1

Шанталь вернулась в Мельбурн за три дня до отправки контейнера.

Встречали ее в аэропорту «Тулламарин» Миклуша и приехавшие туда вместе с нею Франсуаза и Тони Балфе.

Я встретился с Шанталь на следующий день, сразу же по возвращении из Хобарта.

За кофе она выглядела собранной, спокойной и слегка потерянной, несмотря на полную ясность и определенность того, о чем она говорила.

– Прошел почти год с тех пор, как мы остались одни, а мне по-прежнему очень тяжело здесь. Очень хотелось бы поскорей продать дом и вернуться во Францию, не знаю только, правильно ли это. Однако цены… в Ницце они лезут и лезут вверх, и говорят, не без помощи ваших друзей из Москвы, – заметила она и неожиданно призналась, что в то же время ей страшно бросать дом в Ментоне. – Похоже, за эти годы я совсем утратила самостоятельность, – тихо произнесла она.

Слушая Шанталь, я ощущал себя свидетелем ситуации, в которой присутствовали необходимые для написания драмы компоненты: сильное чувство, родившееся из обездоленности, возникшей после смерти Андрея, противостоящие ей косность и инерция среды, колебания, связанные со стремлением уберечь Миклушу от возможных разочарований и горечи потери, – все это было настолько несопоставимо по силе с моими переживаниями, что я поневоле испытал нечто вроде чувства вины – в моей жизни подобного драматического содержания не было, да я его и не искал. Все это открылось мне внезапно и на мгновение, но затем Шанталь взяла себя в руки, а я подумал, что за те несколько дней, которые пройдут до нашей встречи в Южной Австралии, она, наверное, придет в себя и соберется с мыслями.

На следующий день после моего возвращения в Мельбурн с Тасмании контейнер с работами и архивом Андрея был доставлен в торговый порт на реке Ярра, а затем погружен на борт одного из контейнеровозов голландской компании «Нед Ллойд», отправлявшегося в Европу. Вслед за этим курьерская служба увезла набор транспортных документов в наш петербургский офис, ну а я на следующее утро после отплытия контейнеровоза выехал на старом, принадлежавшем Андрею серебристом «Фалконе» из Мельбурна в сторону Балларата, расположенного в полусотне миль от столицы штата Виктория, где собирался сделать несколько снимков для будущей выставки и книги, посвященной жизни и творчеству Андрея.

2

Покончив с фотографированием, я выехал из города, и после часа езды на запад мимо садов и пастбищ, лежавших по обе стороны дороги, впереди и слева, практически на горизонте из-за легкой дымки вскоре рассеявшегося тумана проступили ясно очерченные в летних небесах, но все еще отдаленные контуры горы над зеленовато-голубой равниной.

Своими очертаниями гора и впрямь напоминала Арарат, но снега на вершине ее и на склонах не было, а подъехав поближе, я увидел, что стоит она на сухой красной земле. Невдалеке лежал и, казалось, дремал город, названный когда-то по имени горы Араратом. Тенистые широкие улицы его были застроены двухэтажными основательными зданиями.

Здесь, вдали от моря, чувствовалась исходящая от земли мощь, наполнявшая стволы буков, лип и вязов, их темные и светлые кроны и неторопливое движение воздушных масс.

Судя по увиденным мною пешеходам, здесь жили крепко скроенные, основательные люди, привыкшие и к жаркому лету, и к холодной, а порой даже морозной зиме.

Исправительное заведение, куда помещен был Андрей, находилось совсем недалеко от городка. Поглядев на карту, я обнаружил, что нахожусь в паре сотен километров от Мельбурна, в направлении на северо-запад.

К двум часам пополудни я, следуя указателю, свернул с шоссе на дорогу, ведущую к лечебнице, и через несколько минут подъехал по широкой платановой аллее к желтому, сооруженному из известняка двухэтажному зданию лечебницы с часами на фасаде башни, возвышавшейся над вторым этажом. Дата на фасаде указывала, что здание построено в середине девятнадцатого века. В непосредственной близости от него росли кипарисы и несколько пальм, позади располагались служебные постройки. Большой парк, в котором находилась лечебница, был обнесен высоким кирпичным забором.

Я припарковал машину на обширной площадке, примыкавшей к правому крылу строения, служившего поначалу помещением монастыря, сделал несколько снимков, а затем включил видеокамеру. Благодаря предпринятым Тони Балфе усилиям у меня имелось письмо от руководства лечебницы с обещанием содействовать в организации видеосъемки сюжета о жизни одного из пациентов этого учреждения.

Беседуя с одним из сотрудников клиники, я узнал, что примерно через сотню лет со времени основания монастыря, после того как приток новых послушниц иссяк, а последних пожилых монахинь распределили по другим монастырям штата, здание монастыря было продано министерству здравоохранения, которое учредило в нем психиатрическую клинику с отделениями для душевнобольных людей, отбывающих сроки исправительных работ или тюремного заключения.

Во время пребывания Андрея в заключении в его распоряжении была комната, которую он использовал как мастерскую, было и отдельное помещение для обучения рисунку и живописи других обитателей клиники. Именно здесь, где никто ему особенно не докучал, Андрею пришла в голову идея набросать свои «Заметки». Писал он их по-русски, и это, пожалуй, своего рода его апология. В ней он рассказывает кое-что о себе, знакомых ему австралийских франкофонах и о своей жизни на этом печальном континенте.

Основная мысль его состоит в том, что для современного человека утрата связей с культурным наследием античности, впервые осознанная в эпоху романтизма, означает бесконечное уплощение жизни и приводит к попыткам предельной рационализации содержания и смысла человеческого существования. Возможно, именно атмосфера бывшего монастыря навела его на не характерные для него размышления о Боге, медленно умирающем на этом континенте.

«В случае же утраты связей с этими слоями культурного наследия мы, возможно, сумеем сохранить идею Бога, но при этом бесконечно уменьшим идею человека, низведя его до статуса марионетки или привидения. И тогда у нас останется континент, наделенный “природой от Бога” и населенный марионетками или призраками, но уж никак не людьми», – утверждает он.

3

После посещения лечебницы путь мой лежал дальше, на юго-запад.

Дорога шла по могучей и однообразной равнине, которая, казалось, никогда не кончится. Вновь потянулись сады и пастбища с овцами и коровами, сложенные из камня заборы между фермерскими наделами, дома, промелькнули голубые следы пробегавших по равнине рек и поверхности небольших вырытых людьми озер с водой для скота. Улицы оставшихся позади деревень были засажены тополями, буками и эвкалиптами.

Довольно скоро, приближаясь к Данкелду, я увидел синеющие силуэты Осетр-горы и Крутой горы, принадлежащих южному краю горной гряды Грампианс, очевидно напомнившей шотландским поселенцам рельеф родной страны. Здесь, в сотне километров от горы Арарат, начиналась Грампианская гряда, сформированная из песчаника и известняка, начиналась внезапно, без предгорий, словно в мгновение возникнув в результате подъема скальной породы над монотонностью зеленой равнины.

Утопавший в зелени поселок Данкелд состоял в основном из одноэтажных домов с обширными верандами и ничем не отличался от других поселений, оставшихся позади с обеих сторон дороги, которая тянулась по безбрежной равнине. Лежал поселок против притягивающей взгляд и заключающей гряду Осетр-горы.

Признаюсь, поначалу мне оказалось не по силам увидеть в очертаниях серо-голубой двугорбой горы какое-либо сходство с осетром. Уловил я его лишь позднее, разглядывая фотографии горы и ее вершины, которая превышает пятьсот метров. Что касается Крутой горы, то она несколько выше Осетр-горы и достигает высоты в восемьсот пятнадцать метров над уровнем моря.

Проезжая поселок, я сбавил скорость и вскоре заметил рекламу пивного бара при картинной галерее с работами местных художников. Еще один рекламный постер предлагал увлекательную прогулку верхом в окрестностях Осетр-горы.

Я припарковал машину и, решив передохнуть за кружкой пива, направился в бар, где спросил у бармена за стойкой «Гиннесс» и, получив его, уселся за столик. Потягивая темное пиво, я принялся разглядывать панораму горной гряды за огромным, вытянутым по горизонтали окном бара, а затем перевел взгляд на уходящие вдаль к подножию Осетр-горы поля и деревья.

Через некоторое время я вышел из бара и направился в сторону горы и слоистых скал, поросших кустами, травами и редкими деревьями. Легкое облако затянуло пик Осетр-горы. Идти до ее подножья было недолго, а после проведенного в дороге дня мне стоило прогуляться. Все вокруг дышало спокойствием, и я решил остановиться на ночь в Данкелде – здесь было легко и приятно дышать густым и сладким воздухом, напитанным травами и цветами горной гряды.

К вечеру горы и трава стали уходить в голубые и синие тени, подчеркивающие все еще облитые светом кроны. Уходящее солнце обнажило в пейзаже те же изломы и ритмику, которая заставляет пристально разглядывать иероглифы, никак не обещая нам хотя бы намек на то, что они означают.

На ночлег остановился я в расположенном поблизости от бара отеле «Королевская почта», в коттедже из синего камня, известняка и дерева. В номере на столе стояла вазочка с собранными в предгорье голубыми орхидеями. Все это я описал в письме, отправленном Асе по электронной почте.

Потом подошла ночь, я принял душ и уснул. В середине ночи я проснулся и вышел на веранду. Было не слишком жарко, у озера квакали лягушки и не умолкали цикады. В темно-синем, почти черном небе висел ясно различимый Южный Крест. Это были иное небо, иные созвездия, иная жизнь, построенная людьми, сохранившими память о своей гористой и туманной родине. Вернувшись в спальню, я задернул шторы, поставил будильник на 10.30 – номер следовало освободить к полудню – и провалился в сон.

4

На следующий день, миновав городок Гамильтон, известный в Австралии как столица мирового овцеводства, я направился на юго-запад, в Маунт-Гамбиер, городок в Южной Австралии, откуда было уже совсем недалеко до Порта Макдоннелл на берегу Южного океана, куда я, собственно, и держал путь.

Проехав около двух сотен километров по равнине, я через два с половиной часа оказался в полусонном городке, где все, казалось, молчало и искало тень.

Свежевымытые голубые витрины магазинов лишь изредка отражали проезжавший по широкой главной улице автомобиль или одинокую фигуру прохожего, да и та вскоре исчезала за углом. В кабине стало жарко, и я опустил боковое стекло с правой стороны.

В последние годы Андрей часто выезжал на этюды на этой машине, и кожа в кабине до сих пор хранила запах масляных красок и растворителя терпентина.

Заглянув в центр информации для туристов в здании городской библиотеки, я узнал, что еще в 1800 году и гора, и город, расположенный на склоне потухшего вулкана, в кратере которого ныне мирно лежало бирюзовое с добавкой кобальта озеро, получили свое название в честь британского адмирала лорда Гамбиера.

Здесь, на полпути от Мельбурна до Аделаиды, столицы Южной Австралии, проживало около двадцати пяти тысяч человек. Узнал я и то, что город находится в зоне перехода от морского к средиземноморскому климату.

Проехав по центральной улице Маунт-Гамбиер и поднявшись к бирюзовому озеру в кратере потухшего вулкана, я направился из залитого солнцем города в сторону Южного океана и вскоре, преодолев еще около тридцати километров, оказался в конечной точке моего продвижения на запад – в городке Порт Макдоннелл, самом южном порту штата Южная Австралия, где и остановился на ночлег.

Здесь, согласно содержащемуся в завещании Андрея пожеланию, нам предстояло развеять его прах над морем. В написанных им в заключении «Записках» рядом с упоминанием о поездке в этот городок приведены слова Поля Валери: «Langage charge de sel, et paroles veritablement marines»[15]. Никаких иных упоминаний этого места в его «Записках» я не обнаружил.

5

Итак, я оказался в самом южном порту штата Южная Австралия с населением, едва ли превышающим шесть сотен жителей. Береговая линия его состоит из песчаных пляжей и выходящей на поверхность скальной породы. В начале девятнадцатого века порт был подвержен сильным колебаниям погоды и шквальным морским ветрам и потому стал местом многих кораблекрушений. В восьмидесятые же годы девятнадцатого века это был один из самых оживленных портов Австралии, через него осуществлялись крупные перевозки пшеницы и шерсти в Европу. Первый в Южной Австралии маяк, построенный в порту на песчаном холме в 1858 году, не просуществовал и тридцати лет. В 1882 году он был разрушен, а на его месте построен новый, работающий по сей день.

В наши дни Порт Макдоннелл известен как центр рыболовства и гордо именует себя «столицей лангуст Южного полушария». Близость богатых виноградниками районов и изобилие хороших вин только усиливает привлекательность этих мест в глазах тех отдыхающих, что желают вкусить доступные здесь радости жизни в самом что ни на есть прямом смысле.

Остановился я в мотеле, в ничем не примечательном номере, и всю ночь слышал шум волн. Проснувшись рано утром и выпив кофе, я вышел на набережную и первым делом отправился к причалу. Дойдя до его окончания и выбрав удобную позицию, я сделал серию снимков, намереваясь позднее смонтировать панораму бухты. Камера запечатлела низкое небо и желтую дугу береговой полосы, холодные сине-зеленые кусты, режущую руки траву, полосу моря, маяк, песчаные холмы на западе и гигантский, уходящий в море волнолом, сооруженный из камней и обломков скал. Сооружение надежно защищает бухту от западных ветров, господствующих в этой части морского побережья. При этом, как и в старые времена, бухта остается доступной и открытой для налетающих с востока холодных ветров из Антарктики.

Одно из наиболее известных кораблекрушений, связанных с этой бухтой, произошло со 137-тонной шхуной «Джей Ловетт», направлявшейся из Мельбурна в Аделаиду в 1852 году. Море выбросило ее на расположенный неподалеку от порта песчаный пляж. Вскоре три пассажира со своим багажом покинули шхуну, предварительно отыскав на берегу лошадей и проводника, согласившегося отправиться с ними в Аделаиду. С течением времени матросы постепенно покидали шхуну и разбредались по окрестностям, меняя у поселенцев все, что удалось прихватить с собой, на еду, выпивку, табак и одежду. Капитан оставался на шхуне четырнадцать месяцев, пытаясь предотвратить воровство и грабеж. Помимо прочего груза в трюме было несколько бочек джина, рома и портвейна. Однажды утром он был найден мертвым в своей каюте: двое поселенцев, державших гостиницу с пивной неподалеку от места кораблекрушения, решили украсть со шхуны вино, и один из них перерезал капитану горло опасной бритвой, пока второй удерживал его в койке.

Повествовал об этом текст, выгравированный на медной пластине, укрепленной на памятном камне. Пластину я сфотографировал, после чего отправился обратно, в сторону песчаных холмов и маяка. Отсюда, с вершины холма, на котором возвышался маяк, виден был уходивший в море причал, следовавший направлению защищавшей бухту скальной гряды. Видны были и набычившиеся воды океана, и волны под сильным восточным ветром. Огромная синяя туча неслась в мою сторону, казалось, скоро пойдет дождь. Я запахнул куртку, сделал несколько снимков и отправился перекусить.

Назавтра мне предстояло подъехать в местный аэропорт, чтобы встретить Шанталь, Миклушу и Тони Балфе с супругой, которые прилетали утренним рейсом местной авиакомпании из Мельбурна. По возвращении в Порт Макдоннелл нам предстояло развеять прах Андрея с окончания уходившего в море причала.

6

– Сегодня, когда в соответствии с последней волей Андрея Стэна мы предадим его прах ветру и морскому простору, давайте вспомним о том, какую замечательную жизнь прожил этот человек, муж, отец и художник, – так начал свое прощальное слово Тони Балфе. Последовал достаточно драматический и не слишком отклонявшийся от истины рассказ о жизни Андрея, представленной как образец жизни художника и искателя истины, не ограничившего себя ублажением окружающих посредством расширения зоны комфорта и узко понятой концепции «красоты», ибо «красота, – утверждал Тони вслед за Блаженным Августином, – есть не что иное как сияние истины».

Он читал свою речь, время от времени поправляя очки, медленно сползавшие с его переносицы под сильным ветром. Тони стоял спиной к морю и ветру, а мы, слушавшие его, расположились напротив. Было светло и порой даже ярко. Миклуша держала в руках урну с прахом Андрея.

После исчезновения последней струйки серого пепла в голубом воздухе мы постояли несколько минут на причале, а затем направились на набережную в кафе «Улитки», с веранды которого были видны стоящие на якорях яхты, суденышки и моторные лодки, занимающиеся отловом лангуст. Мы уселись за стол. Вскоре к нам подошел официант и предложил нам ознакомиться с меню, сделав особенный упор на лангусты последнего улова.

– Этот флот – крупнейший в Южном полушарии, – сказал он, – и мы получаем лучшее из улова. Я сам этим занимался и знаю эту кухню досконально. Могу дать вам совет, что именно стоит попробовать в это время года. Я здесь родился, – добавил он и с надеждой поглядел на нас.

Похоже, он был не прочь поболтать. И даже начал было рассказывать нам о том, что после рождения третьего сына жена больше не пускает его в море.

Через минуту Тони Балфе, как видно посчитавший эти откровения неуместными, перевел разговор на детальный разбор карты вин, заказав наконец три бутылки совиньон-блан 2000 года из известной своими винами долины Макларена, что в трех десятках километров к югу от Аделаиды. Его супруга Франсуаза была, мне показалось, несколько смущена тем вниманием, которое Тони уделил выбору вина и закусок, а также вторых блюд и десертов.

Я, однако, понимал, что Тони собирался проделать все наилучшим образом.

Не каждый же день произносишь речь на поминальной трапезе через час после того, как прах скончавшегося клиента и друга был развеян над водами порта.

Шанталь и Миклуша молчали, у Миклуши в глазах стояли слезы.

Я стушевался, попытавшись углубиться в меню, с тем чтобы не отвлекать остальных сидевших за столом людей от их мыслей и переживаний.

Был светлый ветреный день, ветер трепал края белых крахмальных салфеток, невдалеке от одиноко стоявшего катера взлетел над водой дельфин. Шанталь и Миклуша одеты были в подчеркнуто скромные темные костюмы, супруга Тони, родом из Ла-Рошели, облачилась в тот день в строгое фиолетовое платье с темным пиджаком.

Женщины говорили мало, больше молчали, ораторствовал в основном Тони, облаченный в неизменный клубный пиджак.

В ходе обсуждения меню поминальной трапезы он пояснил, чем продиктован выбор вина, указав на то, что совиньон-блан, легкое освежающее белое вино, прекрасно сочетается с блюдами, приготовленными из даров моря. Родина лозы – долина Луары во Франции, а название состоит из слов «дикий» и «белый», относящихся к винограду, выбран же был совиньон-блан с известных виноградников Эндрю Гаррета. Произнося имя винодела, Тони мельком взглянул на меня, и я кивнул ему, подав тем самым знак, что осознаю один из мотивов сделанного им выбора.

Вскоре после того, как вино и закуски появились на столе, Тони с бокалом вина в руке поднялся из-за стола и произнес:

– Дорогие друзья, хочу добавить лишь несколько слов к тому, что было сказано на причале. Теперь, когда прах Андрея смешался с водами мирового океана, а его картины отправились по волнам в далекую страну, где он родился и вырос, я хотел бы сказать, что дух его будет еще долго витать над этим континентом. Ясно выраженные в завещании просьбы Андрея наконец исполнены, но и теперь, когда горечь утраты, а также конфликты и проблемы, омрачившие его жизнь в этой стране, все еще тревожат нашу память и души, я хочу выразить надежду, что придет день, когда жизнь, память и чувство примирятся и расставят все по своим местам.

По завершении поминальной трапезы я отвез Шанталь, Миклушу, Франсуазу и Тони в аэропорт «Маунт Гамбиер», откуда они вылетели в Мельбурн вечерним рейсом местной авиакомпании.

7

Возвращаясь в Мельбурн вдоль Великой Океанской дороги и просидев за рулем около пяти часов, я преодолел более четырехсот километров, прежде чем сделал остановку в Аполло Бэй, где заправил машину и выпил чашку кофе с традиционным австралийским паем с мясом и почками. Последняя часть путешествия показалась мне погруженной в желтые, зеленые и голубые потоки воздуха и порывы ветра, сопровождавшие спуск, подъем и повороты по петляющим дорогам в виду спокойного в тот день океана.

Прошел еще час и, преодолев наиболее сложный участок пути, я наконец приехал в Лорн, где припарковался на стоянке у пляжа, так как решил немного поплавать и перевести дыхание.

Переодевшись в помещении с душевыми кабинками, я оставил вещи в багажнике машины и пошел к воде по горячему песку. Я постоял на берегу и перевел дыхание, огляделся на окаймленные холмами берега, вошел в воду и плыл до тех пор, пока, повернувшись, не обнаружил, что желтые песчаные отмели, кроны эвкалиптов и сине-голубые кусты на берегу начали сливаться воедино с волнением океана. Я полежал на воде и поплыл к берегу.

Выйдя на песок, я почувствовал, что устал, и решил заночевать в Лорне. Январь приближался к концу, время рождественских каникул уже миновало, и отыскать ночлег в отеле, предоставлявшем постель и завтрак, не составило больших трудов.

Отель занимал старое, выстроенное из камня здание, где когда-то размещалась пожарная команда, о чем было написано в брошюре, которую я получил вместе с ключом от номера и пакетиком с птичьим кормом. Направляясь в свой номер, я прошел по выложенному каменными плитами внутреннему двору, где у кормушек без умолку болтали птицы – кукабарры и попугаи, которых подкармливали постояльцы. Восклицания птиц продолжались до заката, потом все стихло.

Вечером я принял душ, переоделся и вышел на приморскую дорогу под темным, заполненным чужими звездами небом.

Вдоль дороги кипела жизнь, открыты были магазины и маленькие галереи, где продавались изделия местных художников и ремесленников, задуманные для украшения стен и обоев, а также духи, книги, разноцветные платья и шали и множество иной всячины.

Люди, сидевшие в ресторанах и кафе, пили пиво, вино, виски или потягивали напитки из небольших бутылок для бризеров, алкоголя, разбавленного фруктовыми соками, за стеклом почти каждого заведения громыхала музыка. Подъезжали и отъезжали автомобили, вокруг шла какая-то иная, гулкая и непонятная жизнь, истоки которой пытался разгадать Андрей, та жизнь, уехать от которой стремилась теперь Шанталь.

Я уселся на веранде одного из кафе и для начала заказал «Бакарди Бризер», что означает бакарди с ветерком, ощущение ветерка добавлял в моем случае сок лайма.

Вернувшись после ужина в номер, я подумал, что картины мы, может быть, и лишимся, но зато я буду знать, что сделал все правильно. В конце концов, всем нам приходится выбирать между бытием и обладанием, как любил говаривать в старые времена увлекавшийся цитатами из классиков Картуз.

Ведь в сущности, внезапно подумалось мне, вопрос состоит теперь вовсе не в том, что произойдет с мариной ван де Вельде, а в том, что случится в будущем с работами Андрея и как сложится его посмертная судьба.

Затем я полез в холодильник и смешал себе коктейль из джина с тоником и ломтика лимона. Хороший летний напиток, подумал я засыпая, таким в Питере не часто побалуешься.

Не то чтобы в Питере нельзя было выпить хорошего джина, от которого я никогда не отказывался, отнюдь нет, скорей погода совсем не благоприятствовала частому питью этого коктейля.

Наступило утро возвращения в Мельбурн, и я направился завтракать.

В небольшом зале по левую сторону от входа в отель уже сидели несколько немолодых пар. Завтрак был приготовлен в лучших английских традициях: жареный бекон и колбаски с яичницей и поджареными помидорами, тосты, масло и джем, а также чай, молоко и сахар. Австралия добавила к этому завтраку яблочный и апельсиновый соки, апельсины, бананы и киви.

Названию завтрака в меню следовало примечание: истинно австралийский. Что ж, и владельцы отелей отличаются известным чувством юмора, подумал я, в конце концов, они играют на своем поле и имеют право пошутить.

Позавтракав, я расплатился и вышел к машине, припаркованной во внутреннем дворе отеля. Было утро, город молчал, доносились лишь восклицания кукабарр и попугаев корелла с высокими хохолками на голове и длинными хвостами в эвкалиптовой роще на склоне холма.

Перед тем как покинуть Лорн, я съездил к местному, древнему, как и защищавшие Лорн горы, водопаду, он спокойно падал с обрыва вниз, пролетая мимо гигантских папоротников и эвкалиптов. Это был ближайший из множества прославивших Лорн водопадов.

Вниз к небольшому озеру вели серые от влаги деревянные ступени. Вокруг царили полутьма, влажность и тишина, прерываемая лишь шумом воды. Ничто не мешало думать здесь, у падающей воды, она пролетала мимо прозрачным, сплетенным из нескольких струй потоком…

Я спустился к озеру по деревянным, вбитым в землю ступеням и присел на камень. Почти овальное зеркало лежало на выступе горы под сенью папоротников и эвкалиптов. Вода на поверхности озера была темной с бледным, волнующимся по краям пятном там, куда падали вода и прилетевший вместе с нею свет. Здесь было легко дышать, и я внезапно подумал, что, родись я в горах, у водопадов, жизнь моя могла бы сложиться совершенно иначе… Возможно, я бы стал другим человеком и предпочел бы странствия по «допотопному простору» всему остальному, что есть в моей жизни, включая и посещение музеев, думал я, вернувшись к дороге и глядя на лежавший внизу Лорн.

Городок карабкался на погруженные в голубое небо холмы и предгорья, глядевшие в море, и мне пришла в голову мысль о том, что путешествие мое сюда, на край света, имело смысл хотя бы оттого, что здесь, у водопада, меня посетило ощущение иной жизни…

Впрочем, карты были уже сданы, и, усевшись в «Фалкон», я выехал на приморскую дорогу, уходившую в сторону Торки и Джилонга; всего же мне предстояло проехать сто шестьдесят километров до Ментоны, где я собирался пробыть еще несколько дней, остававшихся до отлета домой.

Через два с лишним часа, переезжая S-образный Вестгейт-бридж над Яррой, я задался вопросом: какой я буду вспоминать Австралию?

Позднее, уже в Петербурге, разглядывая свои австралийские снимки, я понял, отчего окрестности маяка в Порт Макдоннелле показались мне чем-то знакомы, – несущиеся волны и облако, снятые с холма, напоминали о марине ван де Вельде Младшего.

Вспомнил я и поразившее меня ощущение, сродственное или даже тождественное déjà vu.

Ветер на холме был сильнее, чем на набережной, а волны, что неслись к берегу, казались и больше, и ближе. Прижавшись к стене маяка и вглядываясь в дрожащее в рамке видоискателя изображение, я на мгновение словно ощутил гудящую за моей спиной мачту, услышал скрип уключин и как будто заново увидел бескрайнее, все в несущихся волнах море…