1

Пришла, наконец, пора рассказать о разыгравшихся в Мельбурне событиях, которые стали подлинным испытанием для Андрея и его близких. Вспоминаю при этом не только саму канву событий, но и слова одного умного человека: «Пройти всю Австралию пешком нелегко, но пройти ее надо, и лучше всего сделать это в кандалах».

Начну свой рассказ с упоминания того важного обстоятельства, что именно Джо Хоган, чье имя я впервые услышал от Андрея еще в Петербурге, владелец галереи на главной улице одного из самых богатых пригородов Мельбурна и большого, известного всем нуворишам салона антиквариата на той же улице, и был человеком, выставившим на продажу работу, выполненную в жанре «картина-обманка» и как будто принадлежавшую кисти австралийского художника колониального периода Ш.А.Т.Костантини.

Продал ее Хоган коллекционеру колониальной живописи из Хобарта, столицы Тасмании.

Уроженец одного из северных пригородов Лондона, Джо Хоган завершил первую, не самую успешную, но достаточно бурную часть своей жизни, перебравшись из Англии в Австралию – страну, где родилась его жена. Вскоре после заключения освященного англиканской церковью брака муж настоял на завершении певческой карьеры супруги, которая привела ее в свое время в паб, принадлежавший Хогану. Затем Хоган продал свой паб и, получив разрешение на эмиграцию в Австралию, переехал вместе с женой в Сидней, который чрезвычайно понравился ему еще в молодости, во времена его странствий по миру вместе с группой приятелей, увлекавшихся самыми разными и не всегда поощряемыми законом занятиями.

Прожив в Сиднее несколько лет и заведя необходимые знакомства, он стал хозяином небольшого спортивного клуба в одном из его южных пригородов, где, как об этом позднее писала пресса, занятия боксом тесно переплелись с рэкетом, продажей краденого и всем остальным, что время от времени подворачивалось под руку. Оставаться на плаву ему помогало и превосходное знание законов его адвокатом, и его собственное умение ладить с отдельными полицейскими чинами, всегда готовыми вступить в контакт и найти взаимоприемлемое решение любых, даже самых щекотливых вопросов, связанных с наркотиками, торговлей живым товаром или заказными убийствами.

Впрочем, как единодушно указывали журналисты, понимал Хоган и то, что у всякой песни есть конец, и потому со временем перебрался из Сиднея в Мельбурн, сменив при этом род занятий и обосновавшись в старинном приморском районе Альберт Парк, заселенном в основном представителями среднего класса. Уже здесь, в Мельбурне, посвятил он свои усилия проблемам культурного развития австралийского общества, используя для продвижения этого благородного дела связи с галерейщиками и торговцами антиквариатом в Европе, возникшие еще в то время, когда он жил в Лондоне и интересовался торговлей крадеными произведениями искусства.

При этом Хоган никогда не ограничивал сферу своей деятельности рамками периода, жанра или стиля. Главным для него всегда был поиск именно тех объектов искусства, которые смогут удовлетворить запросы его клиентов.

Античные вазы, китайская бронза, танагрские статуэтки, приятные для глаза образцы европейской живописи художников второго круга, следовавшие по пути, намеченному полотнами Фантен-Латура с розами и вазами, французские гобелены и старые персидские ковры, коллекции подсвечников и мейсенский фарфор – Хоган откликался почти на любые запросы.

В интересующем же нас случае с приобретением и продажей «картины-обманки» Хоган утверждал, что стал ее обладателем на распродаже картин, старой мебели и домашней утвари, оставшихся после смерти девяностотрехлетней дамы, проживавшей в большом каменном доме в Бендиго – одном из городов, разбогатевших в период золотой лихорадки, охватившей штат Виктория в середине девятнадцатого века. Распродажа действительно имела место; сохранился в проводившем ее торговом доме и подробный список выставленных на продажу предметов антиквариата и иных артефактов, среди которых фигурировали несколько картин, приобретенных Джо Хоганом, чью колоритную фигуру запомнили многие из явившихся на распродажу ценителей и охотников за произведениями искусства.

Представляется совершенно естественным, что «старый скряга с Тасмании», как однажды назвал его Хоган, или просто уроженец Тасмании, так назовем его мы, собиравший артефакты, связанные с историей острова, и вступивший в переговоры с Хоганом относительно покупки данной картины, настоял на проведении экспертизы, вынесшей вердикт с ясным утверждением, что работа принадлежит кисти неизвестного художника и выполнена «в стиле картин-обманок художника колониальной эпохи Ш.А.Т. Костантини», хотя отсутствие подписи и незавершенность работы не позволяли однозначно решить вопрос об авторстве.

При этом результаты анализа бумаги, акварельных красок и чернил, которыми нанесен был рисунок, никак не противоречили тому, что работа могла быть сочтена принадлежащей перу и кисти Костантини. Завершились же переговоры Хогана и коллекционера из Хобарта соглашением о цене данной работы, и вскоре новоприобретенная картина пополнила коллекцию тасманийца.

Вот краткое описание приобретенной тасманийцем акварели.

На фоне старой географической карты Тасмании изображены с пугающей точностью старые игральные карты, открытка с видом горы в Хобарте, названной именем герцога Веллингтона, а также открытки с видом триумфальной арки Тита в Риме и портретами Наполеона, лорда Байрона и неизвестной женщины. В совокупности эти расположенные на фоне старой географической карты открытки наводят на мысль о пасьянсе, потревоженном чьей-то небрежной рукой.

2

Через год после продажи Хоганом «картины-обманки» в Мельбурне в галерее «Вертиго» открылась выставка работ Андрея под названием «Печальная Австралия, бедняга Костантини», и неутомимый коллекционер из Хобарта снова появился в Мельбурне, на этот раз с намерением ознакомиться с циклом, главным героем которого стал один из первых художников колониального периода Ш.А.Т.Костантини, человек загадочной и нелепой судьбы.

История жизни этого художника содержит элемент романтики, достойной героев Стендаля, в сочетании с немалой толикой безумия, глупости и просто невезения.

Родился он во Франции в 1803 году и вырос в Париже в семье певцов итальянской Оперы-буфф. Альфред де Мюссе писал в «Исповеди сына века»: «Во время войн Империи, когда мужья и братья сражались в Германии, встревоженные матери произвели на свет пылкое, болезненное, нервное поколение».

По-видимому, Шарль Анри не унаследовал от родителей певческих талантов и в девятнадцать лет уехал в Лондон преподавать итальянский язык, вошедший в моду после успеха «Паломничества Чайльд-Гарольда». Вскоре он был арестован и осужден в лондонском суде Олд Бейли за воровство в жилом доме, приговорен к пожизненной каторге и на борту брига «Океания» отправлен отбывать наказание в австралийскую колонию Новый Южный Уэльс со столицей в Сиднее.

В те времена фермеры колонии выращивали сахарный тростник, а патоку и тростниковый сироп перегоняли в ром, за что колонию прозвали пьяной. Костантини проработал в хозяйстве одного из фермеров несколько лет, после чего был освобожден от прохождения наказания губернатором Томасом Брисбейном благодаря вмешательству французского мореплавателя Гиацинта де Бугенвиля, посетившего Сидней и ознакомившегося с жизнью колонии.

Вся вина Костантини состояла в том, что он чересчур бурно пытался навязать свое внимание одной из представительниц прекрасного пола, полагал мореплаватель, ссылаясь на признание молодого человека.

Возможно, добавим мы, то была одна из его учениц, собравшаяся бежать с ним из отчего дома, и отцу ученицы, раскрывшему сей план благодаря бдительности прислуги, ничего не оставалось, как заявить в полицию о краже медальона с изображением его дочери, совершенной вором и авантюристом, представившимся учителем итальянского.

Итак, Костантини был помилован благодаря сочувственному вмешательству соотечественника и, казалось бы, мог спокойно продолжить свою жизнь в родном Париже. Однако по причинам, о которых мы можем только догадываться, через год с небольшим после возвращения во Францию на борту одного из французских фрегатов, где он исполнял обязанности судового врача, Шарль Анри Теодор снова оказался в Англии.

Возможно, он вернулся в Англию для того, чтобы вновь увидеть свою возлюбленную и попытаться получить согласие ее отца на вступление дочери в законный брак с не переставшим любить ее молодым человеком из Парижа.

Но получение благословения на брак не могло не быть связано с достижением определенного уровня финансового благосостояния, и в этот раз наш герой попытался обогатиться, вступив, как он полагал, в деловые отношения с торгующими с колониями коммерсантами. Скорее всего, он предлагал свои услуги в качестве человека, знающего местные условия и завязавшего многообразные знакомства в Новом Южном Уэльсе.

К сожалению, некоторая наивность, пылкая доверчивость и далекое от совершенства знание английского языка в сочетании с очевидным невезением привели к тому, что в том же 1827 году суд в древнем Эксетере нашел его виновным в краже двух пятифунтовых банкнот у капитана Митчелла, хорошо известного коммерсантам и купцам Калькутты, Сиднея и Хобарта. Что до Костантини, то он на суде утверждал, что не воровал банкноты, а лишь подделал их на пари.

В конце судебного заседания судья вынес необычайно мягкий по тем временам приговор: семь лет австралийской ссылки. Нам остается только догадываться о причинах столь милосердного отношения судьи к Шарлю Теодору Анри Костантини.

Судовой журнал парусника «Лейтон», на борту которого Костантини был отправлен на каторгу, рассказывает о его припадках ярости и неповиновения. Он требовал справедливости на своем ломаном английском, доказывал, что невиновен и несправедливо осужден. Несколько раз он был избит конвоирами, а однажды после очередного демарша его заковали в кандалы.

После прибытия парусника в Хобарт, главный город острова, называвшегося в то время Землей Ван Димена (позднее Тасмания), Костантини вместе с другими каторжниками был направлен на борту «Принца Леопольда» отбывать заключение в небольшом поселении в гавани Маккуори на западном побережье острова. Здесь, на берегу обширной, но неглубокой бухты, окруженной высокими голубыми и синими горами, находилась исправительная колония, где английские уголовники, ирландские бунтовщики и узники-аборигены жили и работали под присмотром небольшого гарнизона.

12 января 1828 года майор Батлер, комендант поселения в гавани Маккуори, направил секретарю колониальной администрации письмо, где было сказано: «Означенный Костантини, француз, является рисовальщиком, доказательством чего являются эскизы, сделанные им в поселении. Я хотел бы использовать его в течение некоторого времени в этом качестве, чтобы представить Вашему Превосходительству изображение этого поселения и окружающих его мест».

Прошло еще три года, и Костантини за неповиновение начальству был помещен в расположенную на юго-восточной оконечности острова тюрьму Порт-Артур, самую тяжелую и жестокую из каторжных тюрем Британской империи, приспособленную для «крайних степеней физического и психологического воздействия», или, иначе говоря, пыток. Закованные в кандалы заключенные содержались в одиночках и носили на головах сшитые из войлока шлемы с отверстиями для глаз и рта. Разговоры между ними были запрещены. В этой тюрьме Костантини провел чуть более года, исполняя обязанности помощника врача и, согласно некоторым источникам, надсмотрщика. Известно также, что он был подвергнут пятидесяти ударам кнута за неповиновение начальству.

В 1832 году он возвратился в исправительную колонию в гавани Маккуори, а в марте 1834 года получил на руки бумагу об освобождении.

По окончании срока заключения Костантини работал ассистентом доктора Хадспета в колониальном поселке Оутлэндс на берегу озера Далвертон в центре Тасмании. Наряду с тюрьмой в поселке находились офицерские казармы, гауптвахта и почтовое отделение. Здания из песчаника, и по сию пору стоящие на главной улице поселка, были выстроены каторжанами в ходе самого кровавого этапа войны между поселенцами и аборигенами. Работали каторжане и на полях близлежащих имений, на строительстве мостов и прокладке дорог.

Архивные изыскания указывают на то, что работа Костантини в клинике д-ра Хадспета продолжалась недолго – через год с небольшим у доктора началась белая горячка. С тех пор Костантини зарабатывал на жизнь, выпоняя заказы на рисунки, портреты поселенцев и пейзажи. Заказы поступали от семей свободных поселенцев, лендлордов и колониальной администрации. Объявления Костантини, в которых он предлагает услуги рисовальщика и живописца, появлялись время от времени в местных газетах Лонсестона и других городков на севере Тасмании. Его последняя известная работа датирована 1857 годом. Существуют указания на то, что он продолжал работать и в шестидесятые годы, но документальных подтверждений этому нет.

Дата и место его смерти неизвестны, так же как неизвестны и причины, удержавшие его на Тасмании сразу после выхода из заключения.

Существуют, правда, отдельные указания на то, что к моменту освобождения Костантини женщина, руки и сердца которой он домогался в молодые годы, давно уже стала женой высокопоставленного чиновника колониальной администрации и вместе со своей семьей оказалась на Тасмании. Однако все попытки отыскать изображение этой дамы и ее семейства среди известных нам портретов и рисунков Костантини не увенчались успехом.

Естественно, именно эта романтическая версия биографии Костантини легла в основу работы Андрея над посвященной художнику и его судьбе серией.

Следует признать, что особого внимания прессы выставка не привлекла, более того, у некоторых журналистов и критиков она вызвала даже недоумение, поскольку речь шла о второстепенном колониальном художнике, затерявшемся на Тасмании, да еще и с неустановленной датой смерти. Правда, публикации в прессе единодушно отмечали фантазию и профессиональное мастерство Андрея, но выбор фигуры Костантини понимания не нашел. Что и кого эта фигура представляет и что символизирует? И кем, собственно, являлся Костантини для Андрея? Героем? Маской? Поводом для некоего метафорического высказывания? Но о чем? И был ли его выбор фигуры Костантини связан с расчетом на продажу этих работ в галерее Эльзы Руссо?

3

Обратимся теперь к посетившему выставку «Печальная Австралия, бедняга Костантини» коллекционеру из Хобарта, главного города и столицы штата Тасмания.

В первую очередь внимание его привлек большой портрет Ш.А.Т. Костантини, выполненный в характерной для Андрея манере. В изображении Андрея колониальный художник напоминал малоизвестного в ту пору в Австралии французского киноактера с характерным застывшим, гротескно-недоуменным выражением на лице. Изображен был на картине и небольшой попугай, представитель семейства лори с зеленой спиной, крыльями и брюхом и синим лицевым оперением. Задняя часть головы и ушная зона окрашены в фиолетово-бурый цвет с зеленоватым отливом, а грудь ярко-красная с широкой черно-синей поперечной полосой на ней. Расцветка одеяния изображенного на картине Костантини в определенной мере соответствовала окраске попугая. На заднем же плане изображена реплика на работу, приобретенную коллекционером с Тасмании.

Более того, сама реплика была представлена на выставке в качестве отдельной, оригинальной работы Андрея Стэна.

Естественно, это отнюдь не повторение приобретенной тасманийским коллекционером работы, она большего размера и написана маслом.

Все это чрезвычайно сильно подействовало на тасманийца и произвело эффект впервые увиденного наяву призрака или появления смущающей воображение, дотоле неведомой сестры-близнеца любимой дочери.

На остальных картинах серии нашлись реплики и на другие известные работы Костантини, как на выполненные в манере «картин-обманок», так и на разнообразные портреты поселенцев и пейзажи, исполненные в присущем Костантини «наивно-деревянном» стиле. На холстах были изображены и многие другие персонажи пережитой Костантини одиссеи: его товарищи по каторге, тюремные офицеры, английские судьи, бывший заключенный и главный палач-вешатель Тасмании Соломон Блай, проживавший в Оутлендс, мечущие копья черные аборигены, уроженцы острова, приехавшие туда фермеры и поселенцы, члены их семей и дети.

Присутствовали в ряду остальных изображений и портреты предполагаемой пассии Костантини, запечатленной пером и кистью Андрея на разных этапах ее драматической биографии.

Представленный в работах серии безумный мир, художником которого по воле Андрея оказался Костантини, взволновал держателя тасманийской коллекции, с его свойственной островным жителям мнительностью, до глубины души. По всей видимости, отметил Андрей в одной из своих поздних записей, эта особенность в характере жителей Хобарта связана с неустанно ревущими над горой Веллингтон ветрами, которые могут никак не ощущаться на улицах города, расположенного на берегу самого глубокого в мире залива, и на возвышающихся под горой холмах.

4

Вид на небо с несущимися над заливом облаками, открывающийся с вершины синей горы Веллингтон, никак не предвещает мягкого света, разлитого на выходящей к гавани площади Саламанка, с пятнами домов на окружающих ее холмах, старыми портовыми строениями и зданием местного парламента.

Убегающие к Батарейному холму и его окрестностям улочки и ступени, носящие имена знаменитых китобоев, придают облику Хобарта ощутимо знакомый, почти европейский вид.

Книжные лавки, рестораны и пивные сосредоточены вокруг площади Саламанка, на которой по воскресеньям звучит музыка, а торговцы заполняют прилавки всевозможными мясными и рыбными продуктами, винами, сырами, овощами, фруктами, а также свитерами и теплыми шерстяными носками.

Старые особняки, принадлежавшие когда-то чиновникам колониальной администрации, на Батарейном холме и забитые диковинными предметами антикварные магазины сохраняют аромат того времени, когда в порт прибывали корабли с вольными поселенцами и закованными в цепи каторжниками. Прозрачное и нежаркое лето с сочной травой и вызревающим виноградом контрастирует с угрюмой зимой, наводящей на мысль о Шотландии, каминах и виски, потребляемом здесь не менее охотно, чем на его родине. При этом, однако, не следует забывать и то, что, несмотря на сильные ветры со стороны Индийского океана, Бассова пролива и Тасманова моря, этот остров с умеренным климатом чрезвычайно благоприятен для виноделия.

5

Вернемся, однако, к нашему тасманскому скряге-коллекционеру.

Я навсегда запомнил ясный взгляд его выцветших глаз, короткую стрижку с клоком волос над перерезанным складками загорелым лбом, его немаркой расцветки ковбойку и длинные костистые руки с покрытыми синими венами кистями, его легкую сутулость и твидовый пиджак, темные узкие брюки и туфли на толстой подошве, его вкрадчивый и вежливый голос. Работая в крупнейшем хобартском музее, он имел доступ ко множеству документов, в том числе и связанных с жизнью Костантини, и кто знает, отчего, собственно, он начал коллекционировать его рисунки и живопись.

Попробую теперь пересказать то, что услышал я от самого коллекционера за столиком ресторана «Пьяный адмирал» на примыкающей к площади Саламанка набережной Хобарта.

Сходство, близость и совпадения элементов изображений на приобретенной «картине-обманке» с тем, что он увидел на выставке «Печальная Австралия, бедняга Костантини», не давали тасманийцу покоя: портрет лорда Байрона, виды Рима и портрет неизвестной женщины были изучены им тщательно и досконально. Завивка, рассеянный, ускользающий взгляд и поза поэта, напоминавшие о его написанном в 1814 году портрете кисти Томаса Филиппса, арка Тита, изображенная на гравюре Пиранези, – все это было более или менее ясно, но вот портрет женщины, безусловно, составлял некую загадку.

Тасманиец, собиравший артефакты, связанные с историей острова, начал было выдумывать сюжеты, способные объяснить сочетание этих персонажей на новоприобретенной «картине-обманке», коей он был безмерно горд, но затем ему пришла в голову мысль, что он, собственно, начал заниматься именно тем, чем, возможно, хотел бы занять его сознание автор подделки в случае, если бы приобретенная им работа не была работой Костантини. Внезапно его охватила паника, но затем он собрал в кулак свою волю и решил действовать рационально. Он был достаточно образованным человеком и когда-то даже прослушал курс французской литературы в местном университете.

Правда, поведение двух самых известных героев романов Стендаля поразило его и показалось ему иррациональным, не менее иррациональным, чем поведение героев русских романов. Но русские были далеко, где-то почти в Тартарии, а Францию и Англию разделяли всего лишь воды пролива. Тем не менее опыт изучения французской литературы подсказывал ему, что понять мотивы поведения и творческих дерзаний Ш.А.Т. Костантини – задача для него непосильная. Ибо помимо французского влияния тут присутствовали итальянская кровь родителей художника, кулисы итальянской оперы в Париже и непонятная, непостижимая одержимость Костантини, приводившая его в Англию, где его арестовывали, судили и направляли в Австралию, – чувство, напоминавшее страсть к путешествиям и извращенным кровосмесительным связям, которое прославило лорда Байрона и других бежавших в Италию поэтов.

И вот тогда-то «старый скряга», как однажды назвал его Хоган, стал требовать от последнего согласия оплатить проведение повторной экспертизы. Движимый желанием избежать конфликта, Хоган согласился на оплату половины ее стоимости. Повторная экспертиза ничего не доказала, в своих заключениях эксперты утверждали лишь то, что должно было устроить обе стороны, и склонялись к тому, чтобы поддержать заключения специалистов, проводивших первую экспертизу.

6

Хочу пояснить, что выше я изложил свои личные и скорее всего не беспристрастные впечатления от встречи со «скрягой» в Хобарте, куда я прилетел из Мельбурна в пятницу утром, собираясь провести на острове уикенд и заранее договорившись с тасманийцем о встрече. Накануне полета я покинул «Ибис» и перевез свои вещи в «Дом француза».

В Хобарте остановился я в гостинице, обустроенной в здании старого портового склада на причале, и немедленно направился на прогулку. Вскоре я отыскал внушительное здание музея и подошел к его служебному входу. Работал мистер Хьюм в музее Тасмании и в ходе нашей первой встречи немедленно откликнулся на просьбу предоставить копии хранящихся в архиве музея документов, относящихся к судьбе Костантини. Я сообщил ему, что интересуюсь судьбой Костантини и его наследия, и узнал, что «картина-обманка», приобретенная моим собеседником у Хогана, по-прежнему украшает его коллекцию.

– Таким образом, ваши интересы никоим образом не пострадали? – спросил я.

– О, нет, – ответил м-р Хьюм, – все произошедшее только привлекло внимание публики и коллег-коллекционеров к моей коллекции.

– Следовательно, – спросил я, – вы полагаете, что Андрей Стэн пострадал, в сущности, ни за что?

– Напротив, он был наказан за неуважение к руководителю расследования судье Дрисколлу, – услышал я в ответ, после чего мистер Хьюм извинился и исчез в недрах музея.

Следующая наша беседа, как я уже упоминал, состоялась вечером в зале на втором этаже ресторана «Пьяный адмирал», разместившегося в одном из старинных зданий портовых складов на набережной Хобарта. За столиком у противоположной стены сидела группа японцев, ожидавшая, как оказалось, гигантского омара, выловленного в местных водах. Когда официанты привезли омара на серебряном подносе, установленном на сверкающей хромом тележке, а затем перенесли поднос на стол, японцы принялись фотографировать друг друга на фоне блюда.

– В Японии подобный омар стоит таких денег, что им выгоднее прилетать сюда, – заметил м-р Хьюм. – Иногда они даже справляют здесь свадьбы, прилетают вместе с гостями, да-да.

Ясно было, что никаких дружеских чувств к прилетевшим на Тасманию японцам наш коллекционер не испытывал. Память о плененных при захвате Сингапура австралийцах, о попавших в плен пилотах и их съеденных самураями печенях крепко сидит в сознании людей, все еще не забыших о Второй мировой войне.

По предложению уроженца Тасмании начали мы с «Кровавой Мэри с погруженным в водку тельцем устрицы в русском стиле», и я понял, что это не что иное, как вежливый жест по отношению к моей весьма удаленной от Тасмании стране. Отвечая на мой вопрос о винах, мистер Хьюм сообщил, что более прохладный, чем на континенте, климат позволяет выращивать на острове такие сорта винограда, как совиньон-блан, шардоне и пино нуар.

Мы перешли к выбранному им совиньону-блан «Уголок дьявола». Признаюсь, я так и не понял, о каком дьяволе шла речь: то ли о местах обитания тасманского дьявола – сумчатого волка, получившего это имя от первых поселенцев из-за свирепого нрава, черной окраски, огромной пасти с острыми зубами и зловещих ночных криков, то ли о самой Тасмании.

Итак, мы подняли бокалы и приступили к местным устрицам со свежим беконом в вустерширском соусе.

Затем я попросил принести бутылку пино нуар из выращенного в долине Тамар винограда с привкусом черной смородины и оливок. Это вино, уверил меня тасманиец, идеально подходит к подаваемой в глиняных горшочках жареной с марокканскими приправами лососине, а также помидорам с кориандром и турецким горошком, приготовленным в соусе карри.

Тасманиец оказался подлинным гурманом и отличным собеседником. Первым делом он спросил, побывал ли я на вершине горы Веллингтон, а затем поинтересовался, знаком ли я с описанием Тасмании, принадлежащим перу Чарлза Дарвина, посетившего остров в феврале 1836 года, в разгар тасманийского лета, в ходе путешествия на корвете «Бигль».

Мы действительно на краю земли, подумал я, дальше лишь Антарктида. У большого причала пришвартовано было исследовательское судно из Санкт-Петербурга – порт Хобарта являлся базой, откуда судно отправлялось в антарктическое плавание.

На берегу за большим причалом стояли каменные портовые строения девятнадцатого века. На дальнем берегу бухты светилась башня «Рест Пойнт казино», где старики и старухи проигрывали свои пенсии и сбережения в залах с игровыми автоматами.

7

На следующий день, следуя своему плану знакомства с островом, я направился сначала в городок Ричмонд, а затем в расположенный поблизости Порт-Артур, где находятся окруженные желто-зелеными лесами и исполненные странного достоинства и спокойствия развалины тюрьмы. В этой тюрьме Костантини находился чуть более года. Побывал я и на местном кладбище, находящемся на острове Мертвых. Остров-холм лежит в водах залива, в нескольких минутах езды на лодке от подходящих к воде строений тюрьмы. На кладбище погребены останки людей, чья жизнь прошла внутри стен тюрьмы в Порт-Артуре: чиновники тюремной администрации и члены их семей, тюремные стражи, осужденные солдаты, моряки и уголовники, инвалиды, нищие и сумасшедшие. Островок невелик, и, читая надписи на надгробных стелах заключенных, я обнаружил могилу Генри Сейвери, автора первого написанного и опубликованного в Австралии романа. Осудили беднягу за подделку сообщения о почтовом денежном переводе.

Порт-Артур, где я побывал в конце тасманийского лета, с его тронутыми желтизной рощами и развалинами выстроенных из песчаника зданий тюрьмы над прохладной голубизной залива, а также с возвышающимся над его водами островом-холмом оказался еще и местом самого страшного в истории Австралии побоища: здесь в конце апреля 1996 года психически больной двадцативосьмилетний Мартин Брайант, проживавший в пригороде Хобарта, застрелил насмерть и ранил несколько десятков человек в кафе, построенном для посещающих Порт-Артур туристов.

8

История треволнений мистера Хьюма относительно приобретенной им у Хогана акварели оказалась лишь одним из колоритных пятен на обширной и местами тревожной ситуации распространения произведений искусства среди просвещенной части австралийской публики. И однажды совершенно неожиданно, как это и бывает, грянул гром: парламентом штата Виктория была учреждена королевская комиссия для расследования торговли поддельными произведениями искусства. Надо ли говорить, что внимание комиссии привлекла и деятельность мистера Хогана.

Когда комиссия начала слушания, посвященные деятельности Хогана по торговле живописью, Андрея вызвали для дачи свидетельских показаний. Комиссии было известно, что Андрей время от времени выполнял те или иные работы по его заказу. Впрочем, как отмечали все те же журналисты, Стэн был отнюдь не единственным сотрудничавшим с Хоганом художником.

Первый обращенный к Андрею и заданный по существу вопрос судьи Дрисколла прозвучал примерно так:

– Какие импульсы питали ваше знакомство и сотрудничество с Хоганом?

– Ваша честь, меня интересовала возможность работы. Я должен кормить свою семью, – ответил Андрей.

– Какого рода работы вам приходилось делать? – продолжал судья.

– Я занимался реставрацией картин и писал их копии, а также писал картины на заказ, в определенном, указанном работодателем стиле, – ответил Андрей.

– Занимались ли вы производством подделок? – поинтересовался судья.

– Нет, ваша честь. Я всегда допускал некоторые отклонения от выбранного стиля и никогда не подписывал свои работы.

– Как по-вашему, для чего нужны были эти работы «в стиле»? – допытывался судья Дрисколл.

– Некоторым людям, Ваша честь, нравится демонстрировать портреты предков, написанные как бы при их жизни, в стиле и с атрибутикой соответствующего периода. Иным представляется интересной идея украсить свой ресторан «старой итальянской живописью». И так далее…

– Известны ли вам случаи изготовления подделок? – продолжал судья.

– Только те, о которых рассказывала пресса, Ваша честь. Их обычно создают для продажи коллекционерам и музеям, а не успешным рестораторам.

– Ну что ж, – сказал судья, – давайте перейдем к одному из случаев продажи произведения искусства, о котором пишет пресса. Речь пойдет о проданной Джо Хоганом работе, приписываемой кисти колониального художника Костантини. Некоторые публикации привлекли внимание общественности к тому факту, что изображение этой работы появилось на вашей выставке «Печальная Австралия, бедняга Костантини». Я хотел бы также узнать, в какой мере вы знакомы с творчеством Костантини.

Отвечая на этот вопрос, Андрей упомянул о своих поездках по стране, о посещении музеев в различных штатах и своем интересе к колониальному искусству и, в частности, к работам Костантини. Что, естественно, подтолкнуло его к использованию ряда мотивов колониального художника в своем творчестве.

Основной же вопрос, заданный Андрею в ходе судебного заседания, звучал следующим образом:

– Как, собственно говоря, вы пришли к мысли о том, чтобы сделать серию работ, основанных на жизненных перипетиях такого персонажа, как Костантини? И не могли бы вы пояснить нам природу вашего интереса к творчеству этого художника? Вам понятен мой вопрос? – поинтересовался судья.

– Да, ваша честь, – ответил Андрей и пояснил, что почувствовал интерес к судьбе этого художника с того самого момента, как увидел первую «картину-обманку» Костантини.

Судья поинтересовался, с чем конкретно связан этот интерес.

– Кто знает, один бог знает, – ответил Андрей. – Это трудный вопрос, на который я вряд ли смогу ответить. В конце концов, это относится к природе творчества и питающих его импульсов, – не знаю, насколько понятно я выражаюсь. Может быть, Костантини просто идеальный персонаж для того, чтобы, основываясь на его биографии, рассказать о жизни каторжника в колониальной Австралии, каторжника, который стал одним из первых художников колониального периода.

Притом, продолжал Андрей, с его точки зрения, творчество Костантини не имеет никакой самостоятельной художественной ценности, обладая ценностью исторической, да и то лишь в контексте австралийской истории. Это был человек не слишком большого дарования, о чем свидетельствуют его работы, и отнюдь не профессионал, судя по деревянным фигурам на его портретах. Что действительно замечательно, так это романтический нерв, который присутствует в жизни и творчестве Костантини и потому делает его весьма своеобразной фигурой культурного ландшафта Австралии, страны, к несчастью, не затронутой периодом романтизма.

– Вы собираетесь познакомить нас с вашими воззрениями на историю и культуру Австралии? – сыронизировал судья.

– Нет, ваша честь, я всего лишь отвечаю на поставленный вами вопрос.

Далее судья захотел узнать, не Андрей ли написал проданную Хоганом и приписываемую Костантини картину. Андрей это отрицал.

Считает ли в таком случае Андрей, что работа Костантини, по мотивам которой он написал одну из своих реплик, подлинная?

Отвечая на этот вопрос, Андрей пояснил, что реплики его основаны на общем впечатлении от работ Костантини. Что же касается вопросов подлинности того или иного произведения, то, не будучи экспертом, он не может выдавать свое мнение за истину, хотя лично у него никаких сомнений в подлинности этой работы – как, впрочем, и остальных – не возникало.

– Существует, однако, мнение, что в период вашей жизни в Европе вы были причастны к подделкам работ Кандинского и к смерти известного торговца иконами Крейслера. Вскоре после смерти Крейслера вы, как известно, переехали в Австралию. Какие мотивы питали ваше знакомство и сотрудничество с Крейслером? Нет ли здесь определенной близости с ситуацией, которую мы наблюдаем при анализе ваших отношений с Хоганом?

– Вы хотите представить меня комиссии и публике как обыкновенного уголовника, – воскликнул Андрей, – а я вызван сюда в качестве свидетеля и не собираюсь более отвечать на ваши вопросы.

– Вы понимаете, что находитесь перед королевской комиссией, куда вы вызваны в качестве свидетеля и, соответственно, обязаны отвечать на все поставленные вопросы?

– Я понимаю ваши вопросы и вижу, что они преследуют определенную цель: опорочить меня в глазах окружающих, – ответил Андрей.

– Я спрашиваю вас еще раз: какие мотивы питали ваше знакомство и сотрудничество с Крейслером? Нет ли здесь определенной близости с ситуацией, которую мы наблюдаем при анализе ваших отношений с Хоганом?

– Полагаю, что развернутый ответ на ваши вопросы не добавит ничего нового. Да, я выполнял некоторые работы для Крейслера. И потому эти отношения имеют определенное сходство с моими отношениями с Джо Хоганом. Но я категорически отрицаю наличие какой-либо связи со смертью Крейслера.

– Но разве не в связи с тем, что произошло с Крейслером, вам пришлось уехать из Европы в Австралию? – спросил судья.

– Разумеется, нет, ваша честь. Хочу также сказать, что я отказываюсь отвечать на подобные вопросы… Вы просто хотите измазать меня грязью, – заявил Андрей. – Все это бессмысленно и ни к чему не приведет. Я не думал, что столкнусь с подобным неуважением к правам личности в этой стране.

Именно этот диалог и стал причиной вынесенного судьей Дрисколлом решения о том, что в наказание за неуважение, проявленное по отношению к королевской комиссии, Андрей был приговорен к пребыванию в течение одного года в исправительном заведении, расположенном у подножья горы Арарат, возвышающейся над бесконечной равниной западной части штата Виктория.