Получив записку Богжанова, Глыбов на другой же день поехал к начальнику.

Богжанов писал, что повредил ногу и просил привезти аптечку. По инструкции эти аптечки должны были быть в каждой, даже небольшой, отдельно работающей группе. Но обычно их теряли, забывали. Только у аккуратного Глыбова аптечка всегда была.

Дорога заняла у него один день.

— Тут какой-то подвал, — первое, что сказал он, поздоровавшись и оглядевшись кругом. На него дохнуло чем-то могильным и безрадостным. — Переезжайте ближе к нам. Там большая поляна, есть простор, солнце…

— Не стоит. Я свыкся. Подживет нога, тогда и перееду. Давай-ка твою аптечку.

Они долго рылись в картонном ящичке, перебирая пакетики, склянки, но ничего подходящего не нашли. Бинтов в ней уже не было.

— Марганцовки и той нет, — погоревал Глыбов, — всю израсходовали на лошадей.

— Мне Слепцов какой-то травы нарвал. Сегодня ее приложил к ране и стало лучше. Народная медицина. Ну, ладно, давай о делах, — повернул разговор Богжанов. — Как дела? Где Карпов с хозяйством.

— Километрах в тридцати, — ответил Глыбов. Он потер разорванное ухо и задумчиво добавил:

— Мне он что-то не нравится. Увлекается больше охотой, по тайге бродит. Целыми днями пропадает где-то и, как правило, возвращается ни с чем…

Глыбов рассказал о делах в своем отряде.

— И думаешь, Набока справится с обязанностями? — спросил Богжанов, когда узнал, что Глыбов оставил за себя Жоржа.

— Думаю, что да. Народ в отряде хороший, ему помогут. Работать с теодолитом я его научил. Разумеется, помощь ему нужна и наведываться к нему надо почаще.

Богжанов попытался подняться, но, почувствовав боль в ноге, сел на старое место. Он болезненно сморщился:

— Черт бы ее побрал, эту ногу. Не вовремя. Вот что: ты поедешь на рекогносцировку вместо меня. Будешь выбирать пункты, смотри, чтобы подходы полегче были. А то строителям трудно.

Получив подробный инструктаж, Глыбов после полудня поехал вперед с новым заданием.

Едва он скрылся из глаз, как к палатке Богжанова пожаловали новые гости. Приехала, вернее, пришла Ирина Сергеевна со своими рабочими.

— Говорят, что все дороги ведут в Рим, а наши тропы и затесы на деревьях ведут обязательно к жилью, — улыбаясь сказала она.

— У меня сегодня праздник, — в тон ответил Николай, и, привстав, пожал ей руку. — Только что Глыбов был и вот вы пришли.

Взгляд Ирины остановился на его ноге, замотанной портянкой:

— Что это у вас?

— Да так, пустяк… Лошадь царапнула копытом.

— Ну-ка, ну-ка, покажите пустяк, — присела Ирина и начала разматывать повязку.

— Не надо, — смущенно отталкивал ее Николай. Ему было неловко, что Ирина берется за грязную, пропахшую портянку. — Ерунда. Все уже зажило…

— Зажило! — передразнила его Ирина. — Знаю я вас. А лежите, даже подняться не можете. Завязать рану портянкой!

— Портянка сверху, а внизу рукав от рубашки, — оправдывался Богжанов.

— Да тут трава какая-то! — воскликнула Ирина, разбинтовав ногу.

— Слепцов нарвал. И мне посоветовал приложить. Между прочим, стало лучше.

Продолжая возиться с ногой, Ирина пожала плечами.

— Шамана надо было пригласить. Еще бы лучше было…

Николай больше не противился ей.

А она распоряжалась властно, и в руках у нее все спорилось. Рабочие по ее указаниям кипятили воду, стирали полотенца, которые предназначались на бинты.

— В травах я не разбираюсь, — перебирая аптечные пакетики, говорила Ирина, — но в этом как-нибудь разберусь. Думаю, что стрептоцид будет не хуже травы.

Она осторожно промыла рану спиртом, посыпала белым порошком и поверх всего положила белоснежный платок, который извлекла из своей полевой сумки. Даже небольшой бинтик нашелся у нее. Делая перевязку, она поминутно откидывала короткие золотистые волосы, которые спускались на лоб и лицо. Богжанов не мог отвести от них взгляда. Его обдавало живым, притягательным запахом, исходящим от этих вьющихся густых прядей. Бросилась ему в глаза и полоска на шее Ирины, где кончался таежный загар и начиналась бархатисто-белая кожа. В прикосновении рук Ирины было что-то давно забытое, нежное, о чем стосковалось сердце.

Ирина молчала. Может быть, она вспоминала расслабленное, жалкое лицо мужа, когда тот покидал партию. Может быть, ей передалось состояние Николая. Кто знает. Но на какую-то минуту между ними возникла неясная, тонкая ниточка. И оба это почувствовали.

Ирина первая оборвала эту нить. Закончив перевязку, она встала и заговорила опять просто и деловито. Сели обедать. Николай съел столько, сколько за все последние три дня. После обеда рабочие прилегли отдохнуть, а Ирина взялась наводить порядок в палатке Богжанова, развесила сушить одежду, перемыла и перечистила всю посуду.

Николай время от времени упрашивал прекратить эту возню. Но сам себе отдавал отчет, что ему приятно видеть Ирину и даже, закрыв глаза, слышать, как она звякает кастрюлями, ведрами и прочими предметами его нехитрого хозяйства. Закончив все, Ирина стала собираться в дорогу.

— Рана серьезная, и помощи бывшей медсестры, которая, откровенно говоря, все уже перезабыла, недостаточно, — сказала она. — Советую вам что-нибудь предпринять.

— Ерунда! — ответил Николай. — Через неделю и следов не останется.

— Но как же вы будете одни здесь? Ни подать, ни принести… Я оставлю Федотова.

— У вас и так рабочих в обрез.

— Обойдусь с тремя. Инструмент сама поношу.

Перед отъездом Ирина полушутя наказала:

— Как врач требую, чтобы с собой всегда была аптечка.

— Есть, чтобы всегда была аптечка! — так же шутя отрапортовал Богжанов.

Ирину и ее спутников он проводил задумчивым, чуть грустным взглядом.

Еще пять дней Богжанов прожил в палатке — теперь уже вдвоем. Федотов ходил за дровами и за водой, готовил пищу. Нога стала подживать.

На исходе пятого дня приехал Слепцов. Из отряда Глыбова, как ему приказал Богжанов, он заехал к Снегиреву узнать, как дела. Приехал он не один: за ним плелся необычайно тихий и какой-то пришибленный Вехин. По его виду Николай понял, что Вехин что-то натворил.

Слепцов с трудом слез с лошади. Держась за поясницу, он подошел к Богжанову и устало опустился на землю. «Устал старик», — подумал Николай, вглядываясь в похудевшее лицо проводника.

— Что, отец, плохо?

— Плохо, начальник. Как тронулись от Чертова ущелья, все болит и болит, — ответил старик.

— Отдохни несколько деньков, — посоветовал Николай.

— Я не хочу отдых. Пусть молодой отдохнет, — и Слепцов указал на Вехина, который стоял поодаль.

— Заболел? — не глядя на Вехина, спросил Николай.

— Здоров. Вот два письма. Это — Снегирева. Это — Глыбова.

Разворачивая записки, Богжанов еще не предчувствовал, что с ними на его голову свалится куча неприятностей.

Володя сообщал, что на пункте сидят четвертый день, но отнаблюдать его не могут: не видят одного пункта. Третьего дня на него послали Карпова, чтобы укрепить большой флаг, но не видать и флага. Может, нет видимости? — спрашивал Снегирев.

— Видимость есть, это я точно знаю, — сказал Николай и развернул глыбовскую записку.

В ней говорилось, что, зайдя по дороге на рекогносцировку в свой отряд, Глыбов застал там самый настоящий кавардак. В его отсутствие Вехин, которому «попала вожжа под хвост», переругался с Нурдиновым, отказался подчиняться Набоке. Ребята в отряде в один голос потребовали убрать Вехина, заявили, что его работу берут на себя. Глыбов приказал Вехину идти к начальнику.

Прочитав эту записку, Богжанов тяжело посмотрел на Вехина, но ничего не сказал.

— Отец, — обратился он к Слепцову, — устраивайтесь на ночлег. Завтра пойду на пункт, узнаю, в чем там загвоздка.

— Куда вы с такой ногой? — стал отговаривать Слепцов.

— Ничего, она уже заживает…

Утром Богжанов, взяв с собой Федотова, собрался идти на пункт, проверить, почему нет видимости.

— Можно, я с вами пойду? — нерешительно попросился Вехин.

— А ты зачем сюда пришел? — Богжанов посмотрел на него в упор.

— Да я, я… — замялся Вехин.

— Вот что, Вехин, довольно было с тобой говорено. Бери продуктов на неделю и иди на все четыре стороны! Понял?

Вехин от удивления раскрыл рот. Богжанов, прихрамывая, пошел от палатки. Он чувствовал, что Вехин не выполнит этого распоряжения, будет ждать его, чтобы объясниться. Николай же не знал как поступить: с одной стороны, хороший работник, весельчак, с другой — анархист, вносящий дезорганизацию в работу отряда. Размышляя об этом, Богжанов в сопровождении Федотова поднялся на пункт. Пирамидка стояла, как ей и положено, но флаг из трехметрового полотнища, укрепленный в болванке, упал и валялся на земле. «Ясно, Карпов был здесь, но где он сейчас? К Снегиреву не возвращался и палатки не видно», — обдумывал Богжанов.

— Посмотри кругом хорошенько, может, увидишь стоянку Карпова, — попросил он Федотова.

— Не видать, Николай Петрович, — ответил тот. — Может, внизу где-нибудь?

Спускаясь с сопки, Николай почувствовал, что повязка на ноге сползает. Он сел на камень и стал поправлять ее, отправив Федотова к палатке. «Куда он мог запропаститься?» — озабоченно думал Николай, сидя на камне.

Потом стал спускаться другим путем и вышел к речке, километра за два выше своего лагеря. Туго перевязанная нога ныла, и он медленно шел по берегу. Вдруг Богжанов замер от удивления. Он увидел Карпова. Без ремня, с растрепанными волосами, густо заросший черной щетиной, тот сидел на корточках у небольшого ручья и торопливо тряс в руках лоток для промывки золота. Слив с лотка породу, он дрожащими руками стал выбирать светящиеся песчинки, клал их на ладонь и чмокал губами:

— Мои милушки! Мои милушки!

У Николая сжались кулаки, все мышцы налились злобой. Он вышел из кустов и окликнул Карпова. Карпов бросил лоток, с кошачьей ловкостью схватил ружье и нацелился в Богжанова. В тот же миг Николай большим булыжником ударил Карпова в грудь. Ружье выпало. Не чувствуя боли в ноге, Николай сделал три прыжка и ударом сбил Карпова с ног. Не подымаясь, Карпов сделал удивленное лицо и торопливо заговорил:

— Николай Петрович, вот, ей-богу, вас не узнал! Вижу кто-то идет с бородой, ну, думаю, беглец, страшно мне стало и крикнуть некого…

Николай поднял с земли ружье и, с трудом разжимая зубы, спросил:

— Ты что делаешь? Хищничаешь?

— Да что вы! — взмолился Карпов. — Старину вспомнил, вот намыл четверть фунта… Возьмите себе.

Карпов протянул Богжанову пригоршню золотого песка. Николай отстранил его руку и, не сказав больше ни слова, пошел по берегу. «Узнал он меня? А может и в самом деле не узнал, борода подвела, — размышлял Николай. — Три дня потерял Володя хорошей погоды! Из-за него потерял! В то время, когда начало во всю сентябрить! Так оставить это нельзя!.. Вехина принесло еще… То за двоих работает, а то упрется, как бык… Нога, нога скорей бы заживала!.. Наступил самый ответственный момент, стоим на подступах к перевалу и вот вынужден отлеживаться… Не везет!»

По лицу сильно хлестнуло веткой. Удар напомнил о действительности. Он вскинул голову и прибавил шагу. Ему захотелось скорей увидеть своих людей.

Придя в палатку, он умолчал о стычке с Карповым. Случай этот был не только неприятен, но и непонятен.

Но неприятности на этом не закончились. На другой день из барометрического отряда сообщили, что там убилась лошадь. А еще через день приехал больной Глыбов, которого опять взяла лихорадка. «Повалилось!» — невольно подумал Николай.

А осень надвигалась тучей: лес наполовину пожелтел, начались крепкие утренники. Вынужденное безделье давало время для раздумий и тревог. Это состояние стало превращаться в какую-то сплошную цепь опасений за людей, за план. Он чувствовал, что где-то появилась трещина, какие-то винтики разболтались. Об этом-то и зашел разговор с Глыбовым.

— А как посмотрите, Николай Петрович, если собрать всех людей и поговорить по душам, — предложил тот. — Поустали, да и одичали немного.

Николай подумал и согласился. На другой день рано утром были направлены три гонца в строительные отряды, в барометрический и к Ирине Сергеевне, которая последние дни заменяла Глыбова на рекогносцировке пунктов. Ирина была дальше всех. К ней поехал Саня Федотов. Паренек пустился в путь один, по еле заметному следу. Тот Федотов, который еще весной боялся отходить от палатки дальше сотни шагов…