Богжанов категорически запретил Слепцову что-либо делать. Здоровье старика с каждым днем ухудшалось: под глазами появились мешки, кожа на лице покрылась желтизной. Поясница ныла у него и днем и ночью, боль не утихала ни на одну минуту. Этим обстоятельством и воспользовался Вехин. Чуть свет он пришел в палатку к Слепцову и предложил:

— Может, баньку истопить?

— Не худо бы, парень, — отвечал Слепцов. — Однако баня потом. Хлеб надо испечь. Сумеешь? Твоя голова сегодня хорошая, завтра — дурная.

Накануне, в присутствии Глыбова и Слепцова, Богжанов имел разговор с Вехиным. Вехин не оправдывался, а твердил свое:

— Не буду с ними работать, и все! К кому угодно пойду, давайте самую собачью работу — буду делать. Они умники, а Вехин что — дурак? Нурдинов спрашивает, почему у меня сберкнижки нет. Я богат, потому и нет! А другой всю жизнь беден от того, что много имеет и все копит и кладет на книжку.

— У Нурдинова семья, дети, — перебил Глыбов.

— Тот же Жорж… Два дня, как стал начальником, и нос задрал, — опять заговорил Вехин.

— Это мое дело, кого назначить! — оборвал его Николай.

Вехину разрешили дождаться приезда всех людей партии, но он уловил, что его дело не безнадежно.

Мысль о том, чтобы напечь хлеба, Вехину показалась спасительной. Он как угорелый носился по лагерю, гремел ведрами, рубил дрова и мастерил печь. В обрыве реки выкопал маленькую пещеру. Стенки обложил каменными плитами. Когда подъехали люди второго строительного отряда, они увидели Вехина уже в его обычном настроении. Он только что посадил хлеба и теперь обмазывал глиной вход, громко напевая:

Пять бородатых мужчин в сильно потрепанной одежде спрыгнули с коней и вразвалку, на онемевших ногах, подошли к обрыву. Один из них встал на четвереньки и, наклонившись над Вехиным, крикнул:

— Кого, Бульба, замуровываешь?

— Трех гусей, — ответил Вехин. — Начинил кашей с маслом, завернул в тряпку и вот впихнул.

— Где же ты их взял? — спросил другой рабочий.

— Как где? Известно не в магазине. Сходил на охоту, с двух выстрелов трех ухлопал. Один самец здоровенный, наверно, фунтов двадцать будет. Мы с Николаем Петровичем так и решили, каждому отряду дать по гусю.

— Отрядов-то пять…

— А вот сегодня подведем итоги, кто как работал. Дадим самым работящим, известное дело! — ответил Вехин и с опаской посмотрел на палатку, из которой вышел Богжанов.

— Да, закуска хорошая, — сказал рабочий, глотая слюну.

— А у тебя что есть? — тихо спросил Вехин, повернувшись в его сторону.

— Как не быть? Понятно, есть.

— Что же ты молчал! Давай со встречей, с дороги — по маленькой. А там, так и быть, может по итогам окажетесь на последнем месте, но большого гуся отдам вам…

Рабочий недоверчиво посмотрел на Вехина, но потом спрыгнул к нему вниз.

Через два часа во главе с Набокой подъехал глыбовский отряд. Ребята обошлись с Вехиным холодно, никто даже не подал ему руки.

В лагере стало людно. Палаток было уже пять. Выросла маленькая улица. Слышались громкие голоса, кто-то затянул песню.

Володя Снегирев сидел у Богжанова и торопливо рассказывал:

— Мы сидим на пункте день, второй. Погода, сами знаете, какая. Ветер сильный, но мы от него отгородились: из камня вал выложили. Видимость замечательная! Дело идет к осени, начнутся дожди — и работе конец! А мы четыре дня хорошей погоды потеряли. За это время был бы готов еще пункт, а то и два. — Он покрутил головой и продолжал: — Как вы, не знаю, но по-моему, Карпова надо выгнать.

Зашел разговор о Вехине. Снегирев попросил, чтобы его направили к нему.

— Будет у меня он работать, — убеждал Володя.

— Может, направить его в другой строительный отряд? — намекнул помощник Снегирева. Николай усмехнулся.

— Поздно приехали, тут была такая перепалка. Выманил у рабочих спирта, обещал им жареного гуся, а, оказывается, он еще летает…

— Это он! — встрепенулся Снегирев и повернул голову туда, откуда доносилась песня.

Вехин в это время месил очередное ведро теста и пел песню — самозабвенно, так, что было слышно за километр, оплакивая судьбу «Гали молодой»…

Богжанов и все присутствующие в палатке невольно заулыбались.

— Чудно, право, — проговорил Володя, пожимая плечами. — Не могу на него злиться и все…

— Не знаю что с ним делать? — промолвил Николай, потирая висок. — Выбросить человека за борт — дело легкое. Но при спасении утопающего иногда сами спасающие тонут…

В лагере залаяли собаки. Кто-то подъехал. Володя высунул голову наружу.

— Ирина Сергеевна! — радостно крикнул он.

Все кинулись к выходу. Николаю тоже хотелось пойти но он сдержался и вышел позже всех. Его тянуло побежать к месту, где остановились всадники, но он сказал себе: «Молодой человек, не дури!» — и раздавил пальцами горящую папироску, не почувствовав ожога.

Впервые за лето партия собралась в одном месте. То здесь, то там раздавался смех, шутки. Царило неподдельное веселье. Рады бывают встрече, очень рады люди вот такой маленькой группы, как триангуляционный отряд из пяти человек, когда встречают своих ребят! Они как будто пришли домой, где их ждали родные, о которых они сильно, сильно скучали. Казалось бы, ничего особенного не произошло: встретились в тайге, в горах, в тех же палатках, у костров — обстановка привычная. И все же народ радовался!

После первых минут радостной встречи жизнь в лагере пойла своим чередом. Ремонтировали седла, перековывали лошадей, чинили обувь и одежду, приводили в порядок полевые журналы, чертили схемы, проверяли вычисления. Вехин делал третью выпечку хлеба. Один лишь Карпов жил особняком, не выходил из палатки и мастерил портсигар.

Вечером весь народ собрался у костра. Беседа как-то незаметно перешла в собрание. Все настаивали на том, чтобы обсудить поведение Вехина и Карпова. Глыбов держался в стороне. С надрывом кашляя, похудевший, он кутался в полушубок. Застарелая малярия, дремавшая все эти годы, снова выматывала из него силы. Он о своих недомоганиях никому не говорил, но тут и без слов все было ясно. От прежнего Глыбова остались одни глаза — большие, спокойные, добрые.

Богжанов коротко подвел итоги работы партии. Начал с того, что привел поговорку: «Начало дороже дела». Но сразу же пришлось поправиться: часто бывает, что начало легкое, а конец тяжел.

— К нам это особенно подходит, — говорил Николай, — начинали мы в более легких условиях и в самое хорошее время года. До перевала нам осталось сделать еще четыре пункта, а в районе Дедушкиной лысины предстоит выбрать базисную сеть. Сделано много. План летнего сезона, если считать в пунктах, перевыполнен. Но мы еще далеки от того, чтобы наше звено сомкнулось со звеном, идущим от базисной сети Лебединая. Если этого смыкания не произойдет, наши пункты потеряют ценность. Пусть труднее стали условия, но и мы стали другими. Нам одного сейчас недостает: твердого порядка и дисциплины.

Богжанов посмотрел на Вехина, который сидел в заднем ряду, хотя всегда предпочитал место в самом центре, у костра.

Николай сделал небольшую паузу и продолжил:

— Перевал, куда мы стремимся, уже виден с высокой горы. Давайте посоветуемся, что надо предпринять, чтобы работа пошла у нас лучше и мы не заставили ждать партию Хасана Абдулова…

С минуту длилась тишина. Было слышно, как потрескивают на костре угли. Вдруг все повернули головы, услыхав чьи-то шаги. Из палатки вышел Слепцов. Старик держался рукой за поясницу. Люди расступились, и он остановился у костра. Старик обвел всех строгим взглядом и заговорил глухим голосом, повернувшись к Богжанову.

— Ты, начальник, здесь, в горах, наша советская власть. Исполкомов тут нет. — Он кашлянул и, не сводя взгляда с Карпова и Вехина, продолжал:

— Мой друг Лобов всегда говорил: поганых коров надо из стада гнать, а то все стадо испортят!

— Вехина давно пора выставить! — крикнул Жорж. — Он все бреше! За что мы его ругали? Я кажу. Все лекарства, що были у нас в аптечке, вылил в кружку и выпил. После этого пьяный валялся целый день…

Поднялся смех.

— Что с ним нянчиться! — послышались выкрики. — От него не помощь, а одна помеха.

— Довольно шуметь! — крикнул Нурдинов и, рубанув рукой, метнул злой взгляд на Вехина. — Карпова и Вехина надо гнать! Но сделать надо все по закону.

— Судить надо по своим законам! — запротестовал Набока. — Все люди трудом живут, а Карпов ворует у нас и у государства. Карманы набил золотом, а куда продаст? Ясно, спекулянтам!

Карпов срывающим голосом начал оправдываться:

— Я двадцать лет был старателем, я люблю это дело, поймите меня! Сами вы просили показать, как промывают золото.

Видя, что страсти начинают разгораться, Богжанов одернул Набоку:

— Я сам решу, что с ними делать.

Снегирев спорил с Глыбовым:

— Вы напрасно заступаетесь за Вехина. По-моему, таких людей надо презирать. А вы затвердили одно: надо воспитывать, воспитывать… Он что, маленький? Бесштанный несмышленыш? Как бы не так! В озорстве и ругани потягается с кем хочешь, тут у него ума целая палата. По-моему, делать надо так, как говорит Слепцов — гнать. Нас никто не упрекнет, что мы его не воспитывали. Пусть пеняет на себя, коли не хотел прислушаться к советам товарищей.

— А я считаю, что из Вехина еще может выйти человек, в нем много напускного, — тихо сказал Глыбов.

— Он бесстыжий, а раз стыда и совести нет, то и ждать хорошего не приходится, — вмешался Нурдинов.

В защиту Вехина выступил помощник Снегирева.

— Федотова не хотели брать ни в одну партию, а парень работает не хуже других. Ты, Нурдинов, с плеча рубишь.

В разговор вмешалась Ирина Сергеевна. На нее сразу устремились десятки глаз, в которых легко было прочесть любопытство и лукавый смешок. Богжанов старался не смотреть на нее. Обращаясь к Снегиреву, она улыбнулась и ее грудной голос сразу же внес успокоение.

— Первое, чего я хочу, чтобы Вехин понял: мы не прорабатываем его, а держим семейный совет. Так я понимаю?

— Ясно, что Вехин не чужой нам, — ответил за всех Володя.

Ирина продолжала:

— Вы по своему правы, — и она посмотрела на Снегирева, Жоржа и Нурдинова, — но я присоединяюсь к мнению Анатолия Глыбова. На нашем семейном совете Вехину приписали все пороки, какие только водятся за людьми: обман, ложь, хамство и еще хуже… Не много ли? О его положительных чертах почему-то все молчат. Разве их у него нет? Мне нравится в характере Вехина бесхитростная простота. Он никогда не унывает. Не подумайте, что я хочу оправдать его полностью, об этом не может идти и речи. Слишком много у него недостатков, которые превратились в груз для всего коллектива, а сам Вехин стал для большинства неприятным субъектом…

— И, по-вашему, осталось Вехину пожать ручку? — спросил Жорж.

— По-моему, Вехина надо оставить, человек он не безнадежный, — сказала Ирина и посмотрела на Богжанова.

— Сам-то как думаешь дальше жить? — обратился к Вехину Глыбов.

— Не знаю, — глухо буркнул тот. Затем Вехин встрепенулся и, уставившись на Богжанова, горячо сказал:

— Николай Петрович, не отсылайте! Без ребят мне будет не жизнь!

Долго в этот вечер не ложились спать. Голоса в палатках были слышны далеко за полночь. Два человека жили особняком. Вехин, ссутулившись, сидел у костра и печальным взглядом смотрел в огонь. Карпов лежал в дальнем углу палатки.

Дольше всех засиделись Богжанов и Глыбов. Укладываясь спать, Глыбов подвел итог:

— А дни-то не мирные!.. Вот тебе и «гражданка»!..

— Да, ошибаемся мы порой, — согласился Николай. — Наденем гражданский костюм и думаем: все теперь будет спокойно… Нет! Мы — солдаты!