1

Признание пришло, как это иногда бывает, внезапно. Имя Андрея в одночасье стало элементом культурного обихода и из угасавшей с годами легенды обрело воистину полнокровное, присущее лишь призракам существование, присоединившись к ряду других известных имен «питерского авангарда», а образ самого Андрея, вернее обозначенный его именем клубок ассоциаций, превратился в некий символ или, если хотите, культурную икону.

Произошло это благодаря не только превзошедшему все ожидания успеху выставки, но и тому широко известному факту, что графический цикл Андрея «Петербургские безумцы» стал достоянием Русского музея, после чего посыпались на нас не только сообщения об активном интересе к приобретению работ Андрея Стэна отечественными и зарубежными коллекционерами, но и конкретные предложения. Отрадно, что и широкая публика, движимая соображениями, вовсе не почерпнутыми из статей в глянцевых журналах или заметок в прессе, в искусствоведческих трактатах или каталогах разнообразных аукционов и галерей, тоже отдала свои симпатии Андрею и его творчеству. И сегодня репродукции фрагментов его картин можно увидеть даже на майках, натянутых на стройные молодые фигуры на улицах, проспектах и набережных Петербурга. И если вы когда-либо обратите внимание на майку с изображением крокодила или аллигатора, поперхнувшегося древком с французским флагом, не сомневайтесь – перед вами принт одного из полотен Андрея.

И вот именно это последнее, предельное выражение признания, отразившегося в мгновенном зарождении нового бренда, донельзя шокировало некоторых ревнителей высоколобой «чистоты». Немало раздавалось и голосов, толковавших не только о коммерческой направленности того, что названо было в прессе «проектом возвращения Стэна», но и о том, каковы подлинные рассчеты и планы организаторов этого проекта; при этом речь неизменно заходила о галерее «Лец-Орлецов Арт», о самом Лец-Орлецове, обо мне и о нашем с Лец-Орлецовым участии во всем произошедшем.

Хватало и разнообразных рассуждений о «космополитизме» Андрея Стэна, об отрыве его от национальной почвы и жизни в эмиграции, о его «русофобстве» и «предельном релятивизме» его воззрений, объясняемом среди прочего особенностями родословной – в эксплуатации этой зоны общественных интересов особо усердствовали разнообразные и, пожалуй, совсем уж низкопробные издания. Со временем высказаны были и всякого рода соображения о том, чем можно объяснить успешные продажи работ Андрея Стэна в Мюнхене и Париже: указывали и на традиционный интерес представителей культуры Старого Света к экзотическим культурам и странам Южного полушария, не были обойдены стороной и вдохновлявшие Стэна немецкие экспрессионисты, много было написано и сказано о культурной всеядности Парижа. И, как обычно, соображения дельные перемешивались с околокультурной белибердой и чушью.

И наконец, справедливости ради не могу не упомянуть отмеченную многочисленными откликами прессы книгу Граббе и Полозова, рассмотревших фигуру и творчество Андрея Стэна в контексте культурно-исторической ситуации его времени. Не буду отрицать широту охвата материала и основательность многих суждений авторов. Нельзя не признать и то, что пара эта достаточно харизматична, и определенная часть аудитории готова поверить во все, о чем они вещают, когда крупный и на первый взгляд добродушный Василий Полозов с расплывающимися чертами лица и небольшими глазками за толстыми стеклами очков глядит на публику с экрана телевизора, хмурит невысокий лоб под снопами седых кудрей и произносит длинные полуосмысленные фразы низким, хорошо поставленным голосом, вызывая у сидящей рядом Сонечки Граббе поток восклицаний, междометий, а также не только искры из глаз, полуприкрытых ее длинным казацким чубом, но и ощутимые сотрясения воздуха маленькими кулачками, которые постоянно сжимаются и, кажется, готовы обрушиться на его бедную голову.

В сущности же, воззрения этих «радикальных мыслителей», как именуют их другие, не менее безответственные, хотя и небесталанные, писаки, сводятся в итоге к следующему: Андрей Стэн, безусловно, принадлежит своему времени и является одним из ярчайших представителей эпохи «позднего, поддельного или реанимированного романтизма», или, как его определяют Полозов и Граббе, так называемого «фейк-романтизма», к примерам которого относят авторы среди прочих и романтизм Че Гевары, который, если верить все тем же Полозову и Граббе, является не чем иным, как проявлением задержанного развития.

Анализируя демонстрации того же феномена в сфере культуры и искусства, авторы утверждают, что «фейк-романтизм» в искусстве происходит из психологически понятного стремления отвернуться, сбежать в другой мир или засунуть голову в песок в период ускоренного «распада, хаоса, реструктурирования общественных отношений и полного коллапса унаследованных от прошлого идеалов». При этом сознание каждого не сумевшего адаптироваться к окружающей его среде художника, фрустрированное сложившейся ситуацией, утверждают они, пытается выстроить для себя собственную нишу или «пузырь, в котором он старается выжить как личность и творец».

Хочу обратиться теперь к тем утверждениям авторов, что сделаны ими в главе с провокационным названием «Смерть лорда Байрона».

Отличительными чертами нашего отечественного «фейк-романтизма» Полозов и Граббе считают его провинциальную отсталость и болезненную влюбленность в идею империи. Упоминают они и сопутствующие этой влюбленности мечты о возвращении к «идеально-имперским» границам и наивно-лицемерные потуги назначить себя то ли на роль хранителей античного и европейского культурного наследия, то ли на роль наследников духовных ценностей иных, давно уже исчезнувших империй и цивилизаций.

Впрочем, и здесь, утверждают Полозов и Граббе, Андрей Стэн остался непохожим на своих товарищей и современников.

Годы, проведенные им в Европе, не понизили интенсивность исходной, относящейся ко временам его ленинградской жизни фрустрации. Более того, утверждают Граббе и Полозов, уровень фрустрации Андрея оставался столь высок, что подтолкнул его к принятию судьбоносного во всех отношениях решения об эмиграции в Австралию. Отправься он в Соединенные Штаты, как другие, не менее талантливые, но лучше приспособленные к жизни на Западе уроженцы Питера, ему, возможно, удалось бы достигнуть более заметного положения на глянцевом небосклоне современного искусства, полагают критики.

Эти и подобные дефиниции, оценки и последующие интеллектуальные экзерсисы приводят Полозова и Граббе к саркастическому уподоблению известнейших представителей позднего или «поддельного» романтизма провинциальному трагику из пастернаковского «Марбурга». В этом, собственно говоря, и заключается причина того, что в качестве эпиграфа для главы «Смерть лорда Байрона» использованы оказались широко известные строки Бориса Пастернака:

Заметим, авторы уподобляют Андрея Стэна провинциальному трагику, для которого мерцающие в его сознании строки затмевают реальность ясного дня. При этом наши просветленные умы, говорю это с полной ответственностью за свои слова, напрочь забывают о чувстве, вызвавшем к жизни эти строки поэта. Впрочем, оставим все это на их совести.

В подтверждение своих умозаключений они ссылаются на тот отрывок из записей Андрея, где он признается, хотя и неохотно, что, возможно, совершил ошибку, поселившись в стране, формирование национальной психики и культуры которой бесповоротно упустило влияние романтизма. Великая же ирония сплетения обстоятельств, характера и таланта, которая и дает нам то, что мы в просторечии называем судьбой, отмечают Полозов и Граббе не без сарказма, состоит в том, что, поселившись именно в этой стране, Андрей Стэн сумел прожить в ней жизнь, в которой присутствуют черты подлинного, противостоящего пошлости и скуке порыва именно того типа, той подлинно романтической природы, что в старые времена описывался французским elan.

И, несмотря на то что ряд их утверждений представляются мне и честными, и справедливыми, я все-таки хотел бы провести четкую грань, отделяющую Андрея от тех, кого назвал бы я истинными представителями фейк-романтизма. Ведь он жил, настаиваю я, жил, а не играл в свою жизнь краплеными картами, как, скажем, тот же Костантини или Че Гевара, для которого чужие человеческие жизни были не более чем расходным материалом. И жизнь его никак не была подделкой, а самым что ни на есть рискованным предприятием, что абсолютно естественно, когда речь идет о настоящем художнике.

Возвращаясь, однако, к «сладкой парочке», как порой называют Полозова и Граббе недоброжелатели и завистники, я снова думаю о том, как далеки бывают мысли и воззрения арт-критиков от того, что мы видим на самом деле. И хотя пара эта никак не напоминает мне греческого Прокруста, укладывавшего несчастных путников на ложе с тем, чтобы подвергнуть их ужасным мучениям, их попытка определить и описать место Андрея как художника в системе воззрений, развивающей изобретенную ими концепцию «фейк-романтизма», кажется мне не до конца естественной.

Именно желание рассказать то, что мне достоверно известно, и подтолкнуло меня к этому подробному повествованию. Именно оно заставило меня наконец усесться за стол и заняться выяснением того, что, в сущности, пытался когда-то понять мой дед, работая над переводом сочинения немецкого психоаналитика. Вспомнил же я о своем деде, А. А. Стэне, еще и потому, что иногда раздумываю над тем, на скольких языках писалась история жизни Андрея, ибо судьба выбросила его из младенческой колыбели материнского языка. Волнует меня и вопрос о том, кем в данной ситуации являюсь я сам, пытаясь рассказать о кое-каких деталях жизни Андрея и его близких на родном его языке.

2

После закрытия выставки в Мраморном дворце мы собрались на Большой Конюшенной, чтобы отметить завершение первого этапа нашего проекта. Организацией достойного ситуации, но без форсажной роскоши банкета занялся Лец-Орлецов – у него были знакомые в одной из новых компаний, занимавшихся выездным ресторанным обслуживанием. Я же после завершения хлопот по подготовке к банкету, подбора памятных подарков для его участников и визита в цветочный магазин вспомнил о старинном, питерских времен пристрастии Андрея и купил к столу три бытылки белого кубинского рома «Бакарди Супериор».

Лец-Орлецов и его жена знавали Андрея еще в молодые годы; Полозов и Граббе, а также другие известные арт-критики, журналисты и несколько ведущих сотрудников Русского музея, причастных к организации выставки и изданию книги, либо встречали его в поздние годы, во время недолгих его появлений в Питере, либо были о нем наслышаны. Всего собралось нас шестнадцать человек, что напомнило мне об известной песенной строчке «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» из романа Стивенсона, по которому и Андрей, и я начинали когда-то изучать английский язык. Что же до слов «Пей, и дьявол тебя доведет до конца», то в применении к судьбе Андрея слова эти оказались в какой-то мере пророческими. В последний период своей жизни, уже после выхода из заключения, Андрей налегал на джин с тоником – по его словам, напиток этот помогал ему переживать свои мысли и ощущения острей и яснее. Злые же языки утверждают, что напивался он порою до состояния «живого трупа», но, как известно, злые языки на то и существуют, чтобы говорить мерзости.

3

В середине вечера, уже после обязательных тостов, поздравлений и других проявлений общего многословия, промелькнула у меня в голове мысль о том, что главное в моей жизни, наверное, уже свершилось, но в тот момент я, пожалуй, еще не был готов принять эту мысль всерез, до конца.

– Ну что ж, надо выпить еще, – сказал я, обращаясь к присутствующим. – Все собрались, а это ведь нечасто бывает, надо выпить…

Голоса моего в общем шуме никто не услышал, а может быть, я и говорил с собою?

В конце концов я подошел к Асе и спросил:

– Коньяк? Вермут? Или что-нибудь еще? Возможностей масса, – продолжал я по инерции, хотя и знал, что пытаться воздействовать на нее предложениями подобного рода – затея бессмысленная, она всему предпочтет «Курвуазье», и так будет всегда. Ну что ж, пришло мне в голову, надо признать, что в конечном счете все вышло так, как предсказывала Агата, я рад и спокоен. А рад я тому, что встретил когда-то Асю, тому, что мы сумели выстроить свою жизнь, что у нас есть две дочери и сын, и тому, что нам есть о чем говорить.

Итак, я налил в Асин бокал немного коньяка и занялся приготовлением коктейля для себя.

После напряжения последних дней мне хотелось расслабиться. К бесцветному прозрачному рому, налитому в высокий стеклянный стакан с утолщенным дном, я добавил вермут, выдавил в стакан лимон и бросил туда несколько кубиков льда – почти так же, как это делал лет тридцать назад Андрей. Потом я подумал, что, в сущности, все ушли. Ушло предшествовавшее нам поколение, ушли многие из нас, изменилась страна, изменились люди, пришли очередные Старокопытины, и вот оказалось, что мы, оставшиеся, заняты устроением наследия Андрея и отмечаем завершение одного из этапов этого процесса в том самом доме, откуда он когда-то уехал в поисках новой и куда более интересной жизни.

Затем я подумал, что теперь смогу уделять больше времени работе, к которой приступил еще во времена, предшествовавшие открытию выставки. Тогда, в редкие свободные часы, я заполнял карточки, записывал свои соображения и набрасывал примерное содержание будущих фрагментов этого текста. Затем начал я строить планы, которые менялись с течением времени, ибо постоянно происходили какие-то события, связанные с жизнью Андрея и с судьбой его работ.

Так, в полном согласии с намеченными в свое время планами, через некоторое время после окончания выставки в Русском музее, в галерее «Лец-Орлецов Арт» открылась первая выставка-продажа ограниченного количества ранних работ Андрея, что обозначило начало продолжающегося и по сей день процесса продвижения картин Андрея Стэна в России.

И вот теперь, спустя год, когда все более или менее установилось и обрело свой естественный темп и динамику, я наконец завершаю это собрание заметок, над которым работал дома, на Большой Конюшенной, где мы живем и по сей день.

Надеюсь, однако, что со временем, когда всевозможные бури сегодняшнего дня улягутся, квартира на Большой Конюшенной превратится в музей-квартиру Андрея Стэна с написанной им копией «Морского пейзажа» на стене против письменного стола в одной из просторных, с неярким освещением комнат.

А пока я время от времени смотрю на эту картину, и до меня доносится живущий где-то вдали гул океана, несущего свои волны…