Прошло пять дней после прибытия Леснова. Погода стояла хорошая, и самолеты ежедневно делали по два рейса, возили людей, инструменты, припасы. Наконец экспедиция собралась в полном составе. Вечером созвали собрание.

Леснов рассказал о плане работ, который надлежало выполнить в этом году. Говорил, как всегда, не спеша. То и дело обращался к кому-либо с вопросом, спрашивал мнение. В конце доклада Леснов сообщил районы работы для каждой партии и зачитал их состав.

Богжанов, услышав, что его партия будет работать вблизи базы, на участке, который считался самым легким, помрачнел и стал с нетерпением ждать конца собрания.

Когда уже объявили, что повестка исчерпана, встал Володя Снегирев и предложил назвать поселок экспедиции Молодежным. Все дружно проголосовали за это название.

Собрание кончилось, но народ не расходился. Сидели на бревнах, разговаривали. Около Миленина толпилась группа молодежи. Он, посмеиваясь, говорил Солодцевой:

— Тяжело быть на вашем месте. Как единственную представительницу своего пола, вас всегда будут избирать в президиумы.

Богжанов сразу же после собрания пошел разыскивать начальника экспедиции. Вскоре он увидел Снегирева и Анатолия Глыбова. Глыбов был спокоен, слегка покашливал и смотрел на Володю, который нетерпеливо крутил головой и чему-то возмущался. Увидев Николая, Снегирев бросился ему навстречу:

— Николай Петрович, как же так? Что мы — сосунки какие, плохо на ногах стоим? Степанов летит на Дюмелях, а мы будем топтаться около базы!

— Подожди. Иду разговаривать с начальством.

В палатке, кроме Леснова, находился технорук экспедиции Мишечкин.

Леснов взглядом указал Богжанову на койку.

— Что насупился?

Богжанов заговорил, нервничая.

— Район работ не нравится? — спросил его Мишечкин. — Что же поделаешь, товарищ Богжанов. Здесь тайга, горы…

Николай даже не взглянул на него и продолжал быстро, боясь, что ему не дадут высказаться до конца.

— Почему мне дают самый легкий район? Я настаиваю, чтобы моей партии дали участок от Дюмеляха до Дедушкиной лысины. У меня уже и план есть… Перебрасывать партию самолетами не нужно. Зимой я говорил с якутом. Он сказал, что в большую воду пороги не страшны. На плотах и лодках проплыть можно. Незачем самолеты гонять.

— Инициатива — дело похвальное, — заговорил Мишечкин. — Но вы, товарищ Богжанов, не отдаете себе отчета в рискованности предложения. Нам надо сорок раз отмерить — потом уж резать…

— Трусы всегда отмеряют и редко когда режут, — вспылил Николай.

Заговорил Леснов.

— С первой твоей просьбой согласен. Пожалуй, мы тут ошиблись. В районе перевала Дедушкина лысина должна работать крепкая партия. Это самая удаленная и самая малодоступная точка. Поедешь ты.

Богжанов повеселел:

— А насчет второго не сомневайтесь. Самолеты могут не справиться с перевозками. Горючего мало. А в реке сколько силы зря пропадает!

Николай снова стал настаивать, чтобы им разрешили сплавляться на плотах до устья реки Дюмелях.

— Об этом я подумаю, и сам еще раз все взвесь, — посоветовал Леснов.

Мишечкин хотел что-то сказать, но воздержался.

Выйдя из палатки Леснова, Николай разыскал Снегирева и Глыбова. Снегирев, узнав новость, как мальчишка закружился на месте. Глыбов не высказал ни восторга, ни огорчения. Взгляд у него был задумчивый. Он потирал левую щеку, густо испещренную крапинками пороха.

Разговор Богжанова с Лесновым не остался секретом. Узнал новость и Вехин. Поздним вечером он заявился в палатку Одинцова. Он долго мялся, комкая в руках шапку. Все это было на него не похоже.

— Зачем пришел? — спросил Одинцов, перелистывая книгу. — Ты с девушками вот так же молчишь?

— С ними я больше руками, — ответил Вехин, усмехнулся и опять смолк.

Одинцов повернулся к нему.

— Ну, говори, зачем пришел?

— Никита Константинович, — издалека начал Вехин, — люди-то не одинаковые, каждый мастер по своей колодке делает. Вот горшки — другое дело: взял кусочек глины и крути, лепи. Дюжину сделаю — один от другого не отличишь. А у людей, у каждого свое обличье и свой характер. Я сегодня надумал нехорошее дело, изменить хочу одному человеку.

— Да ты толком говори! Что крутишь!

— Нечестно поступаю, потому и храбрости не наберусь… Хорошо мы с вами последние годы жили, работали?

— Я считаю — лучше не надо, а как по-твоему — не знаю, — ответил Одинцов, заинтересованный загадочным поведением Вехина.

— Пришел к вам за тем, чтобы отпустили меня из своей партии.

— Разве я тебя чем обидел?

— Нет! Жили душа в душу.

— Так в чем же дело? — спросил сбитый с толку Одинцов.

— Я узнал, что партия Богжанова по Олону будет спускаться на плотах.

— Как по Олону? На самолетах. И едет туда Степанов.

— Богжанов едет! Леснов передумал и назначил Богжанова. А тот настоял добираться туда по реке. Вот из-за этого я… Страсть хочется по порогам проплыть. Отпустите меня!

Одинцов смотрел на Вехина и молчал.

— Жаль отпускать, привык я к тебе, Иван, — наконец заговорил он. — А ты подумал, что тебя Богжанов может не взять? Репутация у тебя, сам знаешь…

В этот момент в палатку вошел Аркадий Солодцев.

— Вы знаете, что делается с вашей партией? — обратился к нему Одинцов.

— Я вас не понимаю.

— Вот принес новость. — Одинцов указал на Вехина. — Богжанов ума лишился, хочет плыть к Дюмеляху через Олонские пороги. Как это вам нравится?

Потирая руки, он заерзал в нетерпении на пне, и лицо его, угловатое, подвижное, с большим носом, начало подергиваться.

— Соблазнительная штука! Как это мне раньше в голову не пришло!

Было видно — сам Одинцов был не против совершить это отчаянное путешествие.

Солодцев молчал, ошеломленный таким поворотом дела.

* * *

В Молодежном началось перемещение жильцов: отряды, партии группировались в одном месте. Каждая палатка — отряд. Жильцы семи — восьми палаток составляли партию.

Как только богжановская партия сгруппировалась в одном месте и была поставлена седьмая палатка, все тридцать человек столпились около нее. Богжанов впервые увидел своих людей в сборе. Им предстояло работать и жить одной семьей долгое время. В самой гуще, рядом с голубоглазым Володей Снегиревым, стоял Нурдинов с каменным скуластым лицом. Тут же находился Набока — великан с детскими опухшими глазами. Анатолий Глыбов, за несколько часов до этого выбранный парторгом партии, стоял в заднем ряду и молчал. Иван Вехин находился ближе всех к Богжанову. Он стоял босиком, в шапке, как-то повернутой на бок и беспрестанно тер ногой об ногу. Рабочий Федотов выглядел совсем юнцом — узкоплечий, с розовыми губами. Он кашлял от легкой затяжки, но курил, стараясь казаться взрослым.

В нескольких шагах в стороне стояли Аркадий и Ирина Солодцевы и четыре техника.

Много говорить Богжанов не собирался. И то, что он сказал, у многих породило разочарование и недоумение.

— Вы знаете, я говорил начальнику экспедиции, чтобы нам разрешили на плотах добраться к месту работ. Взвесив все, свое предложение вынужден взять обратно. Хотя это предприятие обещает выигрыш времени в две! — три недели, но риск все-таки большой.

Снегирев растолкал передних. Обернувшись лицом к толпе, встряхнул кудрявой головой и заявил:

— Давайте проголосуем! Кто за то, чтобы плыть на плотах?

— Отставить! — скомандовал Богжанов. — Этого еще не хватало! Никаких голосований. Решать будет начальник экспедиции.

Богжанов чувствовал, что первая беседа, первое знакомство с людьми началось неудачно.

Солодцев одернул пиджак спортивного покроя, встал на кочку. Заговорил он свободно, и на лице у него все время блуждала располагающая улыбка.

— Плыть через пороги на плотах, конечно, рискованно. Но ведь это дает хороший эффект! Поэтому рискнуть надо: попытка — не пытка…

— Какая может быть пытка, когда утонешь… — саркастически заметил Нурдинов и невозмутимо продолжал курить трубку.

Солодцев не обратил внимания на его слова.

— Я думаю, надо позвать начальника экспедиции и решение вопроса больше не откладывать, — продолжал говорить Солодцев, обращаясь к Богжанову. — Повторяю, я за то, чтобы плыть на плотах.

Богжанов нахмурился и долго молчал, глядя в землю.

— Посоветуюсь с Лесновым еще раз, — заявил он и предложил приступить к работе.

Люди расходились неудовлетворенные, а Вехин в открытую высказал свое недовольство. Снегирев как-то сник, понурил голову и избегал встречаться взглядом с Богжановым.

Один Глыбов оставался внешне безучастным, как будто происходящее его нисколько не касалось. Он задумчиво смотрел вдаль и по привычке ощупывал ухо, разорванное осколком снаряда.