Асмодей скрестил ноги и положил руку на стол. На среднем пальце он носил серебряное кольцо с выгравированной печатью. Он медленно потягивал спиртное, облизнул губы и соизволил ответить лишь через пару минут.

— Я буду на вашей стороне, я же не идиот. Но, возможно, идиоты вы, раз верите, будто нам дали право выбора.

Я вскинула бровь, демонстрируя изрядный скепсис. — Если даже у вас нет выбора, то у кого он есть?

Он осушил бокал с улыбкой и указал указательным пальцем вверх, явно имея в виду царство, находящееся далеко над облаками. — Этот ублюдок — единственный, кто решает за всех.

— Рад слышать, что мы все на одной стороне. — Данталиан уставился на него как-то странно, пожалуй, слишком интенсивно.

Асмодей отреагировал столь же странно. Его забавленная улыбка превратилась в оскал, а в глазах запульсировал яркий темный свет, не имевший ничего общего с гневом. Казалось, он бросает ему вызов.

— О, мой дорогой принц, верно, что мы все согласны насчет Бога. Но вовсе не факт, что мы все на одной стороне.

Я вклинилась в разговор, потому что тоже хотела что-то понять. — Ты хочешь сказать, что знаешь тех, кто пойдет против нас?

Он перевел взгляд на меня. — Я буду сражаться, чтобы победить, и мы победим, но ты осознаешь, что все твои убеждения рассыплются прахом. Это цена, которую придется заплатить.

Я резко вскочила на ноги. Мне казалось, что я схожу с ума всё сильнее с каждым днем; еще немного, и у меня из ушей повалит дым — верный признак того, что мозг закипает.

Эти ментальные игры — последнее, в чем я нуждалась.

— От этих иносказаний я точно чокнусь. А теперь извините меня, господа, но мне чертовски нужна минута покоя и одиночества. — Я направилась к бармену, оставив их там без лишних раздумий.

И куда ты собралась?

Мне нужно выпить, чтобы успокоиться. Мне что, нужно спрашивать у тебя разрешения?

Вовсе нет, просто я бы хотел составить тебе компанию.

Ты — одна из тех проблем, которые я хочу забыть! Выпивка с тобой испортит мне настроение, а оно и так на нуле.

Я говорил не только о том, чтобы набраться.

Закатив глаза, я уселась на один из табуретов перед стойкой. Бармен — блондин с кучей татуировок, которые наверняка скрывали множество мераки от любопытных глаз определенных существ, — подошел ко мне с сияющей улыбкой.

— Что принести знаменитой Арье?

Я недовольно поморщилась. — «Знаменитой»?

— Дочь Сехмет, одной из самых грозных женщин в мире, и Вельзевула, члена Адской триады, а также лидер команды, которой предстоит сражаться в грядущей битве за дочь-гибридку демона мести. Сомневаюсь, что хоть кто-то не знает, кто ты такая! — Он весело смотрел на меня, протирая бокал тряпкой.

Я лишь вздохнула. — Этого мне только не хватало.

Настроение упало еще ниже, если это вообще было возможно: казалось, все знали гораздо больше, чем мы успели выяснить за всё это время, и это было абсурдно.

— Что тебе налить, дорогуша? — Он подмигнул мне.

— Самое горькое и крепкое, что у тебя есть, пожалуйста.

— Она ничего не возьмет. — От присутствия Данталиана по всему моему телу разлилось тепло. — Нам пора, Арья. Пора домой.

«В какой еще дом?» — хотелось спросить мне.

Я перехватила коктейль, который бармен собирался подать другому клиенту, и осушила его залпом, бросив на стойку пару купюр, чтобы не быть грубой. Кивком головы я попрощалась с Асмодеем, всё еще сидевшим там, и удивилась, встретив его взгляд, прикованный ко мне. Чувство тепла сменилось внезапным холодом, просочившимся во все уголки тела, пока я шла к выходу, ощущая на себе его янтарные глаза.

Я подошла к мотоциклу, надевая шлем и стараясь как можно быстрее опустить визор, чтобы Данталиан не начал меня изучать.

Терпеть не могла, когда он пытался залезть мне в душу, чтобы найти то, о чем мои губы молчали. Ведь когда он смотрел мне прямо в глаза, казалось, будто он видит меня настоящую, а не ту, которой я хотела казаться всему миру.

Я села на мотоцикл, упираясь одной ногой в каменистую неровную землю, и ждала, когда «принц» соизволит запрыгнуть в седло. Внезапно перед его лицом запорхала бабочка, и он, удивленный, подставил ей палец.

— Смотри, какая красивая! — Он подошел ближе, чтобы показать её мне.

У неё были темно-фиолетовые крылья с разбросанными по ним белыми точками.

Слабая улыбка тронула мои губы. — Да, и впрямь красивая. Мне очень нравятся бабочки, но от них мне становится по-настоящему грустно.

— Почему?

— Ну, они прекрасны, но их жизнь так коротка. Это несправедливо, — пробормотала я.

Он проводил её взглядом, когда она улетела — так смотрят на то, что только что обрели и тут же потеряли. — Говорят, бабочек присылают наши близкие, чтобы дать знать: там, где они сейчас, у них всё хорошо. Когда я смотрю на них, я вижу не жизнь, дни которой сочтены, а душу, которая только что переродилась и захотела сделать мне подарок.

Пока он усаживался позади меня, я замерла в раздумьях.

После смерти матери я видела много бабочек. Одна, совершенно белая, приходила ко мне особенно часто; я часто находила её на подоконнике, где весной больше всего любила завтракать.

Слова Данталиана заставили меня подумать о том, что мама оставалась со мной ещё какое-то время, прежде чем окончательно уйти. И что она по-своему дала мне знать, что у неё всё в порядке.

Может, это и неправда, может, это лишь одна из тех беспочвенных городских легенд, но это было первое, что подарило мне искреннюю улыбку после этого тяжелого дня.

В конце концов, пожалуй, верить во что-то — не так уж и плохо, если это исцеляет сердце.

Глава 19

Было ли у этой тоски, временами сжимавшей сердце, какое-то конкретное имя?

Это тонкое, тревожное присутствие, которое спешило спрятаться в самых темных уголках нашего разума; мы ощущали его на себе как тяжелую одежду, от которой не могли избавиться и происхождения которой не знали. Оно приходило вместе с сердцебиением, подпитываемым самыми глубокими мыслями, что выворачивали нам внутренности, а затем превращались в ласточек, взмывающих ввысь, оставляя нас там — хрупких, печальных, с задранными вверх головами.

Должно было существовать имя для этого столь разрушительного чувства, которое, казалось, предшествовало неожиданному концу, началу боли, которую мы не принимали в расчет.

Мы все переживали трудные дни, но моя вменяемость в особенности давала трещину с каждым днем всё больше, пока я моталась по городам, неизменно плечом к плечу с Данталианом, чтобы встретиться с как можно большим количеством королей, принцев и божеств, пытаясь убедить их, что встать на нашу сторону — единственный верный способ выжить. По крайней мере, до этого момента никого не приходилось уговаривать. Казалось, все уже знали, чью сторону занять; в какой-то момент я задалась вопросом: может, их предупредили заранее или, чего доброго, принудили?

Это не имело значения, главным было победить. Только это.

Зато компания мужа становилась всё менее раздражающей. Топор войны, казалось, был зарыт почти окончательно, хотя перепалки между нами никогда не прекращались, потому что они нас забавляли. Время, проведенное вместе, мало-помалу подточило лед, разделявший нас, и почти полностью растопило неловкость, которую я чувствовала, оставаясь с ним наедине.

Проще говоря, я привыкала к Данталиану Золотасу, но впервые в жизни не чувствовала в этом беды. Просто сама эта мысль всё еще немного пугала.

Даже сейчас, когда я находилась вместе с ним на крыше: мы оба сидели, я — подтянув колени к подбородку, он — удобно вытянув ноги, под покровом холодной, колючей ночи, устремив взгляды в темную бездну неба.

Я повернула голову, чтобы понаблюдать за ним. На его лице застыло хмурое выражение, пока он смотрел во тьму, словно пытался разглядеть в ней что-то еще. Губы сжаты в жесткую линию, волосы, как обычно, влажные.

— Кажется, тебе не нравится смотреть на ночное небо.

— Так и есть, — пробормотал он.

— Тогда почему ты всегда идешь со мной? Это уже не первый раз, — уточнила я.

— Чтобы не оставлять тебя одну. — Он пожал массивными плечами и принялся нежно поглаживать Нику; её пушистое тельце свернулось калачиком у моих ног, глазки были закрыты.

Тепло, которое она излучала, стало моим любимым способом согреться.

Изнутри скорее, чем снаружи.

Прошло порядочно времени, прежде чем я нашла что-то дельное, чтобы продолжить разговор. Не то чтобы я не привыкла молчать рядом с ним, но я хотела понять причину, заставлявшую его вести себя так.

— Почему оно тебе не нравится?

— Не знаю, я никогда не интересовался ночным небом настолько пристально. Оно просто черное. Только черное. А меня всегда тянуло к свету — возможно, потому что я знаю: это то, что никогда не сможет мне принадлежать.

я продолжала сверлить его взглядом. — Возможно, потому что ты чувствуешь, что не заслуживаешь его, этот свет. Мы всегда бежим от вещей, которых, как нам кажется, не заслуживаем.

— Возможно. Факт остается фактом: я навеки останусь тьмой, я в этом уверен.

Я перевела взгляд с него на небо, с особым вниманием рассматривая самую темную его часть — ту, где не было ни единого слабого проблеска звезд. Оно было черным, и только черным, как он и говорил.

— Ты уверен в этом только потому, что не способен увидеть, сколько красоты таится и в самой тьме. Красота есть во всем, уверяю тебя. Нам просто нужно научиться её находить.

— Прости, но я в упор не понимаю, что может быть красивого в ночи и вообще в чем-то настолько темном, что кажется, будто смотришь в абсолютную пустоту.

— В этом-то и вся прелесть, Данталиан. Тьма видит тебя таким, какой ты есть, но делает так, чтобы ты сам этого не замечал. Она заставляет тебя чувствовать себя одиноким, но куда более спокойным — как когда ты сидишь с другом, и ему не нужно отвечать, чтобы ты чувствовал себя услышанным.

Я повернула к нему голову и обнаружила его золотистый взгляд уже на себе. Он только что сказал, что в нем нет ни капли света, но когда он смотрел на меня так, как сейчас, я видела в его глазах самое яркое сияние, какое когда-либо встречала.

Он носил мрак в волосах и свет во взгляде, но сам об этом не знал.

— Знаешь, мне тоже было трудно принять себя такой, какая я есть. Я не принимала ту часть тьмы, что была во мне и что резко контрастировала со светом на противоположной стороне. Я чувствовала себя расколотой надвое, не принимала то, что я — единство двух столь противоположных вещей. Когда я познакомилась с Эразмом, я еще не научилась это принимать, и тогда он начал постоянно повторять мне одну вещь, которая в итоге сумела меня изменить, — пробормотала я, игнорируя боль, которую почувствовала, говоря о нем.

Он наблюдал за мной так, как обычно смотрят на произведение искусства, пытаясь понять историю картины, от которой перехватывает дыхание. Не зная, что для меня он сам потихоньку становился целой выставкой.

Меня бросало в дрожь от мысли, с какой легкостью он сумел поставить под удар мою абсолютную убежденность, взращенную годами: мол, нет смысла рисковать сердцем ради того, чтобы иметь рядом человека, с которым можно провести оставшееся время.

И за это я его немного ненавидела.

— Что он тебе повторял?

— Что пытаться изменить то, что мы изменить не в силах, — это всё равно что пытаться вытереть всё море одним куском ткани. Однажды море высохнет само собой, и во всем мире не останется ни единой капли воды. Это лишь вопрос времени. Он повторял мне это каждый день на протяжении как минимум двух лет, и потом я поняла. — Я грустно улыбнулась при мысли о том, как много он для меня сделал. В глубине души я надеялась, что он сделает еще немало. — Я поняла, что в мире не существует ни единого существа, в котором была бы только тьма или только свет. В нас есть и то, и другое. И зрелость заключается в том, чтобы распознать, в какие моменты позволить одному из них взять верх.

— Думаю, моя лампочка тогда окончательно перегорела. Во мне нет ни единого проблеска света, Арья, и я уже смирился. Больше всего я боюсь того, что однажды ты перестанешь его искать. — Он посмотрел на меня с такой глубокой печалью, что мне захотелось пальцами разгладить эти ужасные хмурые морщины, прорезавшие его лоб.

Я снова перевела взгляд на небо. — В ночи живут звезды, а в закате солнца есть частица лунной тьмы. В любой тьме есть свой слабый свет, и в любом свете есть своя слабая тьма.

— Свет хотя бы полезен, он нужен, чтобы мы видели то, что без его присутствия не смогли бы обнаружить. От тьмы же нет никакого толку.

Когда я снова на него посмотрела, то удивилась, увидев его так близко. Наши локти соприкасались, наши бедра были прижаты друг к другу, и я почти видела собственное отражение в его светлых радужках. — Тьма настолько прекрасна и, вопреки расхожему мнению, общительна, что позволяет звездам составлять ей компанию. Она позволяет им освещать себя, потому что порой найти верный путь самостоятельно не так-то просто, а звезды, в свою очередь, позволяют убаюкивать себя её мягким объятиям, которые окружают их и дают им сиять.

Его пронзительный взгляд заставил меня замолчать; он жаждал чего-то, что я не была уверена, что смогу ему дать или даже что вообще этим обладаю. — Если вдуматься, звезды были бы бесполезны, если бы их создали только ради света; если бы не существовало тьмы, мы бы их даже не увидели. Они не были бы так прекрасны, потому что находились бы не на своем месте, и в этом, я думаю, вся суть жизни. Возможно, проблема не в том, что ты бесполезен, а в том, что ты бесполезен именно в том месте, где находишься сейчас.

Он вдохнул, слегка покачивая головой, словно не мог обрести покой. — Ты понятия не имеешь…

Он замолчал, пораженный хриплым звуком собственного голоса. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу.

— Ты хочешь этого только ради удовлетворения — обладать тем, чего не было у остальных, — неуверенно пробормотала я.