Леснов колебался несколько дней, решая вопрос о спуске на плотах через Олонские пороги. Наконец разрешил. Молодежь партии Богжанова это известие встретила с радостью. Предстояло интересное, полное новизны путешествие.

Иван Вехин, когда ему приказали получать продовольствие для партии, заявил:

— Помогать мне не надо, один перетаскаю!

А получать надо было несколько тонн и перенести все из склада в специально поставленную палатку. Когда дошла очередь до консервов, между завхозом и Вехиным завязался спор.

Завхоз, любитель поучать, ткнул пальцем Вехину в лоб:

— Вот, неумная голова, требует консервов. Ты дроби и пороха требуй! Порох клади в один карман, дробь в другой. Сколько дробинок в него уместится? А каждая дробинка — это глухарь!

— Мы тебе не рябчики, а ты не прикидывайся глухарем, выкладывай, что положено! — огрызнулся Вехин. — Ишь ты, зубы заговаривает…

Завхоз занялся бумажками, а Вехин с ловкостью факира набивал карманы плитками шоколада сверх положенного и продолжал:

— Я знаю одного кладовщика, на которого вода работает: два — три ведра с водой поставит рядом с мешком сахара, он и тяжелей. А у тебя и воду носить не надо: рядом река протекает.

— Довольно балясы разводить, забирай ящики и выматывай! — набросился завхоз на Вехина.

Вехин, выпятив грудь, шагнул к нему.

— Вот привязался, нечистая сила, — попятился тот. — Попортишь ты крови Богжанову. Зачем он только тебя взял?..

— Начальник для меня, как брат, — похвалился Вехин.

— Хвальбишка ты, Вехин. Толком еще не знаешь его, а говоришь — брат. С плотами он, тово, спасовал. Вот помощник его Солодцев — хорош.

Вехин уселся на стол, пуская колечки дыма, начал возражать.

— Слово спасовал к нашему начальнику не пристанет. Я чую, с ним не пропадешь.

В это время у него из кармана брюк выпала плитка шоколада.

— Сгинь с глаз! — закричал завхоз на Вехина и вытолкал его из склада.

Пока шли сборы партий, большая часть людей была занята строительством домов. Трудились все, не считаясь с положением и рангами. Рядом с домом, предназначенным для конторы экспедиции и столовой, было заложено еще два. С утра и до позднего вечера слышалось визжание пил, глухие удары топоров и шум падающих деревьев. Природа как бы сама позаботилась о добротном строительном материале. Срубленные лиственницы падали рядом со срубами. Лодки, баркасы и плоты мастерили на берегу, в двухстах шагах ниже поселка.

Дорог был каждый день. Богжанов еще в дороге поделился с Одинцовым: «Из двенадцати месяцев в году работой в прямом смысле будем заняты три с половиной месяца! Едем на три года, а из них полевых месяцев будет одиннадцать. Выходит, что года два будем заниматься организацией и ликвидацией…». Он заявил, что полевой период для геодезических работ надо удлинить. Но на вопрос Одинцова, как это сделать, ответить не мог.

В этот майский день Богжанов, смуглый от загара, в берете и комбинезоне из толстой парусины, возвращался на базу с протоки, неся в руках маленькую модель лодки. Его окликнул Миленин и с любопытством осмотрел с ног до головы.

— Тебе не хватает фотоаппарата через плечо, был бы приличный турист… — засмеялся он.

Николай, отшучиваясь, ответил:

— Кончились былые походы, живем в гражданке, начались мирные дни!

Миленин усмехнулся:

— Мирные, говоришь? Ой, так ли? Тайга еще себя по кажет.

Николай промолчал. Сегодня он был в приподнятом настроении. Два плота, каждый из тридцати толстых бревен, длиной в пятнадцать метров были готовы. Было сделано несколько лодок, каждая грузоподъемностью в полтонны.

Разговор их был прерван неожиданным зрелищем: в поселок входило большое стадо не то лошадей, не то коров с опущенными головами. Животные были низкорослые, с большими отвислыми животами. Головы походили больше на бычьи. Но это были лошади якутской породы: цепкие, как козы, на редкость выносливые. Осенью они обрастают густой, длинной шерстью, так что им нипочем морозы в шестьдесят градусов.

Около лошадей собралась большая толпа. Снегирев, усмехаясь, говорил Глыбову:

— На этих где сядешь, там и слезешь…

Николай подошел к одной лошади, мастью похожей на бурого медведя и только хотел прикоснуться рукой, как она оскалилась и шарахнулась в сторону. Старик якут Афанасий Слепцов, бывший за старшего у погонщиков, сделал Богжанову знак не подходить к лошади.

— Восемь год, а совсем дикой, седла не бывало…

К ним подошел Леснов.

— Все благополучно, здоровы люди? — спросил он Слепцова.

— Людей больных нет, а лошадь немного хворай. Одна лошадь, другой лошадь, много колотушка давай, теперь нога одной лошадь совсем худой.

— Сильно устали?

Слепцов помигал, как бы силясь понять вопрос, и, просветлев в лице, ответил:

— Человек устает, когда гуляй много без дела. Когда человек дело делает, он устал или не устал — не знает, сил всегда много!

Пожелав якутам хорошо отдохнуть, Леснов подозвал Богжанова и они пошли к столу, стоящему под деревом. Леснов достал из кармана карту. Вид у него был довольный, даже торжественный.

— Итак, Николай Петрович, с твоей легкой руки начнем! Даю тебе неделю на сборы — и в путь-дорогу.

И опять, уже в который раз, они, как стратеги перед боем, склонились над листом карты.

Леснов ткнул пальцем в точку, где была база экспедиции, затем прочертил ногтем по Олону до устья реки Дюмелях и, не задерживаясь у ромбообразных сплетений, остановился в точке, где стояла надпись: «Базисная сеть Дедушкина лысина».

— Наша первоочередная задача — заснять этот кусочек. А чтобы заснять площадь в пятьдесят тысяч квадратных километров, нужна триангуляционная сеть. Так что в этом году все наше внимание — на эти работы. Координаты пунктов, координаты пунктов, вот главное, — говорил Леснов и в такт своим словам покачивал головой, встряхивая густой седеющей шевелюрой.

Указывая на район порогов, Иван Федорович продолжал:

— Вы настояли, чтобы ваша партия к месту работы двигалась сплавом. Согласие я дал. Но есть риск. Так что, очертя голову, не лезьте. Обдумывайте каждый момент. Если увидите, что спуск по реке опасен, бросайте плоты и навьючивайте лошадок.