Когда после двух с лишним месяцев скитаний по водам мирового океана контейнер с работами и архивом Андрея прибыл наконец из Мельбурна в Петербург, коробки с картинами и графическими листами после прохождения таможни доставлены были в складские помещения галереи «Лец-Орлецов Арт», а ящики с архивом художника перевезены в квартиру на Большой Конюшенной, где Андрей жил с рождения до отъезда в Париж в 1978 году, тридцати трех лет от роду.
Прибытие железной коробки задержалось на две недели против ожидаемого. Из первоначального сообщения об исчезновении контейнера, пришедшего в наш офис, следовало, что контейнер с работами и архивом Андрея Стэна каким-то образом оказался вне поля систем наблюдения, следящих за перемещениями грузов. Указывал агент транспортной компании и на то, что подобное исчезновение не есть событие исключительное – время от времени случается и такое. Но обычно через какое-то количество дней или недель все разрешается к удовлетворению заинтересованных сторон, что скорее всего произойдет и в нашем случае.
Содержимое контейнера, как и полагается, было застраховано. Вопросами страховки мы с г-ном Балфе занимались во время моего пребывания в Мельбурне и, казалось бы, нашли правильное решение, но, естественно, никакая обозначенная в контракте сумма, покрывающая гипотетическую стоимость работ художника и его архивов в случае их утери, не смогла бы возместить реальные потери, за исключением разве что финансовых вложений компании «Лец-Орлецов Арт» в этот проект. Так, во всяком случае, воспринимал ситуацию возможного исчезновения работ не только я, но и Лец-Орлецов.
Однако для клерков, что сидели в конторах, управляющих движением контейнеровозов по мировому океану, произошедшее было если и не обычным делом, то отнюдь и не исключительным происшествием. Для подобных не так уж и редко случающихся событий у них имелись свои, тщательно отработанные механизмы поисков, покрывавшие весь спектр возникающих время от времени проблем, от сбоя в работе следящих за движением грузов компьютерных систем до случаев исчезновения грузов с контейнерных площадок, где выкрашенные суриком железные ящики ожидают перегрузки с одной линии на другую.
Заявление агента транспортной компании меня не успокоило, и, хотя я и старался не обнаруживать свое волнение на людях, в ночь на четвертый день с его исчезновения железный ящик приснился мне в виде темного ржавого железного куба, плывущего по синему, пастозно написанному морю.
Я видел подплывающий куб с холма, с каменной пыльной веранды старого двухэтажного, выкрашенного в цвет терракоты дома на холме Андромеды. Внизу лежал Яффо с его чумным госпиталем, строениями, камнями, причалами и минаретом. Эммы в этом моем сне не было, я был один на веранде купленного ею и превращенного в свое жилище дома.
Приблизившись к берегу, куб внезапно начал меняться и медленно, вязко деформируясь, превратился в большую черную рыбину, напоминающую издали кита, подобного тем, что я видел в Южном океане во время поездки в Австралию. Превращение это поначалу казалось мне чем-то вроде иллюзии, обязанной своим происхождением волнам, бившим в бока железного черного куба и раскачивавшим его, но, наблюдая за кубом в сильный морской бинокль, я медленно, как это и бывает во сне, начал понимать, что он и впрямь изменяет форму, так, словно незримые силы корежат его изнутри…
Завершилось же превращение к тому моменту, когда я уже без помощи бинокля ясно видел темные пятна рыбацких лодок, устремившихся к могучему, черному на синем фоне киту, бьющему хвостом по воде…
Помню, как, еще не до конца проснувшись, начал раздумывать над смыслом этого сна. Наконец я вспомнил о том, что именно в Яффо во время египетского похода генерал Бонапарт посетил чумной госпиталь. Карантин, понял я, контейнер попал в карантин, срок закончится, и он приплывет… После чего я снова уснул.
Исчезновение контейнера оказалось связанным с последней, северной частью плавания, с зеленоватыми, как старая тушь, в это время года балтийскими водами. Во время перегрузки в Гамбурге следовавший из Мельбурна массивный железный контейнер с печатями, пломбами и бирками был по необъяснимой прихоти компьютерной системы управления грузопотоками направлен в Роттердам. Более того, контейнер словно бы выпал из поля зрения всезнающей системы на некоторое время, исчез и был обнаружен только после выгрузки на одном из грузовых причалов голландского порта.
Как бы то ни было, разыскать контейнер удалось лишь через неделю после его исчезновения, и всю эту неделю тревога не оставляла меня, словно я сам или другие, близкие мне люди могли обвинить меня в том, чего, к счастью, не случилось. Обнаруженный в порту Роттердама контейнер оказался в полной сохранности, о чем свидетельствовали и целые пломбы, и внешний вид контейнера, осмотр которого был произведен дежурными инспекторами в порядке рутинной проверки, после чего прибывший из Австралии груз направили обратно в Гамбург, откуда контейнер проследовал в Петербург на борту принадлежащего Латвийскому пароходству сухогруза «Лайма».
За прибытием ладьи Харона, именуемой в данном случае «Лаймой», к причалу первого контейнерного терминала Санкт-Петербурга последовала выгрузка работ и архива художника на таможенный склад, а затем длинная процедура таможенного досмотра и оформления соответствующих документов. Прошло все это гладко благодаря участию, хотя бы и чисто символическому, Русского музея, где через полгода должна была открыться выставка работ Андрея Стэна.
Помимо подготовки к открытию выставки, часть экспонатов которой согласились представить несколько музеев и владельцы разнообразных коллекций, были среди них и Дитер, и Эльзочка, и ваш покорный слуга, нам предстояла работа по подготовке приуроченных к открытию выставки каталога и книги о жизни и творчестве художника. И оттого сразу после доставки архива Андрея в квартиру на Большой Конюшенной Ася приступила к описанию его, попутно отбирая материалы и документы, часть которых следовало воспроизвести в книге, а часть – представить на выставке.
В объемистых картонных ящиках находились желтые, помеченные инициалами корреспондентов Андрея папки с разложенными в хронологической последовательности письмами, собрание вырезок из газет разных стран, каталоги, объявления, постеры, документы, записные книжки и «Заметки» художника. Были там и папки с записями о поездках по Европе, Австралии и Океании и, наконец, записанные во время нахождения в конвенте впечатления и заметки биографического характера. Отдельные странички заметок и записей читались как вполне связные тексты, иные донесли до нас наброски вступления к задуманной Андреем книге о «картинах-обманках», которая, увы, осталась ненаписанной.
Качественные репродукции живописных и графических работ Андрея, которые должны были прибыть в Петербург непосредственно к открытию выставки из музеев и частных коллекций, уже были в наличии. Фотографирование же необработанного массива живописи и графики проводилось в студии, специально оборудованной в одном из помещений галереи «Лец-Орлецов Арт», то есть в каморке без источников внешнего света, несколько напоминающей камеру для допросов. Занимался этим приглашенный по рекомендации издательства фотограф.
Время нас подгоняло, и, закончив начатую Асей работу по составлению детального перечня прибывших документов, я написал биографическую справку, а позднее вместе с Асей принял посильное участие в редактировании статей, рассказывающих о трех последовательных периодах творчества Андрея: русском, французском и австралийском. Заказаны эти статьи были довольно давно, в период, последовавший завершению переговоров между г-ном Балфе и Лец-Орлецовым. Я перевел с французского текст с претенциозным названием «Une affaire flambée»[16]. Статью, написанную Р. Г. Хохбергом, перевела на русский язык Ася. Работу, посвященную ленинградскому периоду творчества Андрея, написал один из сотрудников Русского музея.
Хочу подчеркнуть, что речь шла не просто о книге или сборнике статей, а о целостной монографии, подготовленной к публикации в связи с согласием Русского музея предоставить свое помещение и принять участие в организации выставки «Андрей Стэн. Возвращение в Европу», ибо именно участие Русского музея во всем этом предприятии придавало ему те статус и значимость, к достижению которых мы стремились. После завершения первой, подготовительной фазы, связанной с обработкой поступивших в Петербург материалов, пришло время начать работу по подготовке макета книги и последующей печати ее в Италии, а затем, собственно, и к уточнению плана выставки.
Помимо репродукций работ художника, избранных фрагментов из его текстов, статей, посвященных его творчеству, и биографической справки, книга, вышедшая в свет незадолго до открытия выставки в Русском музее, содержит и многочисленные фотографии, относящиеся к питерскому, парижскому и австралийскому периодам жизни художника: любительские фото, сделанные в Париже, Лейдене, Мюнхене, Ментоне, на Лазурном берегу, а также фотографии с негативов, привезенных мною из Австралии. Среди сделанных мною снимков – фотографии Шанталь и Миклуши, дома в Ментоне, сада с бунгало, где находилась его мастерская, а также фото горы Арарат в австралийском штате Виктория, у подножья которой расположена лечебница, где некоторое время находился Андрей. Имеется в книге и фотография урны с его прахом, и, наконец, панорама бухты в Порт Макдоннелле в Южной Австралии, где согласно завещанию художника был развеян его прах.
Есть в книге и фотографии, снятые мною на Тасмании в местах, связанных с жизнью колониального художника Ш.Т.А. Костантини, с творчеством и судьбой которого мне пришлось познакомиться, чтобы лучше понять события последних лет жизни Андрея.
На одной из фотографий запечатлены развалины каменных строений тюрьмы в Порт-Артуре, в семидесяти милях к югу от бухты Винного Бокала, на юго-восточном побережье Тасмании. Название бухты родилось из-за очертаний словно нарисованного в небе бокала, образованного соседством двух синих гор, возвышающихся над прозрачными и прохладными водами океана. Под горной грядой – бесконечный песчаный пляж с рыбацкой деревушкой. Сюда, на полуостров Фрейсине, в сторону синих гор и долин пытались обычно бежать те немногие заключенные, которым удавалось освободиться от оков. Скрыться от погони повезло лишь считанным единицам.
На другой фотографии – тюремное кладбище на расположенном в прибрежных водах осколке суши, именуемом островом Мертвых. Могильные камни с полустертыми временем надписями стоят под кронами деревьев, образующих нечто вроде живой, колеблющейся под ветром с залива, вуали.
К открытию выставки в здании Мраморного дворца на Миллионной в Петербург прилетели Шанталь и Миклуша, что придало определенный, я бы сказал, персонально-трогательный акцент кампании в прессе и на телевидении. Особенно часто упоминалась связь имени Миклуши с именем замечательного, укоренившегося когда-то в Сиднее русского этнографа и иследователя Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании Н. Н. Миклухо-Маклая; несколько телевизионных каналов показали интервью с Миклушей, Шанталь и парой питерских знакомых Андрея.
Остановились Шанталь с Миклушей у нас, на Большой Конюшенной, что в свою очередь позволило журналистам использовать еще одну возможность выигрышного для повествования места: приехавшая из Австралии дочь художника знакомится с домом и городом, где вырос ее отец. Интересовались представители прессы и судьбой дома в Ментоне. Оказалось, что в настоящее время в нем идет ремонт, а со временем там, возможно, будет открыт музей художника, – таковы, во всяком случае, были заявленные публично цели, достижению которых собиралась посвятить свои усилия Шанталь в ближайшие годы. Через две недели после открытия выставки Миклуша и Шанталь улетели во Францию, где первым делом должны были отправиться на юг, повидаться с родными и близкими.