Плохо спалось Богжанову в эту бесконечную августовскую ночь. Он часто просыпался. В одну из минут забытья он увидел сон.

…Лежит он дома в постели, нежится. Вдруг скрипнула дверь и вошла Ирина Солодцева. Губы ярко накрашены. Беличья шуба распахнута, из под нее видно дорогое платье. Ирина склонилась над ним, порывисто обнимает и целует. Николай хочет освободиться от объятий, но не может. Мех лезет в рот, в нос, колет лицо. Отшвырнув от себя Ирину, Николай вскакивает. Ирина поднимается с пола и испуганно жмется к стене.

— Я к тебе на крыльях летела, а ты мне… — говорит она.

— Ирина, прости, — шепчет Николай, хочет шагнуть к ней, но не слушаются ноги.

— Я тебя ненавижу, ты любишь только себя! — истерично всхлипывает Ирина и выбегает из комнаты. Николай кричит ей вдогонку что-то злое и… просыпается.

…Острая боль в левой ноге и в локтевом суставе левой руки опять была такой сильной, что он стиснул зубы и сел. Был третий час ночи. В палатке темно. С минуту он сидел сгорбившись, покусывая губы. Как только боль немного утихла, ему сразу захотелось света. Пусть маленького, но света, света! Света! Темнота сделалась страшной. Слух обострился. Чудились шаги какого-то зверя. По спине побежали мурашки. Не прошла первая оторопь, как почудилось, будто совсем близко, в кустах кто-то бьет в ладоши и дико хохочет: ха-ха-ха!..

Николай чиркнул спичку. Рука дрожала, и спичка погасла. Ему показалось, что ее кто-то задул. Торопливо достал из коробки еще, сколько мог ухватить, и чиркнул сразу всеми. Огляделся.

«Да, палатка наша… Ее поставил Слепцов», — подумал он.

Не дав догореть спичкам до конца, Николай зажег другую, третью, пока не израсходовал всю коробку.

«Напрасно отдал Норда Снегиреву. И Дамка убежала!.. За стариком. С собакой было бы веселее… Как бы костер не погас. Надо подбросить дров»…

С трудом поднявшись, Николай, прихрамывая, вышел из палатки. Бросил несколько сучьев на угли. Их сразу же начали облизывать язычки розоватого пламени. Круг темноты раздался, стало веселее. Но Николай продолжал жаться к огню, избегая смотреть в сторону кустов.

Палатка стояла у подножия сопки. В двадцати шагах протекал небольшой ключ. Берег его густо зарос стлаником. Слепцову с трудом удалось разыскать эту маленькую площадку. Старик поставил палатку, натаскал большую кучу дров и уехал с запиской к Глыбову.

Николай прилег на правый бок, вытянул больную ногу и немигающим взглядом уставился на костер. Порой он посматривал на ружье, которое положил рядом с собой. Тут же лежала фляга, а на краю костра стоял чайник. Подавая флягу, Слепцов перед отъездом посоветовал:

— Выпей спирта, нога мало будет больно.

«Пожалуй, надо выпить, — решил Николай. — Может, и сосну».

Налил спирта в кружку, взял чайник, чтобы его разбивать, но вода оказалась горячей.

— Была ни была, выпью чистого…

…Он долго держал открытым рот: в горле жгло. Потом по телу стал растекаться жар. Учащенно заработало сердце. В голове как будто прояснилось. Он стал припоминать события вчерашнего дня.

К этой сопке Николай и Слепцов подъехали рано утром. Было прохладно. Верхушки самых высоких сопок чуть засеребрились. На деревьях виднелось много желтых листьев. Горы в этом месте сжали Дюмелях, и река буйствовала, извиваясь змеей у их подножий. Кругом крутые распадки, мертвые гольцы, местами вековой лед и километровые наледи. Ни птиц, ни зверья. Лишь изредка из-под камня высунется горностай и пугливо юркнет обратно.

Последние дни Николай трудился вдвоем со Слепцовым: Вехина пришлось отдать Глыбову. Забрались они уже в настоящее горное царство. Работать становилось все труднее. Правда, сами они, налегке, без особого труда взбирались на сопки. Но каково будет строителям? Богжанов выбирал последние пункты особенно тщательно. Каждый раз, выбрав новый пункт, он мысленно прослеживал весь путь строителей: от леса, где будут заготовлены бревна, и до вершины избранной им сопки. Внимательно изучая пути подхода, он ставил себя на место строителей, мысленно взваливал на себя тяжелый комель бревна, видел их багровые от натуги лица, залитые потом глаза, согнутые спины, широко расставленные ноги и набухшие вены на шее.

Выбрав вчера пункт на север от Дюмеляха, сделав все зарисовки, измерения и поставив флаг, Николай посмотрел вниз и покачал головой:

— …Кишки надорвут!..

Он решил обследовать другую гряду, чтобы выбрать вершину с более пологим подъемом.

— Предположим, выберу вон то место, — рассуждал он, — тогда прямой смысл сюда не возвращаться, а продвигаться вон по тому ключику. Похоже, ехать по нему можно. Перевалим этот «утюг» (хребет, на котором находился Николай, очень походил на утюг), и до гряды останется каких-то три — четыре километра.

Решено — сделано.

Николай пошел вперед, ведя в поводу своего любимца Бурого. Жеребец был проворен, силен, как лось, и отличался лютой ненавистью к другим жеребцам. Как увидит их — мускулистое тело заходит ходуном, глаза нальются кровью, и Бурый становится похожим на зверя. Но в работе был незаменимым. Понукать его не приходилось. С легким вьюком он временами опережал Николая, часто оборачивался назад и ржанием подзывал кобылку, которую вел Слепцов.

Николай за последнее время сильно похудел. Не было дня, чтобы он не сделал тридцать, а то и больше километров. Уже пять дней он не брился и когда посмотрел на себя в маленькое зеркальце, увидел смуглого, длиннолицего человека лет сорока. Карие глаза запали.

— Бородка мне пойдет, давай оставлю, — усмехнувшись решил он.

Он шел к намеченной гряде, изредка поправляя винтовку на плече. Через час ходьбы они оказались в трехстах метрах от верха хребта. Подъем, издали показавшийся не очень крутым, на самом деле был очень тяжелый.

— Вот это заехали! — пробормотал Николай.

Обогнув большую кучу высоких гольцов, они стали подниматься по крутому скату, где не было крупных камней. Николай и Слепцов находились на высоте, близкой к двум тысячам метров. Подъем стал еще круче, началась полоса осыпи.

— Еще бросок, и будем на верхотуре, — подбадривал себя Николай. Слепцов был от него в пятидесяти шагах. Он посоветовал Николаю вернуться, но Богжанов не послушал его.

— Вот оно — рядом! — тяжело дыша проговорил Николай.

До хребта и в самом деле оставалось не больше ста метров. Он сильно дернул за повод Бурого и, наклонившись, почти бегом устремился вперед.

Потревоженные камни густой массой поползли вниз. Камни ударяли о щиколотки, но он не чувствовал боли. Он так низко склонился, что, казалось, бежал на четвереньках. Николай не замечал, что топтался на месте. А камней ползло все больше, больше… Вдруг все смешалось. Прижатый к лошадиной груди, Николай поехал вниз. Жеребец, испугавшись лавины, рванулся и наступил Николаю на левую ногу. Страшная боль пронзила все тело. Николай выпустил повод, обернулся и ударил Бурого по голове.

— Эх, скотина!.. Что наделал!

Все это произошло мгновенно. В следующий миг он сделал несколько прыжков в сторону, куда свернул Слепцов.

Выйдя на безопасное место, Николай с помощью Слепцова сделал себе перевязку. Бинта не оказалось, и рану перевязали рукавом нательной рубашки. Спуск с горы занял времени вдвое больше, чем подъем. Уже под вечер у подножия ее, в кустах стланика Слепцов поставил палатку и развел костер.

Собака Дамка с томной мордочкой, виляя хвостом, ластилась то к Слепцову, то к Николаю. Николай дважды ее отмахнул от себя, когда писал записку Глыбову.

Слепцов попил чайку, взял записку и поехал на своей кобылке. Бурый, верный своему характеру, пошел за ней. Вскоре вслед за Слепцовым убежала и Дамка. Николай долго звал ее, но Дамка не вернулась. Он остался один.

Ночь наступила быстро. С приходом темноты стало грустно, страшновато. Начали одолевать думы. Вспомнил фронтовую жизнь, детские годы, встречу с родителями после пятилетней разлуки. Подъезжая к родному городу, он живо представил себе отца — паровозного машиниста, типичного волжанина с рыжими солдатскими усами. Он слыл страстным рыболовом и любил «водить компанию». Мать, Анна Федоровна — полная противоположность ему. Женщина крутого нрава, она дружила с немногими, в обращении с людьми была суха, и ее побаивались не только дети, но и взрослые.

Николаю писали, что соседи удивились, когда в холодные дни сорок первого года она пошла по домам — уговаривать вязать шерстяные носки и варежки для армии. В скором времени более ста женщин занялись этим делом. Какой-то остряк эту группу назвал «ротой Богжанихи». «Рота», что ни месяц, посылала в армию целые тюки добротных сибирских шерстяных носков, перчаток и варежек.

Когда поезд подошел к вокзалу, Николай сразу увидел своих и спрыгнул на ходу. Он крепко обнял мать, а та упала ему на руки и не сказала, а как-то выдохнула:

— Наконец-то приехал.

Потом встрепенулась, отстранила сына:

— Дай-ка на тебя посмотрю, какой ты стал?

— Хорош, хорош, как с курорта! — стараясь шутить и в то же время волнуясь, сказал отец и троекратно поцеловал сына. Перед сестрой Ниной Николай оторопел. Помнил ее тонкой, длиннорукой, неуклюжей девчонкой с выступавшими лопатками. Стройная, нарядная Нина радостно улыбалась ему, словно излучая какой-то свет. Она поцеловала брата в губы, взяла его руки в свои и крепко пожала:

— А ты такой же, нисколько не изменился…

Дома Николай с трепетным волнением обошел комнаты. Ничего не прибавилось и не убавилось. Только в «красном углу» висел портрет младшего брата, погибшего в боях за Берлин. На фотографию смотрел долго, в груди заныло. Николай подошел к окну, стал смотреть в заснеженный огород. Из задумчивости его вывел голос деда, который вернулся с дежурства на водокачке. Обняв внука и не замечая счастливых слез, катившихся из глаз, дед с гордостью произнес:

— Сокол!

Усевшись за стол, отец и сын закурили, а дед достал табакерку. Петр Корнеевич спросил:

— Ты что это без погон?

— Ты же знаешь, что я демобилизовался.

— Надолго приехал?

— Недельки две поживу.

— А куда будешь держать путь?

— Поеду дальше, на Восток. Я оформился в аэрогеодезическую экспедицию. Работать будем на Олоне.

— Куда это тебя несет?! — покачал головой Петр Корнеевич. Он немного помолчал, что-то обдумывая, и заговорил опять: — Неспокойная специальность у тебя. Все время в дороге. Одним словом — кочевая жизнь… Подыскал бы работу в городе… И для семьи было бы лучше. Не все же время будешь холостым?

Дед возразил:

— А что ему в городе? Правильно, Николай, валяй! Кто не спал у костра, тот никогда не узнает, как хороша домашняя постель. Возьми, к примеру, нашего соседа Серафима Кузьмича. Служит в банке тридцать лет, а банк от дома в ста саженях. И эти сто саженей он утюжит каждый день и все под ноги смотрит — не упасть бы. Для него за грибами сходить — как будто в Порт-Артуре побывать…

— Куда, куда ты собрался ехать? — тревожно спросила вошедшая мать.

— Километров-то сколько от нас? — уточнял дед.

— Тысяч шесть.

— Там, что, тайга одна? Народ-то живет? — расспрашивал дед.

— Народ, безусловно, живет. Правда, маловато, но население мы пополним! — ответил Николай с улыбкой.

До войны он смотрел на деда, как на героя. Десяток лет он отгремел цепями. Можно было дивиться, сколько в нем силы! События тогда разыгрались в Троицын день. Подвыпили мужики, взыграла кровь. Была барская усадьба на Троицын день, а после Троицына дня — не стало. Помещик успел скрыться, а управляющий в речке утонул. Состоялся скорый суд. Губернский прокурор в обвинительной речи сказал: одна жизнь управляющего стоит десяти мужицких голов. Не назвал людьми, так и сказал: голов. А через несколько недель односельчане увидели Корнея Ивановича в строю арестантов с кандалами на ногах. От Самары до Екатеринбурга везли всех поездом, а дальше до Байкала шли пешком, и там пробивали туннели.

— Далече собрался, милой, — говорил дед. — Так далеко я не был. А вот по Ангаре путешествовал три года. Быстрая река, черта сломает. И студеная. Летом влезешь в нее — будто бы прорубь.

Анна Федоровна хлопотала по хозяйству, вслушиваясь в их разговор. На столе появилась ветчина домашнего изготовления, студень, сибирские пельмени.

— А может, тебе заняться изысканием железных дорог? — спросил отец. — В прошлом году здесь работала экспедиция наша. Работа солидная, нужная, и было бы по семейной традиции. Дед дорогу строил, я паровоз вожу, а ты бы новые дороги выбирал. Как думаешь? Или эта работа далеко от твоей?

— Нет, работа мне знакома. Но я поддержу семейную традицию тем, что поезжу от случая к случаю по железной дороге.

— Я что-то не разберусь в вашей работе. Цель-то вашей поездки какая?

— Нам предстоит составить карту большого малоизвестного района.

— Так карта же она есть, вон висит. Даже кусочек Аляски видно, — заметил отец.

— Карты бывают разные, отец. Эта очень общая. А нам нужны карты точные и подробные.

— Давайте-ка кушать, успеете наговориться, — вмешалась мать.

Выпили, начали закусывать. Дед поерзал на стуле и глубокомысленно заметил:

— Выходит, нужное дело, Николка…

Николай с наслаждением ел пельмени.

Потом заговорил:

— Как поезд перевалил Урал, я вспомнил казаков, которые первыми пришли в Сибирь. Что было здесь? Тайга, болота, опять тайга. Они все шли и шли в неведомые края. Вот это были люди! — Он усмехнулся и добавил: — Не понимаю, как можно всю жизнь прожить на одном месте?

— И не надоело вам бездомными-то быть?! Мало за войну горя хлебнули? — строго спросила мать.

— Полно тебе казаков-то расхваливать! — перебил ее отец. — Согласен, тропу они проторили, а вот дорога, по которой ты ехал, — она нашими руками построена. Каждый костыль нашими руками вбит, каждое бревно и каждый кирпич не сам лег в стену. Его человек положил.

— Ты меня не так понял, отец.

— Нет, я тебя понял правильно. Еще не разучился понимать! Вот ты, — и за другими замечаю, — любят восторгаться делами давними, а о своих забывают.

— Папа! Николай! Довольно вам, — смеясь вступилась Нина.

Анна Федоровна поддержала:

— Ты кушай. Не думай, что, неласково встречаем. Жениться-то собираешься?

— Нет пока.

— Вот это плохо. Годы твои немаленькие. Человек без семьи, как дом без стены.

— Ничего, мать, успею…

Вечером Николай пошел проведать старых товарищей, тоже вернувшихся из армии. Домой вернулся поздно. Все уже спали, кроме сестры. Она сидела на диване, поджав под себя нога и читала книгу. Раздевшись, Николай подошел к ней. Он потрепал Нину по рыжеватым кудрям:

— Ну, как ты живешь? Нравится работа?

Нина тряхнула головой, с задором сказала:

— Работа у нас замечательная: приучаем южан к нашему сибирскому климату. Добьемся, что свой виноград будет.

— А свободное время как проводишь?

— А у меня свободного времени нет: то на работе, вечерами занимаюсь, часто лекции читаю в госпиталях для раненых.

— Так нигде и не бываешь? Вот это зря! — рассмеялся Николай. — Едем с нами в экспедицию. Там тебе такого жениха представлю, какой и во сне не снился!

— Без тебя найду, — она соскочила с дивана, подошла к Николаю и обняла его голову.

— Иди-ка спать…

Улегшись, Николай взял книгу, но, прочитав несколько страниц, уснул. Ночью он почувствовал прикосновение рук и, не открывая глаз, проговорил:

— Ты, мама?

— Я, Коленька, я, — ответила она тихо.

Николай вынул руки из-под одеяла и потянулся к ней. Мать поцеловала его:

— Кровинушка ты моя!

Щека Николая стала мокрой. Ему стало жаль мать, и он подумал: «Какая она добрая!»

Анна Федоровна поправила одеяло и тихо сказала:

— Опять уедешь к чужим людям. Ничего не сделаешь…

Сказала тем тоном, каким, бывало, говорила, когда сын был маленький. Выключила свет и, постояв немного, вышла.

…Все это было как будто вчера. Богжанов долго сидел без движения. От полена в костре с треском откололся красный уголек и упал на руку. Николай вздрогнул, поднялся и заковылял в палатку. Заснуть долго не мог: ныла нога, ныл локоть, и он курил папиросу за папиросой.

Днем он заметил, как сквозь материю, которой была перевязана рана на ноге, начал выделяться гной. Решил сделать перевязку. Только успел разбинтовать ногу, как обострившийся слух уловил рокот мотора. Вскоре показался самолет с опознавательными знаками их экспедиции, летевший вдоль Дюмеляха на небольшой высоте. С его борта через равные промежутки времени пускались ракеты. Они означали, что самолет выслан для связи с партией Богжанова. У Николая тоже была ракетница и набор разноцветных ракет. Каждая из них имела свой смысл». Белая — «нуждаемся в продуктах», красная — «имеются больные», синяя — «все в порядке».

Николай бросился в палатку, перетряхнул все вещи, пока нашел ракетницу и ракеты. Второпях он выпустил ракету и ахнул:

— Что я наделал? Перепутал!

И вслед за красной ракетой пустил четыре синих. Через два часа в поселке Молодежном узнали: в партии Богжанова все в порядке.