Весна на Олоне наступила неожиданно. За несколько дней растаял снег. Протоки и старицы заполнились водой. Лед на реке покрылся пятнами и походил на старое испорченное зеркало. Только вершины сопок, обласканные майскими солнечными лучами, все так же отливали нежной синевой. В природе пока шла мирная борьба между холодом и теплом.

Тишину долины Олона нарушали визжание пил, стук топоров. В поселке шла трудовая жизнь, размеренная, спокойная. Большая часть членов экспедиции была занята строительством дома, предназначенного под контору и столовую.

Вечера коротали за чтением книг, играли в домино, в шахматы. С большим увлечением слушали новости, принятые по радио Жоржем Набокой. Володя Снегирев не просто записывал их на бумагу, а любовно выводил каждую букву, материал размещал в столбцы, делал рисунки.

Жизнь в поселке шла дружно и весело.

Но в один день спокойное течение жизни было неожиданно прервано. С Олоном делалось что-то непонятное. Вначале был слышен слабый шорох, который вскоре перешел в тяжелое кряхтение. Во второй половине дня распухший, почерневший лед приподняло и над рекой глухо, сердито застонало.

— Пошел! Тронулся! — закричал рабочий Федотов, долговязый восемнадцатилетний паренек, подбегая к группе рабочих и десятников, с которыми занимался Богжанов.

Все побросали работу, занятия и кинулись к берегу. Одинцов прибежал первым. Он сдвинул на затылок помятую кепку, нервно потирал руки и громко повторял: «Давай, давай!» Потом сказал Богжанову:

— За два дня очистится! Смотришь, через неделю и Леснов со своей армией пожалует.

Николай шагнул к самому берегу и застыл. Крылатые брови у переносицы сцепились. Его лицо приняло обеспокоенное выражение. Ему казалось, что он присутствует при тяжелых родах.

На реке обозначились глубокие трещины. Плененный с осени Олон, приняв в себя молодые потоки речек и рек, взбухал на глазах, отдирал от берегов лед. Вот уже образовались льдины. Они пока ведут себя мирно. Ползут медленно, в согласии. Но вот чуть ниже, у излучины, громадная льдина устремилась к берегу и, не щадя себя, взбирается на другую. Та вдруг стала ребром, блеснула ослепительной синевой и рассыпалась. У самых ног в берег впиваются угловатые куски, выворачивают большие комья, рвут корни деревьев, и те, разбросав сучья, как руки, летят в холодный омут. В минуту, когда льдины особенно рьяно напирали на берег, казалось, что он не выдержит, дрогнет, распадется на куски.

Зрелище было страшное и захватывающее. Одинцов порывисто повернулся к палаткам и обеспокоенно проговорил.

— Сзади нас протока. Мы вроде на острове… Через протоку надо на всякий случай построить мост. Николай Петрович! Берите человек тридцать, начинайте.

На другой день вода продолжала бурно прибывать. Стало уже не до шуток. Было ясно, что вода скоро дойдет до палаток.

Тогда, не дожидаясь, пока будет готов мост, занялись строительством полатей на деревьях. Подняли туда имущество, поставили палатки. Новые квартиры Снегирев назвал аистовыми гнездами.

— А, бис проклятый! — ругался Набока, пытаясь забраться по стволу дерева в свою комнату. — Что я, обезьяна? — оправдывался он, услышав смех ребят.

Житье на новом месте пришлось по вкусу. Сожалели об одном, что нельзя было развести костры. Пять дней, проведенных в аистовых гнездах, были днями забавными, интересными. Только все соскучились по горячей пище. В лесу эти дни происходил необыкновенный концерт: в одном гнезде Вехин подделывался под кукушку, в другом Снегирев насвистывал по-соловьиному.

— Кукушка, сколько мне жить! — кричал кто-либо из ребят.

Незамедлительно следовало:

— Ку-ку, ку-ку…

— Как двадцать? Я уже прожил двадцать!

— Дашь папиросу, добавлю десяток, — отвечала кукушка. — А за пачку накукую век…

Как только схлынула вода, все с радостью попрыгали на землю.

— Землица! — завопил Вехин и поднес к лицу большую горсть заиленного песка.

Людьми овладела какая-то особая страсть к хождению. Ребята цеплялись за любой повод, чтобы побродить по горам, по лесу. Маршруты прогулок не продумывались. Просто брали ружья, засовывали в карманы по краюхе хлеба и отправлялись группами в три-четыре человека. Богжанов ежедневно делал прогулки в обществе Володи Снегирева. А от Володи не отставал Вехин. Охоту Вехин не любил и редко когда приходил с добычей. У него была какая-то жалость к пернатым.

— Полетели! — радостно вскрикивал он, когда утиная стайка взлетала из-под самых ног.

— Зачем только увязался, — набрасывался на Вехина Снегирев, — охоту портишь!

В один из дней Снегирев решил встряхнуть Жоржа Набоку. Из-за своей лености тот никуда не ходил, спокойно вынося все насмешки товарищей.

Снегиреву удалось уговорить его переправиться на лодке на противоположный берег.

— Жоржа не надо брать, — запротестовал Нурдинов. — Он грести не умеет и плавать не умеет.

Нурдинов не мог еще забыть купания в наледи и трусливого поведения Жоржа.

— Сам-то ты умеешь? — огрызнулся Жорж.

— Моя все умеет, — категорически отрезал Нурдинов.

Возможно, Жоржа бы и не взяли, не окажись рядом Богжанов. Он первым залез в лодку и приказал лезть Набоке.

Лодкой правил Богжанов. До середины реки гребли Снегирев и Вехин, потом их заменили Нурдинов и Жорж. Проклятия на голову Жоржа посыпались сразу же. Всех обрызгал и, расстроившись, так подналег, что сломал весло. Лодку снесло километра на два. Пристали ниже обрывистого берега.

— Шайтан, шайтан, — качая головой, твердил Нурдинов, косо посматривая на Набоку. Богжанов посмеивался.

С ружьями побродили у озера, убили трех уток и собрались в обратный путь. Попробовали подняться вверх по реке, но преодолеть течение не смогли. Выход оставался один — переправляться прямо от этого места. Опять снесло километра на два, и они оказались у устья реки Уракчал, впадающей в Олон.

Лодку вытащили на берег, привязали к дереву. Перевалив через увал, подошли к Уракчалу, разожгли костер. Вскоре на противоположном берегу увидели группу людей с Одинцовым во главе.

— Сидите! Греетесь! Бабы этакие!.. Пять лбов с одной лодкой не могли справиться!.. — прокричал Одинцов. — Ночуйте там, вторую лодку заканчивают, завтра перевезем.

— Как же быть: ни дома, ни крыши, — волновался Жорж, выжимая портянки.

— Пропали ни за грош, капут, одним словом, — ответил Володя и рассмеялся.

— Брось охать, — одернул Богжанов радиста. — Начинай щипать уток, закусим шашлыком и подадимся вверх по реке.

— А там что нас ждет? — поинтересовался Жорж.

— Сделаем плот и переправимся.

Переправились только утром. На базу шли мокрые, но довольные прогулкой все, кроме Жоржа. Жорж ругался и заявил, что от лагеря больше не отойдет ни на шаг.