на работу и прикладывался к этому в течение всего дня. Он мог пойти с друзьями в «Denny’s»,[39] взять там большой пакет соленых крекеров, которые можно съедать целиком сразу, а потом запивать содовой и есть. Он съедал их очень много, а потом уходил в ванную, блевал. И делал это снова, и снова, и снова. Зависимость никуда не девается, даже если вам сделали операцию по уменьшению желудка.

Эта зависимость. Это то, что мы делаем.

У меня есть одна фотография, сделанная за день до операции. Я на ней улыбаюсь. Но выражение лица у меня жалкое, я сдался. Больше никогда в жизни я не хочу, чтобы у меня было такое выражение лица. Нельзя такое выбирать. Я видел фото, где я под кайфом, пускаю слюни, но о них я как-то могу забыть, абстрагироваться. Но еда – эта та вещь, о которой я узнал, когда был еще очень, очень маленьким, и сейчас она хочет убить меня. Каждый день я думаю о том, что могу снова подсесть на наркотики, на алкоголь, таблетки, могу снова впасть в любую зависимость, и потом уже не выбраться. Но я могу точно сказать одно: если я наберу 60 фунтов, то за ними последуют и все 200. И тогда я уже не выберусь. Я убью сам себя. Я не драматизирую сейчас, когда говорю, что если наберу снова 400 фунтов, то умру, либо еда меня убьет, либо я сам себя убью. Потому что я не стану проходить все заново.