На «улице» к ним присоединились Аркадий Солодцев и Ирина Сергеевна. Эту единственную женщину в экспедиции Миленин сразу прозвал «дирижером». Руку Ирины, хотя и без дирижерской палочки, чувствовали все.

Крупная ростом, высоко подняв голову с короной золотистых волос, Ирина шла впереди всех. Лыжные брюки плотно облегали ее статную, сильную фигуру. Смотрела она смело, по-хозяйски. Когда все вошли в палатку, где жили пять рабочих, она заговорила насмешливо:

— Какие все старые, бородатые. Потанцевать мне не с кем будет… Сколько тебе лет? — спросила она Вехина.

— Двадцать пять, — ответил тот.

— Тебе пять десятков можно дать. Бороду отпустил, хоть улицы подметай. А окурки не подметаете?

— Так пола-то нет, — возразил ей один из жильцов.

— Пусть нет, но это ваше жилье, а вы намусорили. Нехорошо живете! Одних окурков — лопатой греби.

Одинцов перебил Ирину:

— Моя вина, недосмотрел… Говорил вам, чтобы сделали пол? — обратился он к рабочим.

— А мы решили не делать. Мыть его надо…

— Ловкачи! — уже весело сказал Одинцов.

— Да это дело мигом выправим, — вступил в разговор Вехин. — Возьмем и переставим палатку на новое место.

— Вот это сказанул! — обрезал его Одинцов. — Кто вам позволит ансамбль улицы нарушать? Завтра же сделать пол и Вехина заставить мыть его каждый день!

— Вехина заставишь… — проговорил один из рабочих и покачал головой.

— Приду, проверю. Пусть только не помоет, такую дам взбучку!..

Но рабочие знали, что Иван у Одинцова любимец. Бывало, не раз вот так же Одинцов покричит на него, ну, думаешь, — голову снесет, а Вехин вскоре такое отчебучит, что сам Одинцов хохочет до слез.

Иван Вехин был человеком, в крови которого жила непреодолимая тяга к скитаниям. Семьи у него не было. На житейские дела он смотрел в соответствии с принципом «будет день — будет пища». Одежду не берег, презрительно называл ее барахлом, деньги — травой. Работать Вехин любил. Но если уж «попадет вожжа под хвост», то никакая сила не могла сдвинуть его с места.