Третий день идет дождь. Моросит не спеша, по-осеннему и, кажется, ему не будет конца. Однообразно-серые облака нависли тяжелым потолком. Казалось, что все залито водой, и жизнь продолжается только на этом небольшом клочке, где под защитой трех больших лиственниц стоят палатки строительного отряда Анатолия Глыбова. В десяти шагах от них сделан навес из коры, где горит вечный костер из двух бревен. Положенные одно на другое, они походили на раздвинутые ножницы.

Люди большую часть времени проводили здесь, а Вехин и спал под навесом. Вехин и Нурдинов работали у Глыбова вторую неделю, заменив заболевших рабочих.

В первый день, когда пошел дождь, люди, укрывшись в палатках, спали кряду часов пятнадцать. На другой день, отоспавшись, занялись хозяйственными делами: ремонтировали седла, чинили одежду и обувь. Вехин, не любивший мелкой работы, обратился к Нурдинову:

— Ты, брат, подлатай мне брюки. Там и работы пустяк: на коленках две заплатки посади, сзади одну. Не забудь карманы зашить и пришей две пуговицы.

— Сама рвала, сама и зашивай, — отмахнулся Нурдинов.

Тогда Вехин решил действовать на самую слабую струнку Нурдинова.

— Касатка-то хромает на левую ногу, может, перековать? — спросил он. — Ты сделай, что я говорил, — брюки в палатке лежат, а Касатку сегодня перекую…

Конечно, никакой перековки Касатке делать не надо было, но в результате этой дипломатической хитрости, вехинские брюки были отремонтированы.

К обеду все собрались под навесом. За повара и пекаря в этот день был Вехин. О хлебе давно забыли: его заменяли лепешки, которые выпекали по очереди без всяких рецептов. Нурдинов первым взял лепешку и разломил пополам. В середине он увидел непропеченное тесто и желтую полосу соды.

— Что это такое, как его назвать? — сердито бросил он Вехину.

— Это? — не моргнув глазом, спросил пекарь. — Это сорт хлеба «расстегай». Разве не знаешь такого? На заводах выпекают.

— Смотри, — Нурдинов показал лепешку Глыбову. — Вехин сам расстегай! Такой лепешкой надо по морде бить… — горячился Нурдинов, еще не забывший «задаром» починенных брюк.

Вехин втянул голову в плечи и с видом невинно обиженного начал оправдываться:

— Для вас же старался. Сами говорили, что шахматных фигур нет. Мякиш давайте мне, фигуры в момент состряпаю.

Он схватил несколько лепешек, смял их в комок и убежал в палатку. Через час Вехин поднес к столу доску с расставленными фигурами.

Раздался общий смех: пешки были не просто пешки, а свора собачек, на конях красовались всадники.

Вехину все было прощено: сырые лепешки с прослойкой соды, зола, что скрипела на зубах, пересоленный суп…

После обеда все пошли по палаткам отдохнуть. Под навесом остались Глыбов и Вехин. Глыбов видел, что Вехин не знает чем занять себя: то сядет на скамейку, то встанет и, уловив момент, когда кто-либо из товарищей проходит под деревом, подкрадется незаметно, стукнет обухом по стволу, сам отскочит в сторону, а того окатит водой. Обругают его, он усмехнется и на короткое время успокоится. Затем возьмет палочку, обстругает, вырежет какой-нибудь рисунок и бросит в костер.

Глыбов не одергивал Вехина, а только чуть заметно улыбался. Он вообще никогда не покрикивал на людей, в общении был ровен. Но в его отряде была образцовая дисциплина. Каждое утро в обязательном порядке делалась физзарядка, каждую неделю устраивали баню.

В таежном безлюдье, бывает, люди опускаются. Перестают бриться, умываются кое-как. Свободное время тоже проводят по-разному. Вдруг выпадут такие вот дождливые дни — чем себя занять? Чуть упустил начальник отряда момент, сразу инициативу захватывает говорун. Говорит он, что на ум взбредет. Обязательно ляжет на землю, кепку сдвинет на затылок, завернет толстую, всем на удивленье самокрутку и начнет не спеша. И обязательно все сведет к любовным приключениям, в которых он всегда был победителем…

В отряде Глыбова такие разговоры были не в моде. Сам он много и интересно рассказывал, часто беседовал на политические темы. По вечерам его отряд представлял из себя что-то похожее на кружок политграмоты, хотя это слово ни разу не упоминалось. И только Вехин нет-нет, да и выворачивал что-нибудь.

Глыбов долго смотрел на Вехина, который мучился от безделья и неожиданно предложил:

— Иван, давай сыграем в шахматы?

— Да я плохо умею, пробовал всего два раза…

— А ты еще попробуй, я поучу. По-моему, ты врожденный шахматист.

Вехин покрутил головой:

— Шахматист из меня не получится, и, по-моему, шахматная игра мозги сушит.

Сказав это, он оживился и предложил Глыбову сыграть в двадцать одно.

— Вот это игра!..

— Нет, в этой игре я слабоват, — засмеялся Глыбов. — Смотрю я на тебя, Иван, и удивляюсь. Силы у тебя до черта, умом не обижен, а все это часто пропадает зря. Ты силу и свои способности направь-ка по другому руслу. Подумай хорошенько.

— Чего я такого наделал? — насторожился Вехин.

— Особенного ничего. Но подумай сам. Ребят чем кормил? Суп сварил дрянь, лепешки выпек дрянь. К Нурдинову подъехал? Подъехал. Парень зачинил твою одежду? Зачинил. Умеешь ты выкручиваться! Они тебе все прощают, потому что любят тебя…

К слову, о твоей работе… Образование имеешь семь классов, в партиях работаешь четвертый год — и все рабочим. Возьми, к примеру, Жоржа. Опыта меньше, специального образования не имеет, а всем интересуется. А тебе лишь бы день прошел. Так и вся жизнь пройдет.

— Я за чинами не гонюсь! — отмахнулся Вехин.

— Дело не в чинах. За чинами гонится карьерист, а всякий настоящий человек вникает в тонкости работы и приобретает знания, чтобы лучше понять свое дело.

Глыбов заметил, что Вехин начал проявлять беспокойство. Он долго что-то обдумывал, потом ухмыльнулся:

— Пойду на охоту.

— Это еще что такое? — удивился Глыбов. — В такую погоду и заблудиться недолго. Посмотри, облака спустились до самой земли. Что опять надумал?

Но Вехин не слушал. Он надел брезентовую куртку, взял ружье и, что-то пряча под полой, скрылся в лесу. Вернулся он часа через четыре, весь мокрый, усталый, с пустыми руками.

— Убил ноги? — бросил Глыбов, увидев его.

— Ноги и спину, — ответил Вехин, загадочно ухмыляясь.

…На следующий день погода начала разгуливаться. Тучи разорвало, и облака причудливыми шарами, лениво перекатываясь, начали подниматься ввысь. В разрывы брызнули солнечные потоки. Все повеселело. Ручей задорней заворковал свою песню.

Быстро распределив груз на четыре лошади, отряд двинулся к пункту От Урэх. Название это дал Слепцов.

— Якут летом обязательно речку назовет От Урэх. По-русски будет: речка, где травы много.

Километра полтора ехали лесом. Лошади шли спорым, ровным шагом. Потом начался подъем. Приходилось все чаще останавливаться. Лошади быстро уставали.

Глыбов шел первым. Он нес теодолит и рюкзак с продуктами. На одном боку у него висела полевая сумка, на другом охотничий нож. На ногах — кожаные ичиги, одет был в брюки полугалифе и защитного цвета гимнастерку. Незаметно для себя Глыбов немного ушел вперед. Он остановился посмотрел назад, на долину. На макушках деревьев появились первые вестники осени — желтые листья.

— Да, осень скоро, — встретил он подошедший отряд, — а мы и лета не видели, проскочило как один день!

— Дальше, пожалуй, не пройдем, — сказал Нурдинов, ведя под уздцы переднюю лошадь.

— Далековато, правда, но ничего не сделаешь — придется на себе переносить, — согласился Глыбов.

— Что в первую очередь берем? — спросил Жорж.

— Доски для опалубки, цемент, песок и воду.

— Я понесу воду, — заявил Вехин.

Это удивило всех. Подноска воды считалась самой неприятной работой.

Нагрузившись, начали подъем. Вехину нужно было спуститься в распадок и набрать воды. Он отошел в сторону и лег на камень. Не спеша свернул цигарку, закурил и стал любоваться облаками. Полежав с полчаса, Вехин перекинул через плечо брезентовые штаны, в которых носили воду, и тоже стал подниматься. До вершины сопки оставалось каких-то полсотни шагов, когда он догнал товарищей. Увидев, что Вехин идет без воды, все переглянулись. Жорж тучей пошел на него, сжав кулаки и сквозь зубы процедил:

— Мы через силу тащим, а ты… сволочь!

В этот момент раздался радостный крик Нурдинова, который первым поднялся на вершину:

— Вода!

Там из камней было выложено углубление в виде воронки, выстланное брезентом. Воронка почти до краев была заполнена дождевой водой.

Глыбов сразу догадался, что это — дело рук Вехина. Не зря он вчера ходил «на охоту». Было видно, что Иван ждал похвалы. Но Глыбов сухо сказал:

— Знал, что вода есть, другой бы груз взял. Идешь налегке, как турист.

Чтобы перенести весь материал, пришлось три раза подниматься на гору. На это ушел весь день. Рубашки на всех то промокали от пота, то высыхали. На спине выступала соль. К вечеру все смертельно устали. Палатку решили не ставить: дождя не предвиделось. В стороне от пункта выбрали небольшую площадку, слегка выровняли каменные плиты, положили на них две оленьи шкуры, телогрейки и улеглись вплотную друг к другу, укрывшись палаткой.

Утром встали, едва солнце поднялось над горизонтом. Густой туман окутал землю, лишь самые высокие сопки, похожие на острова, возвышались над морем сизого тумана, озаренные солнцем. Отряд оказался на одном из островов этого сказочного океана. Короткий, но крепкий сон восстановил силы. Нурдинов занялся приготовлением завтрака, а остальные принялись за работу.

Вехина, в наказание за вчерашние проделки, заставили копать шурф. Сняв верхний слой земли, он добрался до скалы и стал пробивать в ней дырку диаметром сантиметра четыре, глубиной сантиметров пятнадцать. Туда вставили стальную марку и залили цементным раствором. На верхнем срезе марки было углубленьице, в которое еле входил кончик спички. Эта точка и стала центром нового пункта.

Вскоре Нурдинов принес завтрак.

— А чай вскипел сразу, и костер-то был малюсенький, из пяти щепок, — сказал он.

— Ты напиши в газету, мол, предлагаю все кухни на аэростатах поднять от земли километра на четыре. Вот будет экономия дров! — усмехнулся Вехин.

— И посадить Вехина, заставить лепешки печь, — подхватил Жорж. — Что Вехин ни приготовит, все равно бросать за борт.

— Знаешь: кто старое помянет, тому глаз вон! — огрызнулся Вехин.

— В поговорке сказано о старом, а твоим творением мы и сегодня давимся. Как подошва! — Жорж половинкой лепешки постучал себе о колено. — Только палочку прибить, бей мух.

Завтрак прошел весело. Работа вновь закипела. Делали бетонный столб для инструмента.

— Начальник, посмотри в инструмент, где бригада, которую мы на буксире тянем? Отстали они, а может, перегнали? — обратился к Глыбову Нурдинов.

— Ты что, боишься, перегонят? — спросил Жорж.

— Зачем бояться? — пожал плечами Нурдинов. — Когда мы впереди — хорошо, когда другая бригада здорово работает — тоже хорошо.

— Похоже, не отстают, — проговорил Глыбов, рассматривая в теодолит вершины на противоположном берегу Дюмеляха. На одной из них виднелась палатка второго строительного отряда.

Неожиданно в работе произошла остановка. Жорж увидел самолет, летевший в их сторону. Он вышел к Дюмеляху западнее их пункта, потом круто развернулся и полетел обратно в том же направлении, откуда прилетел.

— Зачем он повернул? — спросил Жорж.

— Подумай, может, догадаешься? — улыбнулся Глыбов. — Это значит, что экспедиция приступила к аэросъемочным работам!

— И наши пункты сфотографируют? — полюбопытствовал Нурдинов.

— Обязательно. Только на снимке они будут выглядеть маленькой точкой.

— И все? А у нас от этой точки мозоли на спине, — протянул Вехин.

— Эта точка, брат, большая величина! Государство на каждый пункт тратит десятки тысяч рублей. Вот летят они, фотографируют полосу шириной в полтора десятка километров, за один только вылет доставят сотню снимков, а что они, эти снимки, без наших пунктов? Просто картинки. Вот когда будут координаты пунктов, тогда каждый снимок можно посадить на свое место.

— Выходит, что карта этих гор не скоро будет готова, — разочаровался Жорж.

— За нами остановка: пункты наши нужны. Скорей надо добраться до перевала!

В отряде не было дня, чтобы кто-нибудь не произнес слово «перевал». Вспоминали двух пареньков — Сашу и Федю, которые с марта живут у его подножия. Как там ребята?! Может, хворают?

Поговорив о них, вновь принялись за работу. Но вскоре появился другой самолет. Шел он уже вдоль реки на небольшой высоте, так, что был ниже их. С самолета через равные промежутки времени пускали белые ракеты.

— Что это значит? Зачем ракеты? — спросил Жорж.

— Самолет связной, — встревоженно ответил Глыбов. — А что это значит, я и сам не знаю…

— А это что? — крикнул Жорж, увидев красную ракету, пущенную с земли под самое брюхо самолета.

— Что-то случилось у нас, в нашей партии, — нахмурился Глыбов.

Все смотрели вдаль встревоженно. Было известно, что последнее время в партии заболело несколько человек и пало три лошади. Не зря прилетел самолет.

Чтобы рассеять хмурое настроение, Глыбов дал команду приступить к работе. Работали молча, без перекуров. К полудню был готов бетонный столб для инструмента, оставалось поставить трехногую вышку и выполнить измерения.

Когда начался спуск, Жорж обернулся и, глядя на построенный пункт, шутливо проговорил:

— Еще один памятник воздвигли! Крепко привязали сопочку, дали паспорт на веки веков!

Шутку пропустили мимо ушей. История с самолетом и ракетами у всех не выходила из головы. В лагерь вернулись поздним вечером.

— Ну вот, мы опять дома! — проговорил Глыбов, усаживаясь на пенек под навесом. И тут же увидел, что к нему идет чем-то расстроенный Слепцов.

— Начальник, Богжанов — плохо, — печально сказал старик и подал Глыбову записку.