Думаю, единственный способ объяснить, как клонопин утвердился в моей жизни, – это рассказать историю моего падения, которое произошло сразу после того как, я со своей девушкой переехал в Боулдер.

Согласно продуманному плану, я начал давать концерты почти сразу же после прибытия в Боулдер. Я был счастливчиком: регулярно играл в нескольких клубах, что позволяло мне придерживаться своей задумки. В социальном отношении все было идеально: я переехал в новое место и сразу же нашел группу людей, которые полюбили мою музыку и, как результат, хотели общаться со мной. Я общался с разными людьми, чаще с теми, кто «растворялся в дыму» (курил всякую дрянь).

А потом появился Дэн, он работал со мной в кофейне. Он только что переехал из Лос-Анджелеса без всякой причины. Звоночек номер один. Его папа, как рассказал Дэн, занимался музыкальным бизнесом, а он сам (Дэн), басист, жил на свой авторский гонорар за крутую песню, которую он написал для какой-то двуххитовой чудаковатой группы. Естественно, я пришел в восторг, когда он сказал, что хочет создать группу со мной. Он хотел записать демоверсии моих песен и отправить их своим знакомым в Лос-Анджелес, чтобы они потом подписали со мной контракт. Поначалу звезды совпали, и поскольку я знал, что это значит для меня, я поставил пластинку на старой волшебной «Мотороле».

Мы начали работать над демо. Как только я уходил с работы, мы с Дэном шли в студию (мою спальню) и записывали песни на мой паршивый кассетный магнитофон, и очень быстро я узнал, что Дэн был ужасным басистом и еще худшим певцом. Единственное, что у Дэна хорошо получалось, так это, по-видимому, говорить мне, что делать, или, как он сформулировал,направлятьменя. Поэтому конечно же я делал то, что он мне говорил, в том числе и самостоятельно играл на басу, а также на любом другой проклятой вещи в демо. И наше сотрудничество продолжалось несколько месяцев.

Наконец, однажды он позвонил в кофейню утром прямо во время «часа пик». Тот, кто отвечал по телефону, казалось, злился, что не сбросил звонок, в итоге разговор был окончен посредством бросания трубки в металлическую мойку.

– Знаешь, что? – спросил он.

– Чувак, передо мной сейчас недовольная толпа из двадцати человек. Ты что хотел?

– Мои ребята из Лос-Анджелеса звонили, им понравилось демо, они хотят еще!

И я начал – это так неловко – бегать по кофейне и напевать мелодию из сериала «Джефферсоны».[33] Помните, «Мы двигаемся дальше»?

Итак, мы начали работу над другой демоверсией. Первая, состоящая из трех песен, писалась несколько месяцев, потому что я кропотливо программировал драм-машины и играл все остальные части снова и снова, пока они не получились на просто «отлично». Мне не особо нравилось проигрывать снова и снова, но я слепо следовал советам того, кто знал, что нужно делать. Мы снова начали записывать.

И все это время я не осознавал, что мало-помалу Дэн разрушает мою жизнь. Сначала это было незаметно, но он был вампиром замедленного действия. Слишком просто сказать, что Дэн был попрошайкой, у него былталант. Казалось, что все, кто встречался ему на пути, особенно женщины, буквально заводились и фигурально цеплялись к нему. Не то что он был похож на Адониса с идеальным телом, он был приятным, но быдловатым, он носил грязные вонючие рубашки, которые все время задирались и демонстрировали его живот и задницу. Но он мог продать лед эскимосам. Он убеждал девушек, что он – сам Валентино (который дизайнер), да что уж говорить, он меня убедил, что музыкант. В основе его яркости и блеска, как и у прочих жуликов, лежала непоколебимая уверенность в себе и навыки манипуляции. Он был потрясающим обманщиком. До этого я никогда не встречал, и надеюсь, никогда больше не встречусь с кем-то подобным, кто сможет так же, как он, искусно врать, глядя в глаза. Это было изумительно. Правда, я думал, что у меня есть иммунитет к его лжи – скорее всего, такую же ошибку совершили и остальные.

Через какое-то время он переехал ко мне и к моей девушке. Блестящая идея, не правда ли? Он даже пытался соблазнить мою подружку. Ну, или мне так казалось в тот момент. Я все думал – как он мог так делать, не имея никаких чувств? Неутомимый Дэн также пытался соблазнить нашу барабанщицу, да так настойчиво, что она стала приходить на репетицию пьяной, чтоб пережить ее. Но он был непостоянным, а еще его можно сравнить с бомбой замедленного действия. И в итоге он взорвался. Ушел со скандалом. Дыры в стенах. Разбитые окна, звонки от соседей и утаскивание в наручниках. Его ярость испугала меня до чертиков (впрочем, так было всегда: разрушительная всепоглощающая ярость и злость всегда заставляли меня прятаться. А как, по-вашему, я развил навыки «шептания» с новыми кошками?). Поэтому я сначала обезвредил бомбу (успокоил Дэна), а потом отошел в сторонку. Я вернулся с работы и сразу же отправился играть на гитаре на улицу, а дома оставил его и свою подругу ненавидеть или любить друг друга, что в моем параноидальном состоянии было вполне вероятным.

Я чувствовал, что что-то теряю. Я ходил на психотерапию в то время, я пытался удержать что-то, что ускользает от меня, как вода, утекает сквозь пальцы. Чем сильнее ты пытаешься не сойти с ума, тем быстрее здравый рассудок покидает тебя. В конце концов, я решил, что мне надо пойти в комнату Дэна и поискать что-нибудь. И я нашел. Я нашел бумаги, подписанные якобы мной, но подпись была поддельная. Чем больше я думал, тем больше начал понимать: он не только воровал у меня деньги – много-то у меня их и не было (я нашел квитанции за телефон и порно по кабельному каналу, а также чеки на сотни долларов за моей подписью), но обманывал. Все его рассказы про отца, и демоверсию альбома и друзей в Лос-Анджелесе оказались полной выдумкой. Я встретился с ним и поговорил (наш разговор я сотню раз прокручивал с моим психотерапевтом) и велел ему убираться из города, в противном случае обещал сдать его полиции. Но он исчез на следующее утро.

Я выдохся. Последний акт, вместо того чтобы возродить меня, высосал из меня остатки энергии. Я не мог никому приносить пользу. Я не мог работать. Я не мог писать музыку. Я не мог больше состоять хоть в каких-нибудь человеческих отношениях. Я кончился.

Даже сегодня мне сложно писать об этом. Да, этот парень ввалился в мою жизнь, устроил хаос, а я обвинил его в том, что я сошел с ума. Но происходило другое. Он просто открыл мое слабое место. Я жил, как ребенок, я верил, как ребенок. Я был художником, которого другие окутывали своей заботой, потому что у меня не было абсолютно никаких жизненно необходимых навыков. Я не говорю об умении печатать или разбирать бумажки. Я никогда ни с чем сам не справлялся. Мой дом был построен даже не из соломы, который снес одним выдохом огромный-преогромный волк, а из ткани, которую получилось порвать парой резких слов. И когда Дэн сбежал из Боулдера, обратно в безопасный Лос-Анджелес или в другое место, единственное, что случилось со мной, так это то, что я смог, наконец, задышать, что и привело меня к нервному срыву.

– Пожалуйста, – умолял я своего психиатра. – Просто госпитализируйте меня.

– Джексон, – сказала она успокаивающе, – нет необходимости вас госпитализировать. Я думаю, вы просто страдаете от какой-то реальной тревоги.

– Нет, вы не понимаете. Я схожу с ума. Уберите меня. Семьдесят два часа отпуска.

– Я выпишу вам рецепт на клонопин, это лекарство от бессонницы, – сказала она, вручая мне листок бумаги. – Не принимайте его без надобности. Все будет хорошо.

И затем она посмотрела в дверь: намек на то, чтобы я убирался куда подальше.

Не принимать без надобности. Правильно. Никакие другие вещества, которыми я обычно спасался, не могли выбить из меня тревогу и депрессию, поэтому во время перерыва на обед я позвонил своей девушке и настоял, чтобы она принесла мне лекарство на работу, потому что уже не мог терпеть ни минуты. В то же время у меня не было денег, чтобы пойти и напиться. Мне нужно было это пережить. Она пришла, и мы сидели на скамье перед кофейней и ждали, когда таблетки подействуют. Большую часть следующих десяти лет я помню более или менее хорошо, но те сорок пять минут после принятия таблетки навсегда останутся самым ясным воспоминанием (до детоксикации). Она пристально на меня смотрела, беспокоилась о том, как ветер кружит вокруг моего ментального бумажного домика. На сорок пятой минуте меня ударило. Это безграничная бесконечная галлюцинация. Рот открылся так широко, словно из него сейчас вылетит ковер-самолет. Как будто я упал в болото, медленные тягучие движения, я стою на коленях и меня накрывает теплая приливная волна. Это ощущение зародилось в районе колен, поднялось в пах, пожужжало там немного, а потом поднялось в область рта. (Потом все узнали, что жужжать я начинал после приема клонопина, особенно при передозировке, с речью у меня в такие моменты были серьезные проблемы. Я и сейчас могу понять, принимает ли человек клонопин, ксеникс или какой другой аналогичный препарат. Определить можно по сухому рту и невнятной речи.)

Помню, как потом смотрел вверх; после первого прилива прошло, наверное, несколько минут, когда я взглянул на свою девушку – она плакала. А меня это тогда не волновало. Спустя годы я спросил ее, почему она заплакала тогда, и она сказала, что в тот момент она поняла, что потеряла меня навсегда.

Она оказалась права. В последующие несколько месяцев мы постепенно отдалялись друг от друга, а потом я ее оттолкнул. Когда я принимал таблетки, все переживалось мной как бы на расстоянии. Эмоции, такие как любовь и чувство утраты, были в моем состоянии спичками, горящими над карточным домиком. Я должен был защитить дом, а это означало тушить пожар.

Мы многое с ней пережили, она боролась за меня сильнее, чем кто-либо когда-либо, а через несколько месяцев она исчезла. Но я не помню ее ухода.

Я был в порядке, потому что наконец-то вынул палец из электрической розетки и удары током сменились мягкими успокаивающими приливами. Я, наконец, решил проблему своей гиперчувствительности. Клонопин был способом уйти. И в течение следующих десяти лет это была единственная вещь, на которую я мог положиться. Травка, кокаин, выпивка, грибы, кислота могли попадаться разные, хорошие или не очень. Но принимая клонопин, я точно знал, что меня ожидает. А еще я знал, когда именно это произойдет. Сорок минут. Не важно, как сильно я скрипел зубами, стучал коленями, бился в конвульсиях, я знал, что это закончится и мне будет хорошо еще сорок минут. А еще это было легально, доктор прописал.

И вот, в тот день, десять лет спустя, когда Дмитрий, быстро говорящий адвокат, и его друзья пришли ко мне домой, чтобы забрать наркоту, было весьма разумно не рассказывать им о клонопине. Я спрятал его на виду в баночки от других лекарств, в тумбочке, в трех различных декоративных карманных держателях для пилюль, под раковиной рядом с туалетной бумагой. В конце концов, клонопин не был наркотиком, рассуждал я; он был лекарством.

Возможно, именно из-за клонопина мои спонсоры в программе «12 шагов» регулярно отказывались от меня.

Моим первым спонсором был молодой парень, который, казалось, мог быть спонсором каждого. У него было чувство юмора, у него были жена и ребенок, у него была стабильность, у него была голова на плечах. И, может быть, поэтому он был великим Пу-Ба (мог совмещать несколько должностей сразу) из всех спонсоров Боулдера: вы выбираете спонсора, у которого есть то, что вы хотите, а у него этого было в изобилии – он был молодым взрослым.

Мы встретились с ним три или четыре раза, а он все время был зациклен на моем клонопине. Мы даже прошли несколько шагов, но однажды, за чашкой кофе, он просто остановился и сказал: «Мы не можем идти дальше, пока ты не очистишься окончательно».

Опять!

– Тони, я чист. Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты поверил мне? Я не курю, не пью, не нюхаю кокаин, не принимаю галлюциногены, не пью сироп от кашля, я больше не делаю ничего из этого.

– Да, но ты все еще злоупотребляешь отпускаемыми по рецепту лекарствами.

– Нет, вообще-то, нет. Я принимаю, что должен, что мне предписано. – Я не упоминал, что это лекарство мне выписывали два разных доктора, и друг о друге они не знали.

– Прости, Джексон. Ты не очистился. Найди другого спонсора.

Мне было очень больно, и если бы я не встречался с Джен, то, наверное, бы сдался. Я хотел, чтобы она ценила и одобряла мои действия. Она хотела, чтобы у меня был спонсор, поэтому я встретился еще с одним потенциальным. И я даже не помню его имени, потому что мы встретились всего лишь раз, и он сказал: «Возвращайся, когда завяжешь с клонопином».

В то же самое время мои друзья по выздоровлению, особенно Кен, который в конечном итоге стал моим спонсором, направляли меня и поддерживали на каждом уровне, довольно резко высказывались в адрес клонопина. Они говорили, что если я хочу быть чистым и трезвым, то я должен быть честным до конца, тем более с собой. И чтобы доказать им всем, что они неправы, я пошел ко врачу и объяснил ему, что происходит на самом деле.

У него был офис, отделанный так, чтобы отразить плоды труда врача. А он и правда, трудился плодотворно. Позади него располагалась имитация роскошного водопада, и, опершись на свой стол, как будто пытаясь выйти из зоны отражения водопада, он мне сказал: «Вы принимаете дозу клонопина достаточную, чтобы завалить носорога». Дальше он объяснил мне, что если я резко перестану принимать лекарство, то у меня начнутся судороги, и я могу умереть, поэтому нужно было медленно сходить с этого препарата, но начать это нужно как можно скорее.

Я признался врачу, что большую часть лечения я также злоупотреблял алкоголем и наркотиками. С достоинством и отвращением он произнес, что не собирается сидеть и смотреть, как я умираю. Он сказал, что будет следить за снижением дозировки. Второго моего врача он знал, поэтому сразу же позвонил ей, чтобы сказать, что ей больше не нужно выписывать мне клонопин. Игра окончена. Его реакция стала для меня зеркалом, в которое мне нужно было посмотреться, и стеной, на которую опереться. Единственное, что постоянно спасало меня в течение всей жизни, так это стены, к которым я мог прислониться. В этот раз у меня была стена с водой и подсветкой.

С этими новостями я пришел к своим союзникам, особенно мне хотелось рассказать Кену и Джен (они терпеть друг друга не могли, но сплотились на почве моей наркомании), и их поддержка была значима для меня.

И спасибо Богу за это, потому что очиститься от клонопина было, по словам Кена, очень трудно и больно. Ощущения такие же, как если бы кусок арматуры медленно, по дюйму за раз, вытаскивали из задницы. Каждый раз, когда я уходил в течение следующих трех месяцев, мне было больно физически и морально, и в последние три дня боль была невыносимой. В течение трех месяцев я отвыкал от клонопина, и мне было адски больно – и физически, и морально, а в последние три дня боль вообще была невыносимой.

И чем ближе был момент окончательного отказа от клонопина, тем чаще я ходил на встречи. А последние семьдесят два часа перед приемом последней таблетки и еще столько же после были самыми ужасными в моей жизни. Боль после окончательной отмены препарата была такой сильной, что то сумасшествие и невыносимое состояние, из-за которого я подсел на клонопин десять лет назад, казалось сейчас райским наслаждением. Эмоции из-за дисбаланса, нехватки обычного допинга выходили из-под контроля. Когда я потерял доступ к источнику энергии, я перестал чувствовать приятную теплую приливную волну, а вместо этого очутился в огромной стиральной машинке, настроенной на цикл холодной стирки. Мне хотелось умереть. Первые двенадцать часов после последней таблетки клонопина меня рвало, я пил чай, а Джен клала влажную тряпку мне на лоб и говорила, что все скоро закончится. Ну а я не верил, что это может завершиться. Потом мне снова стало плохо, я был в аду, у меня начались галлюцинации – страшнее, чем самые страшные ночные кошмары. Потом меня снова рвало.

А потом в течение нескольких недель я не мог самостоятельно водить, особенно вечером и ночью, потому что я продолжал периодически галлюцинировать, да и глаза оставались очень чувствительными к яркому свету.

Через три месяцая поехал в Нью-Йорк, где собирался встретиться со своей семьей. Мое состояние можно охарактеризовать так: только что вылупился из яйца, беззащитный, сырой и слабый. Отношения с родителями ухудшились, пока я проходил курс реабилитации, и чем ближе я подходил к отметке в девяносто дней истинной трезвости, тем ближе к поверхности подплывали мои эмоции; мне так их было трудно сдерживать, что я даже не мог просто спокойно находиться рядом с родителями. Эти новые эмоции сродни подростковому бунту, помноженному на сорок. Они разрушали любые стены, которые я пытался возвести, будто стены эти были из картона. Звучит ужасно, но это правда: реабилитация – это дар, который дает вам возможность испытать эти глубинные чувства. Я начал понимать, что во мне есть те вещи, которые есть и в моих родителях. Я был их продолжением. Тогда осознание этого факта очень угнетающе действовало на меня, мне было так неуютно, будто бы меня одели в самый колючий свитер на земле. Я ненавидел все похожее, что было в нас. Я устал чувствовать себя жертвой: мы все трое были жертвами и виновными в равной мере. Мне нужна была хоть какая-нибудь цель, чтобы направить на нее самую тривиальную эмоцию из всех – ярость.

И однажды я сорвался. Я был с двоюродным братом. Я сидел и буквально тонул в этих отвратительных чувствах, и в какой-то момент понял, что ору! Им нужно сделать это, им нужно сделать, они должны быть такие, а такие они быть не должны. И все в этом роде.

И тогда мой брат посмотрел на меня и совершенно невинно спросил: «Джексон, чего ты от них ждешь? Им уже 70. Ты действительно думаешь, что сможешь их изменить?»

– Конечно, я хочу их изменить! – сказал я довольно громко, и мы оба оглянулись посмотреть, не идет ли кто-нибудь, чтоб вышвырнуть меня из закусочной. И как только эти слова вылетели у меня изо рта, я понял, как нелепы они были. Я не мог сделать ничего, чтобы изменить их. Я был бессилен. Если вы пытаетесь доказать наркоману, что он не может контролировать вселенную, то в результате получаете взрыв. А я буквально за секунду перешел из состояния неконтролируемой ярости в состояние безграничной тоски.

Я начал скатываться в депрессию. Одним летним днем через неделю, днем душным, жарким и отвратительным (в Нью-Йорке так бывает), я пошел к брату, потому что уже не мог находиться дома с родителями. Но стало только хуже, поскольку мой брат был в прекрасной форме. Мне вообще-то не нравилась его жизнь: у него были в те вещи, которые, как я знал, уже никогда со мной не произойдут. Мечта, мне не подходившая. Отличная работа. Великолепная жена, которой скоро рожать. Стабильность.

Я как будто бы смотрел на них с этой стороны экрана телевизора, я почувствовал, как разыгрывается паранойя. Оценивают. Я ушел, и направился в квартиру родителей, и, когда я подошел к автобусной остановке, это чувство продолжало расти, пока полностью не поглотило меня. Я был так далек от людей, которые проходили мимо, что я даже не мог себе представить, каково это – жить нормальной жизнью.

И когда я добрался до автобусной остановки, отчаянно желая попасть домой к родителям в двадцати кварталах езды от дома брата, а затем просто завалиться спать, я понял, что денег на проезд у меня нет.

И тут пошел дождь.

Видимо, было недостаточно того, что всю жизнь мои родители держали свои пальцы на пульте управления мной. Видимо, недостаточно было того, что мой брат со своей идеальной жизнью предстал передо мной, чтобы показать, как я сам все разрушил. Теперь и Бог смеялся надо мной. (Как наркоман, я все принимаю как знаки свыше. Но дождь-то лил на восемь миллионов человек, а я был единственным, кто промок.)

Я начал думать вслух.

Все время, пока я был наркоманом, я никогда не думал вслух, но когда я очистился, то начал. «Чего ты от меня хочешь?» – спросил я у Вселенной, как я тогда полагал. «Что я должен делать?» И мне ответили, но не Бог, это был голос моего спонсора и всех остальных, кто уже был сыт по горло моими выходками. Они говорили: «Сдавайся. Пади в колени, ты эгоистичный сукин сын. Сдайся!»

Я отчаянно пытался не сорвать с себя одежду и не побежать с воплями по улице, пока какой-нибудь добросердечный полицейский не заберет меня и не отправит на семьдесят два блаженных часа в Бельвью. И пока я шел и боролся с собой, то вспоминал и проговаривал все 12 шагов, которым меня научили курсы реабилитации.

Первый из двенадцати шагов: «Мы признали, что мы бессильны перед наркотиками и алкоголем и что наша жизнь стала неуправляемой». Сделано. Я олицетворял неуправляемость. Второй: «Мы пришли к убеждению, что сила, большая, нежели мы сами, может вернуть нас к душевному равновесию и здравому уму». Ну, конечно. Это мы знаем. На этой стадии я видел мир через испорченные темные очки, поэтому очевидно, что высшая сила должна была быть разумным выбором, верно? И третий: «Мы приняли решение вверить нашу волю и жизнь в руки Бога, потому что мы поняли его». Это был именно тот момент. Вот оно, придурок! Что я мог потерять? Я буквально перепробовал все, но не как надо. Я так устал. Такустал.

И я отдал свою волю и свою жизнь в руки Вселенной.

Я упал на колени на углу 98-й улицы и Бродвея и поднял глаза, силясь увидеть эту самую Вселенную через фиолетовое дождливое манхэттенское небо, бликующее от уличного освещения. И я, черт возьми, не знал, что делал. Я никогда в жизни не молился. Точнее, я молился, но молился ради получения чего-то – секса, наркотиков, даже за заключение музыкального контракта молился. Таким верующим быть просто: торгуешься со Всевышним за простой выход из сложной ситуации. «О, господи, пожалуйста! У меня сейчас яйца взорвутся, и если ты меня спасешь, я стану раввином». Но сейчас все было по-другому… мне было трудно. Я не хотелничего.Я хотел плакать. Я хотел этого давно. Я хотел перестать злиться. Я хотел, чтобы этот дождь очистил меня. Я хотел, чтобы Вселенная взяла меня в свои руки и покачала, и чтобы я уснул.

Всякий раз, когда я усиленно думал о реабилитации, чтобы не ощущать ее на физическом уровне – проще было представлять, что лечение идет от шеи вверх, а не вниз (т. е. проще пережить эти ужасы в голове, нежели в теле), Кен обычно говорил мне, закатывая глаза: «Джексон, просто вставай на колени утром, как проснешься, и вечером, перед сном. Не надо тебе молиться, просто делай. Делай так, будто ты благодарен и смирился с той мыслью, что ты не главный во Вселенной» И я сделал это. Я сдался.

Я сдался.

Я бы хотел сказать, что это был единственный раз в моей жизни, когда я бросался на колени, когда я был на грани и сдался, но это не так. Я делал это уже много раз, даже сосчитать не могу. Через девять лет я опять схватился за этот штурвал, а потом разрешал себе сдаваться раз в день, иногда десять раз в день, а часто несколько месяцев я не делал ничего. Но я сдавался каждый раз, потому что чувствовал, что именно в этот момент мне нужно принять тот факт, что я не могу контролировать Вселенную.

Когда я вернулся в Боулдер, уязвленный и сдавшийся, мои наблюдения и размышления о выздоровлении стали чем-то большим, нежели научное любопытство.

Я внезапно начал чувствовать то, что обычно видел.

Семь вечера. Начало ноября. Мой организм всегда реагировал на перевод часов.[34] Ранние сумерки просто убивают меня на все 100 процентов. Я вообще люблю все времена года, и зима в Колорадо мне очень нравится, но эта темнота… Боже, с этой паршивкой мне придется бороться следующие несколько месяцев. Но я не жалуюсь: четыре консультации за один день – это здорово, кажется, что у меня скоро появится настоящая работа. Но я так устал. А на сегодняшних консультациях я ничего не делал автоматически. Они шли одна за другой, и я действительно искал какое-то универсальное средство, метод. И получить я его хотел от кошек. Поставив сумку около двери, я впал в состояние какой-то бодрствующей комы. Зашел Бенни, и опять то же выражение на морде: «А кот ли я?» Опять ощущение, что он тот холостяк, водитель автобуса. И, прямо как несколько недель назад после всех моих размышлений и переживаний, я понял, что стою на коленях под дождем. Бенни изменился.

Или это я изменился?

«Стой, Гэлакси, не думай, как выбраться из этой западни. Просто отпусти…»

Я боялся моргнуть, чуть не плакал. Телевизор, который я обычно оставляю включенным для кошек, когда ухожу, отвлекал меня. Просто подойти к нему… Отключить звук… Мне было так страшно пошевелиться, я так боялся, что это видение улетит за дверь, в морозную ноябрьскую ночь. Я двигаюсь и не двигаюсь одновременно. Я вижу его и чувствую, что он видит меня. Даже без галлюциногенов, которые, как я думал, открывали во мне экстрасенсорные способности все эти годы, я мог уклоняться от пуль. Как в «Матрице», помните – сцена замедленного действия, танец человека и пуль? Бенни не просто кот, о котором я забочусь, а сбитое с толку, разочарованное существо, точно такое же, как и я. Это еще один ураган, как тот, который я пережил со своими родителями. И тогда я сопротивлялся, и продолжаю делать это сейчас. Я не хочу верить, что именно наша растерянность и разочарование делают нас с Бенни одинаковыми. Сейчас в этой комнате смеха два неудачника пялились друг на друга. Негодование не работает. Гневу вообще места нет за нашим столом. Даже смущение бодро шагало за сигаретами.

И потом пелена спала с моих глаз.

И Бенни, и я были социально изолированы, в общении с другими и в поведении у нас у обоих были серьезные проблемы, мы были как два пальца одной руки, попавших в огромные жернова. Это то, что отличает симпатию от эмпатии. Не важно, насколько хорошо я забочусь о тебе, это будет все равно не так хорошо до тех пор, пока я не узнаю себя в тебе и тебя во мне. И только тогда завеса будет поднята.

Я упал на колени. А потом на задницу. Пол скрипнул (покрытие было не из дорогих), а Бенни повернул ушами на 180 градусов. И как только видение исчезло, наступила очередь стыда. Я не мог поверить, что поступил так эгоистично: я смотрел на него и оценивал, отталкиваясь от людских стандартов, которые не могли быть ни ниже, ни выше кошачьих – они были совершенно другие. И сейчас, когда я выкинул из головы весь это бред, о котором думал секунду назад, я вижу, пребывая в состоянии шока, как мало я понимаю его. И мне стало невыносимо стыдно. Все время я шутливо характеризовал его, как «водителя автобуса, который уснул человекам, а проснулся котом». А он же все это время был со мной, и толькосейчася понял, насколько кот несчастен и разочарован.

Ужасно поэтично прозвучало бы, если бы я сказал, что плакал, как ребенок, глядя на то, как он в этот момент вошел в гостиную, и изменился – перестал быть водителем автобуса и вновь стал котом. Но я всхлипывал, мне было невыносимо печально и грустно, я понимал, что не смогу еще долгие годы избавиться от этого чувства. Тем не менее я собрался и попросил его подойти ко мне. Бесполезно просить у кошки прощения. Мы движемся вперед, делаем то, что делали всегда, и они тоже. Они дерут диван, писают на пол. А у нас нет выбора – мы продолжаем. Вам грустно и стыдно, что вы навесили своеобразные ярлыки на животных, которых любите? Выбора-то нет. Не то чтобы меня это остановило. Но чем сильнее он ненавидел, тем крепче я его сжимал.Это последнее для меня, друг, все остальное – твое, думал я.

И я снова начал все с начала. Не было смущения, просто новые открытия и переосмысление. Я начал воспринимать его как кота, не как человека, и он откликнулся. В последующие дни я вернулся к началу и просто последовал за ним. Я замечал каждое движение, осознанное или импульсивное, рассматривал его в контексте этого нового понимания, которое, как я чувствовал, только что встретил, я создавал ему историю, соответствующую его наружности. Я делал так же, когда учился актерскому мастерству – задавал вопросы: «Каков внутренний мир этого кота? Что произошло в моменты до и после того, как он вступил в контакт со мной? Куда он идет? Что он оставил? Почему он ведет грудью и почему он тяжело садится?

В который раз я по частям из множества отрывков собрал полноценный рассказ, который бы мог отнести и к себе. Я решил остановиться на персонаже из книг Оливера Сакса.[35] Этот персонаж, просыпаясь каждое утро, вспоминал, кто он, кому принадлежит и как управлять этим сложным механизмом под названием «кот». Я добился своего благодаря контактам с Бенни, а также изменениям в его жизни – сейчас «единообразие» стало распорядком дня. И тогда ему нужно было выяснить, как просить и обитать на своей территории изо дня в день. Чтобы перевести кота из одного значимого места в квартире в другое, я использовал специфическое поощрение (угощение), которое ему нравилось невероятно. Каждый день подчинялся определенному порядку. Каждый прием пищи проходил в одном месте. Я использовал одни и те же миски, клал одно и то же количество наполнителя в туалет. Стабильными были и наши отношения с Велюрией. Я приглашал его к себе в кровать на ночь, чтобы он заменял Велюрию. Я чувствовал, что это было хорошо для них обоих, у нас был своеобразный механизм разделения времени, который вращался вокруг важной территории – кровати. Каждый раз, как мы ложились спать, я напоминал Бенни, что через двадцать минут после выключения света и после того, как на кровать приходит Велюрия и ложится рядом, он может прийти и потребовать своё. Велюрия встанет и переместится в другое место на нашей огромной кровати, и это значит, что еще один день кошачьей переподготовки подошел к концу.

Верьте или нет, этот сложный процесс организации рутины или – лучше – каждодневных ритуалов внезапно стал моей второй натурой. У меня было подходящее пространство и свободное время (спасибо моей квартире-лаборатории), я мог вволю заниматься наблюдениями, и мои наблюдательные навыки усовершенствовались. И подобно тому первому испытанию метода «Кот, я люблю тебя», который стал Розеттским камнем, окном во внутренний мир кошек, Бенни принес это ощущение новизны и открытий в жизнь. Все методы, которые я пробовал на моих котах, потом использовались в работе с другими.

Я понял, что в их натурах много схожего, и более того, что намного важнее, во мне появилось спокойствие и уверенность: я мог дышать в процессе и просто ждать следующего движения кошки. С Бенни было немного иначе: я помещал его поведение в конкретную ситуацию и обстановку, создавал пьесу, в которой мог бы жить мой актер или полотно, на котором мог бы рисовать художник, и мы начинали. И чем больше я практиковался, тем лучше я работал с другими кошками, причем на их уровне, а не на моем. Это то, что я делаю, когда работаю сегодня с вашей кошкой. Я собираю подсказки, чтобы создать историю жизни, а потом рассказываю целиком эту историю вам, перевожу с кошачьего на человеческий, чтобы вы могли понять поведение своей кошки, исходя не из вашей точки зрения, а ее. Только после этого появляется возможность решать проблемы.

Прости и двигайся дальше

Кошки могут сосредотачивать внимание всего на три секунды, даже меньше. Этот факт делает концепцию дисциплины фарсом. Как можно вести себя в моменты проблемного поведения:

• В этот момент: досчитайте до 10, уберите, простите, двигайтесь дальше. Все остальное, что вы попытаетесь сделать, только ухудшит разрыв между вами и вашей кошкой

• Движение вперед: разработайте долгосрочный план работы с поведением животного, основанный на предшествующих нарушениях «дисциплины»

Мой разум и эмоции возвращались к жизни, и они же привели меня к пониманию того, что здесь и сейчас нужно быть для животного, которому в данный момент я нужен больше, чем себе.

А главная проблема всех зависимых – смертельная боязнь находиться здесь и сейчас.