Есть какое-то нехорошее очарование в алкогольной или наркотической зависимости: Джеймс Дин слетел с обрыва, Курт Кобейн снес себе голову. Рассказы о таких людях, как Джон Бонэм и Кит Мун – все притягательны? Каким-то образом мы видим очарование в последних безумных днях и часах жизни наших кумиров.

Однако быть Элиот Касс, Орсоном Уэлсоном или Марлоном Брандо не круто. Пищевая зависимость – это не красиво, это – унизительно. И все же для многих из нас это первичная зависимость. В шесть лет я не мог ни курить, ни пить. Но я мог тайно отложить еду и проглотить ее втихаря, и это был кайф, который потом я начал получать из порошка, алкоголя, таблеток. После всего того, как на одном из первых посещений собраний я говорил, что я зависимый, что я один их других таких же наркоманов, алкоголиков, курильщиков, что я прошел очень долгий и тернистый путь, проложенный стыдом и никчемностью. Я зависимый. Я алкоголик. Я наркоман. Я обжираюсь. Первые два предложения сказать просто. А третье – нет. И, возможно, никогда я не смогу это произнести. При одной мысли об этом я сжимаюсь в комок.

Когда я переехал из квартиры, в которой мы жили вместе с Бет, это был первый раз в моей жизни, когда я стал жить один. Я думал, что переезд даст мне чувство абсолютной свободы, но оказалось, что отдельное жилье стало для меня возможностью изолироваться. Каждый из «нас» знает, что изоляция – это зеленый свет для зависимости. Я порвал с девушкой, ушел из группы, отдалился от друзей, даже в приюте больше не работал. Я работал на себя, офис был в моей квартире. Бывало, что дней по пять я не мылся и не выходил из дома. Я был трезвый, но вел себя, как пьяный; я был Калигулой,[36] который ждал смерти.

Я больше не потакал себе и не принимал наркотики, таблетки или алкоголь, но мне нужно было как-то «заполнять пустоту». И наконец, я нашел выход: я питался невероятным количеством фастфуда. У меня полностью отключалась воля, когда я ел. Часто я даже обнаруживал, что выезжаю из заведения, торгующего такой едой, совершенно не понимая, как я туда попал. А потом я просто перестал обращать внимание, и это стало частью жизни жирного парня. Но давайте разберемся. Двойной вопер с сыром содержит 1061 калорий и 68 граммов жира, а на обед я обычно съедал два таких, плюс куриный сэндвич (750 ккал / 45 г жира), плюс сладкий коктейль (760 ккал / 24 г жира) и несколько порций картофеля фри (500 ккал / 24 г жира). Итого 4632 калории / 253 грамма жира – для всех считающих. Чего я обычно раньше не делал.

На ужин я съедал примерно то же.

Все зеркала дома были небольшие, я мог видеть в них только свое лицо. Не надо винить меня за то, что я не хотел видеть ничего. Но в какой-то из дней в наш дом пришла служба дезинсекции и опылила все вокруг, поэтому мне пришлось переехать на несколько дней. Я пришел с кошками к Кейт, пока их с мужем не было в городе. На чужой территории я старался поддерживать у котов чувство стабильности и однообразия и как можно чаще с ними играл. Бенни был пассивным наблюдателем – казалось, что он успокаивается и получает удовольствие, наблюдая, как Велюрия сходит с ума. Я, как всегда, был как будто вне пределов своего тела и наблюдал за ними.

Я часто выступал в роли жертвы Велюрии, а я ей гордился, потому что она была самой собой – маленькой хитрой и ловкой охотницей. А Бенни в это время просто смотрел за ней. Я тянул ее игрушку на веревочке по каменному полу офиса, в котором мы сидели. И тут вдруг – оп! – она перевернулась, как балерина, и поймала перо в воздухе. Какое-то время мы бегали по подвалу, но потом я выдохся, сел в кресло и похвалил Велюрию. А Бенни просто наблюдал, как она схватила свою пернатую добычу и сбежала, а игрушка постукивала по полу позади нее.

И тут я кое-что увидел. Сам офис был освещен настольными лампами, от остальной части подвала он отделялся стеклянными раздвижными дверьми. По ту сторону дверей стояла темнота. А в офисе свет отражался от стекла, и оно превращалось в зеркало. Посмотрев в него, я узнал только одного из нас.

Я глядел на себя и думал: «Кто ты?» Все эти годы я тщетно пытался сохранить свой облик под тяжестью груза этой бренной жизни. И в итоге я пришел к тому, что не знал, чье это тело было в зеркале.

Буквально за секунду эмоции вышли из-под контроля. Я будто прыгнул с моста и теперь летел головой вниз, земля стремительно приближалась, а сверху сыпались камни. И на меня навалилась депрессия – моментально, схоже с ударом стального кулака по лицу. А потом я задрожал и начал отбиваться: «Знаешь что? Да иди ты к черту! Все!» – это я с едой разговаривал. «Все, хватит. Больше никаких диет. Я потерял 90, а набрал 120. и я проиграл эту битву, и я всегда ее проигрываю. Если ты хочешь стать тем, что победит меня, то становись, мне теперь абсолютно плевать. Ну что? Гордишься собой? Но перед тем как решишь окончательно меня убить, вспомни, что я уже мертвый!»

И за следующие девять месяцев я набрал еще 85 фунтов. И весил я уже все 400.[37]

К тому моменту мы с Джин уже преодолели многое. Но, надо признать, что два человека не могут носить одни брюки одновременно так долго. Всякий, кто когда-либо вел совместный бизнес, может подтвердить. Мы так много времени проводили вместе, что казалось, что мы даже спали вместе. Каждое решение принималось двумя мозгами, каждый доллар тратился совместно. Видение нашей работы и идеологии никогда не расходилось. Тем не менее я негодовал и обижался, пока она восстанавливалась после сердечного приступа; я действительно считал, что по большому счету она недобросовестно выполняет свои обязанности. Я мог сидеть за своим столом, засыпать перед трижды переправленным предложением, а Джина часами спала. И я бы хотел начать этот разговор, но пока решался на него только в своих мыслях. Есть одна проблема, связанная со своего рода кармическим засорением: цветочные экстракты относят к энергетической медицине, и поэтому, если ты создаешь лекарство, а мысли в это время у тебя ядовитые, то все плохое передастся дальше, в твое творение. Поэтому я знал, что эту проблему надо решать.

Однажды я вернулся домой с консультации, и, когда я погладил Бенни, то тот отошел от меня подальше с решительным насмешливым взглядом. А через тридцать секунд он начал метаться. Затем что-то радикально изменилось, и он начал биться о стену, а изо рта пошла пена. Я никогда в своей жизни ничего подобного не видел.

Я сел в машину, переноску с Бенни поставил на заднее сидение и помчался в круглосуточную ветклинику. С собой у меня было четыреста фунтов. А пена изо рта у Бенни продолжала литься и уже выливалась из переноски. Я был в панике, но мне нужно было продолжать говорить с ним, гладить его. Кота положили на стол, и он начал умирать.

– Да что же происходит, черт возьми? – спросила врач у меня и у своего помощника.

– Я не знаю, – ответил я.

– И я не знаю, – заорал помощник, пытаясь интубировать Бенни, но безрезультатно. Конвульсии кота были просто душераздирающими и, что еще хуже, озадачивали профессионалов передо мной.

– Ну, пару недель назад мы были у зубного врача, – пробормотал я, – и он долго отходил от наркоза. Это заняло слишком много времени. Он был вялым несколько дней.

– Значит, так оно и есть, – сказала ветеринар. – Очень похоже на заболевание сердца, а сейчас у него сердечный приступ.

И Бенни умер.

Ветеринар сделала ему укол адреналина, и у кота изо рта опять пошла пена.

Я помню, что в тот момент безудержной паники и отчаяния я его спросил: «Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?» И внезапно судороги остановились, и Бенни пристально посмотрел мне в глаза. Я знаю, ну, точнее, я не знаю, как я тогда это понял, но я точно знал, что он сказал мне: «Я не готов». Ветеринар считала, что лучше дать ему умереть. И техник тоже. Но я ответил: «Нет, продолжайте».

Врач думала, что я псих, но мы боролись за жизнь Бенни несколько долгих часов. А врач продолжала мне говорить: «Вам нужно с ним попрощаться». А потом он снова умер на столе, и мы вернули его обратно, и некоторое время он пролежал в кислородной камере. Я сдался и закурил. И после шести часов худшего путешествия в моей жизни я решил обратиться за помощью.

Не поймите меня неправильно, было много людей, кому я мог позвонить. Друзья, члены общества анонимных алкоголиков и наркоманов, мой спонсор, коллеги по группе, старые коллеги в Обществе защиты животных, все ветеринары, с которыми я познакомился в первые несколько лет консультирования. Я просто не думал ни о ком, я хотел остаться в одиночестве. Опять же, как всегда, это было классическое поведение наркомана. Зависимости изолируют. Конечно, есть точка пересечения, где ты контактируешь с другими, но все равно остаешься один. Обычно ты принимаешь наркотики один, у тебя сложились свои ритуалы, ты ловишь кайф тоже один, а потом когда ты проходишь реабилитацию, то заново начинаешь жить, чувствовать и хочется пережить это лично, ни с кем не делиться. Показывать какие-либо эмоции было стыдно. Я слез с клонопина. А Джен подсела на кучу всякой наркоты и порвала со мной. Я опять остался один. Повода для паники, конечно, не было. Но я паниковал.

Но потом у меня в голове вспыхнула лампочка, тусклая, невзрачная: я же могу позвонить Джин! Я не хотел этого делать, поскольку пытался сохранить наши отношения сугубо деловыми, ведь ясно было, что скоро наше сотрудничество сойдет на нет. Но в тот момент я думал, что нуждаюсь в ней, я потерян и не знаю, что делать. В итоге я позвонил ей, и она приехала. Три километра разделяло нас, и она приехала через пятнадцать минут.

А потом все пошло-поехало.

Джин вошлав комнату, взглянула на Бенни, а потом сказала мне (она даже сумку еще не успела положить!): «Не думаю, что это сердечный приступ. Кажется, он задыхается». И чем больше она говорила, тем яснее становилось все происходящее.

– Нет, абсолютно, – сказала ветеринар.

– Может, отправим его на рентген прямо сейчас? – спросил я.

– Поскольку у него сердечный приступ, нельзя его отправлять на рентген, это его убить может. – И ничего не могло повлиять на ее мнение, и Джин, и я были бессильны перед ее упорством.

Но наконец ее смена закончилась, и пришел другой врач. Она взглянула на Бенни и сказал: «Я не знаю, что это, может быть, сердце, а может, он и правда задыхается. Умрет он в любом случае. Поэтому нам надо сделать все возможное, чтобы определить, что происходит и есть ли шанс спасти его».

В итоге мы пошли в рентген-кабинет, сделали снимок и увидели, что какой-то предмет застрял в гортани. Бенни никогда не был большим котом (всегда весил не больше 7 фунтов), поэтому, посмотрев на снимок, я недоверчиво сказал: «Неужели это игрушечная машинка?» Тот предмет, который Бенни проглотил, был едва ли больше игрушечной машинки.

– Чтобы это ни было, его нужно достать! – сказала Джин.

– У нас нет эндоскопа, – мягко сказал ветеринар.

Нашим единственным выходом из этой ситуации, по ее словам, была поездка в другую ветеринарную клинику, расположенную в двадцати пяти милях отсюда, где придется разбудить хирурга (был уже час ночи), чтобы при помощи эндоскопа проверить, что, черт возьми, так застряло.

Проблема заключалась в том, что Бенни был в состоянии прострации, и если бы мы положили его в автомобиль в сознании, то он сам бы довел себя до сердечного приступа – именно того, о котором говорил первый ветеринар.

Нам нужно было его усыпить. Но наркоз мы применить тоже не могли, потому что у меня вряд ли бы получилось нормально ехать с кислородным баллоном на заднем сидении моего раздолбанного авто. В итоге было решено ввести ему успокоительное внутривенно и интубировать.

Это, кстати, было довольно удивительно наблюдать: как можно затолкать в горло коту трубку, если там уже что-то застряло? Джин уселась на заднее сидение, на одной руке у нее лежал Бенни, а в другой она держала мешок с кислородом и ритмично сжимала его, чтобы кот хоть как-то мог дышать. Я сел за руль, завелся и поехал на этом дрянном автомобиле со скоростью ракеты под аккомпанемент саундтрека к фильму «Придурки из Хаззарда» и крики Джин: «Быстрее! Быстрее!!». Она торопила меня, потому что внутривенная седация обычно действовала около 20 минут, а она должна была не успеть перестать действовать. Я проехал 25 миль за 12 минут.

Когда мы прибыли на место, Джин влетела первая – это был один из тех моментов, когда она включала режим «бульдозер». Она положила кота на стол у ресепшена и сказала: «Этому коту срочно нужна операция».

Парень, который дежурил в ту ночь, сказал: «Да, конечно, но сначала нам нужно…»

– Сейчас же! – взорвалась Джин. И не было на земле человека, который решился бы ее ослушаться тогда.

Она провела нас в операционную, чтобы у нас была возможность присутствовать на операции. Перед нами предстал хирург, сонный и растрепанный: мы буквально вытащили его из кровати. Операция началась: он взял эндоскоп и с невероятной легкостью протолкнул его в горло Бенни, а потом показал, что было в горле: шарик из волос.

Это был самый большой шарик из волос, который я когда-либо видел! До сих пор картинка перед глазами стоит. За ту цену, которую я заплатил за нее, мне нужно было вставить ее в рамку.

После того как врач удалил комок, к слизистым Бенни вернулся его нормальный цвет, и он вновь начал дышать. А потом врач вытащил еще один волосяной шарик, и все закончилось. Бенни пролежал в клинике три дня, за это время он восстановился и набрался сил. Мне выставили счет в 3600 долларов, но мне было это неважно, я вытряс все свои кредитки только ради того, чтобы он жил. И еще я вспомнил, сколько раз я опустошал свои карты, чтобы раздобыть дозу. И вот я потратил 3600 баксов на допинг, на свой «наркотик». Заботиться об этом парне – вот моя цель. И я почувствовал себя… очистившимся.

А на следующий день я поговорил с Джин, но руководствовался я не обидой, а благодарностью за то, что она сделала для меня, что привнесла в мою жизнь. И этот разговор изменил наши отношения. Я думал о том, как сильно ее любил, она было чудом в моей жизни. Я вспоминал, как несколько лет назад она помогла мне уволиться из приюта и была рядом, когда я страшился новой фазы в моей жизни, она держала меня за руку и вела за собой. И эти мои мысли напомнили о том, что действительно важно в жизни. Меня больше не волновало, что наш бизнес сходит на нет. Я бы хотел, чтобы наше дело работало на нее, но в то же время я считал, что ей лучше будет отойти от дел в «Spirit Essences» и «Little Big Cat». И она была полностью готова к этому. Когда я стану владельцем компании, мне больше не будет обидно, что я работаю на нее, ведь я буду работать на себя.