Ранним утром, после восьмичасового перелета из Гонконга в Мельбурн, я отыскал свой чемодан на движущейся ленте, прошел пограничный и таможенный контроль, а затем уселся в такси, попросив водителя отвезти меня в находящийся в деловом центре города отель «Ибис», где для меня уже был заказан номер.
Получив магнитную карточку от номера, я развесил вещи, принял душ, переоделся и вышел на улицу. Позавтракал в кафе напротив Технологического института и вскоре, оставив позади старинное здание библиотеки, торговый центр и улицу с греческими ресторанами, свернул с широкой и насыщенной городской жизнью Свонстон-стрит на пересекающую ее мощеную булыжником узкую улочку с китайскими ресторанами, магазинами и воздушными шариками с черными иероглифами. Через несколько минут я оказался рядом с каменными китайскими львами, охраняющими старинные, черного и красного резного дерева городские ворота в китайский квартал.
Узкая улочка с ползущими по ней автомобилями вела в сторону обширного холма с выстроенными на нем в девятнадцатом веке зданиями католического собора Св. Патрика, парламента, казначейства и гостиницы «Виндзор». Здесь же нашлось место и для уходящих ввысь прямоугольных строений последних десятилетий.
Крыши исполненных сознания собственной значительности строений викторианской эпохи венчали тронутые временем купола и шпили, упиравшиеся в голубое небо. Над тянувшимися вверх пальмами кружили голуби. Внизу на зеленых газонах пели и сверкали фонтаны.
Со ступеней широкой во все здание, поднимающейся к парламенту лестницы видна была уходящая вниз широкая и тенистая Коллинз-стрит с каштанами и бегущими под их сенью трамвайными линиями. Слева от нее находилось построенное в викторианскую эпоху помпезное здание гостиницы «Виндзор», справа – выстроенный в те же времена Театр Принцессы с залом на полторы тысячи зрителей, двухэтажное здание из желтого камня и стекла, весьма напоминающее грандиозный слоеный язычок, присыпанный сахарной пудрой.
В глубине сада за зданием казначейства я обнаружил перевезенный из Англии поросший плющом каменный коттедж, в котором родился когда-то капитан Джеймс Кук, а со ступеней темной коробки «Хилтона», стоящей на соседнем холме, видна была несущая свои воды к заливу серовато-зеленая с редкими проблесками голубого Ярра.
Спустившись с холма по ее правому берегу, я миновал серию строений, завершавшихся англиканским кафедральным собором Св. Павла, пересек Свонстон-стрит и оказался у входа в двухэтажное угловое здание паба «Янг и Джексон». Теперь против меня возвышалось большое здание колониальной архитектуры – железнодорожный вокзал Флиндерс с пузатым бирюзовым куполом над входом в арку, соединяющую два перпендикулярных, выстроенных из красного кирпича крыла, и большим циферблатом на желтом колониальном фоне фасада.
Из-под арки выплывали наружу истоптанные бесчисленными пешеходами ступени. Слышны были звуки шотландской волынки, на ней играл музыкант в шотландской же юбке – килте, с завязанными на затылке косичками. На ступенях, ведущих в здание вокзала, продавали газеты, суетились студенты и инвалиды. Циферблаты часов и табло с указанием времени отхода электричек ускоряли движение бесконечных людских потоков в обоих направлениях – внутрь, в темное чрево вокзала, и наружу, в Сити, в направлении паба «Янг и Джексон». Тут я решил, что музей, куда собирался заглянуть, подождет, и приоткрыл дверь паба.
На первом этаже здания располагался пивной зал с темно-коричневыми, цвета пива «Гиннесс», панелями и фотографиями старого Мельбурна на стенах. У столиков с кружками пива самых разных цветов и оттенков и блюдцами с закусками толпились местные завсегдатаи – солидные и тощие представители мужского пола, дамы с обесцвеченными пергидролем волосами, молча пившие пиво, а также многочисленные туристы, озиравшиеся по сторонам и то и дело окликавшие друг друга.
В поисках места потише я поднялся в бар на втором этаже. На стене висело огромное полотно в золоченой раме с обнаженной Хлоей на фоне затянутого зеленоватой патиной уголка леса. Брошюра на столике сообщала сведения о художнике, награжденном за эту картину золотой медалью Парижского салона в 1875 году, о натурщице, покончившей с собой из-за несчастной любви, и о мельбурнском хирурге, который приобрел картину в 1882 году. Прочел я и о негодовании пуритан, обнаруживших «Хлою» в Национальной галерее, и о возвращении картины ее владельцу. Узнал и о том, что после смерти владельца картины в 1908 году «Хлоя» была приобретена Янгом и Джексоном за весьма значительную сумму и с тех пор продолжает оставаться в пабе, доступная для обозрения всем его посетителям.
Дочитав брошюру, я сунул ее в карман, допил пиво и вышел из паба. Проходя по висящему над Яррой мосту Принцессы в направлении Национальной галереи, я испытал странное чувство немоты – все вокруг бурлило, шумело, а я ощущал себя слегка отодвинутым, оглохшим и словно не принадлежащим тому миру, в котором теперь находился.
Галерея располагалась в двухэтажном сером параллелепипеде, наводившем на мысль о казарме. Через дорогу от нее лежал живописный парк с обсерваторией и резиденцией губернатора, над фронтоном которой возвышалась белая башенка с флагштоком.
Монументальное полотно Тьеполо «Пир Клеопатры» находилось во все том же зале на первом этаже галереи, что и во времена моих предыдущих посещений галереи.
Когда-то это полотно висело в Эрмитаже, и в 1932 году мой дед, профессор-филолог А.А. Стэн, участвовал в переговорах по продаже этого полотна.
Помню, указав на эту картину Асе вскоре после нашего приезда в Мельбурн, я сказал:
– Англичане не взяли его для своей Национальной галереи. Да и Эндрю Меллон от него отказался. Продать такую скучную и напыщенную вещь – это, поверь мне, подвиг.
– Но это безумно дорогое полотно, – ответила Ася, посмотрев в приобретенный ею путеводитель по музею, – сегодня оно стоит более ста миллионов, это самая дорогая картина в Австралии, и это, наверное, тоже что-то значит…
– Ну, это смотря для кого, – ответил я.
Известен был музей и другим дорогим приобретением. Речь идет о «Плачущей женщине» кисти Пикассо. Написанное в 1937 году полотно – одна из ранних работ вдохновленной Дорой Маар серии. Похищенная из мельбурнского музея в августе 1986 года, картина была позднее найдена в камере хранения на железной дороге. При ней было обнаружено письмо с призывом увеличить государственные расходы на искусство.
Всего я провел в галерее около трех часов. Часть времени я просидел в кафе на свежем воздухе, разглядывая роденовского «Бальзака» и «Сидящую женщину» работы Генри Мура.
Затем я решил не спеша пересмотреть полотна из коллекции живописи колониального периода. В этот раз внимание мое привлек анонимный, но вполне приличный поясной портрет с изображением молодой женщины в одежде начала девятнадцатого века на борту парусного судна. Печальный взгляд ее устремлен в морскую даль.
Покинув галерею, я направился во все тот же «Янг и Джексон», где отыскал себе место за столиком в просторном, примыкающем к бару зале, из окон которого открывался вид на площадь с вокзалом и стенами собора Св. Павла. У серой стены собора возвышался многофигурный отлитый в бронзе памятник Мэтью Флиндерсу. Помимо фигуры самого Флиндерса, изваяние включало и лодку, которую выталкивали на берег сподвижники мореплавателя.
Усевшись за столик и ознакомившись с меню, я заказал стейк на косточке, овощной салат и кружку «Гиннесса», рассчитывая после обеда пойти в отель, внести очередную запись в дневник, написать короткое письмецо Асе и хорошенько выспаться.
Пиво и салат появились на столе почти немедленно, а вслед за их появлением я услышал первый удар колокола собора Св. Павла. Было уже четыре часа дня. Я подумал о том, что колокол звонит по утерянным временам, когда земля была безмерно велика. Вслед за этим пришла мне в голову мысль о том, что весь Мельбурн на зеленовато-серой Ярре, вместе с собором Св. Павла и зданием вокзала с его пузатым бирюзовым куполом и циферблатом на желтом колониальном фоне, с парком казначейства и нескончаемыми потоками людей и трамваев – все части города, живые, каменные и даже состоящие из ила и текущей воды, были участниками бесконечной поминальной службы по Мэтью Флиндерсу.
Вскоре, однако, я сообразил, что всего лишь припоминаю и восстанавливаю в памяти соображения, высказанные когда-то Андреем.
Вернувшись в отель, я открыл лэптоп и принялся мысленно перебирать впечатления прошедшего дня. Наконец я взялся за письмо, но решил не писать обо всех упомянутых мною женских портретах. В конце концов, мы все это видели вместе.
Потом, почти засыпая, я вспомнил о том, как когда-то давно, еще до встречи с Асей, собирался пригласить в Мельбурн Эмму, но она даже не стала обсуждать это предложение.
– Мне уже больше сорока, и я думаю, мне пора начать вести себя соответственно возрасту, – сказала она с легким оттенком иронии.
Встреча с Миклушей и г-ном Балфе должна была состояться в Ментоне на следующий день. Шанталь вот уже более месяца находилась в Ницце, выхаживая перенесшую инсульт мать.
Сама же Миклуша все это время оставалась в Ментоне с Сильвией, приятельницей ее матери по «Альянс Франсез», так как Шанталь не хотела отрывать дочь от учебы.
Находясь в Австралии и обсуждая с самыми разными людьми некоторые неясные детали и события последних лет жизни Андрея, я постепенно проникся совершенно особым ощущением огромного и не требующего присутствия людей покоя. Ощущение это возникло еще в пору первой моей встречи с голубой, сверкающей под солнцем, великолепной морской гладью в Ментоне, где провел свои последние годы художник.
В безветренный солнечный день вода в заливе голубая, на горизонте то там, то здесь мелькнет порой парус, блеснет его белый гребешок, отчего гулять по берегу становится приятней, но и только: вода в заливе остается холодной, что, впрочем, не останавливает отчаянных купальщиков, и порою кажется, что пейзаж этот с невысоким небом, сияющим заливом и ясными очертаниями далеких берегов навевает печаль, а если заглянуть в себя поглубже, то иногда и страх. Готов также подтвердить, что и этот, и другие австралийские пейзажи (а я повидал их немало) несли в себе элементы отрешенности, покоя и порою даже парадного великолепия.
Название свое австралийская Ментона получила в честь городка на побережье французской Ривьеры, где в середине восьмидесятых годов девятнадцатого века любил отдыхать Уильям Гладстон, тогдашний премьер-министр Великобритании. Правда, в отличие от французской Ментоны здесь нет ни длинного мола с маяком, ни горной гряды, замыкающей бухту, ни массивного здания собора у подошвы холма.
Остается лишь синева залива и знакомое название. Сегодняшняя австралийская Ментона – это тихий, с тенистыми улицами пригород Мельбурна, примыкающий к обширной полосе песчаных пляжей, что тянутся вдоль чистых вод залива.
Архитектурные вкусы обитателей Ментоны никогда не отличались особой взыскательностью, все здесь добротно, основательно, просторно и скучно.
«Дом француза» – двухэтажный старый отель со светлыми деревянными полами – стоит на невысоком холме в некотором удалении от моря. Название свое он приобрел после того, как дядюшка Шанталь перестроил старый отель «Бендиго» в большой дом с зеркалами на стенах обширной гостиной с камином на первом этаже.
На полах лежали афганские шерстяные килимы, одно из зеркал висело над камином.
К обширной гостиной примыкали большая кухня с застекленной столовой, малая гостиная и кабинет. На втором этаже располагались спальни и большая гостиная с камином, но уже без зеркал. Из окон гостиной видна была полоска моря.
– В гостиной на втором этаже хорошо зимой, – объяснял мне Андрей, – а летом там жарко.
За годы, прошедшие с моего первого посещения Мельбурна, и дом, и мастерская значительно изменились. Ощущалось это и в новых килимах на полу, и в подборе мебели, штор и картин на стенах, и даже в сервировке стола.
Шанталь, как сообщила мне Миклуша, рассчитывала вернуться в Мельбурн примерно через неделю. С годами дочь Андрея становилась все больше похожа на свою мать, в особенности живым и независимым взглядом в сочетании с какой-то непроницаемостью и отчужденностью. Было в ней, пожалуй, что-то и от Агаты – определенная порывистость движений, которая хорошо сочеталась с привычкой засовывать руки в карманы и манерой глядеть на собеседника несколько со стороны.
Была она и вежлива, и внимательна, но при этом как будто отсутствовала, и я понимал, что ничего с этим не поделаешь. Да и нужно ли было что-либо делать? Ведь я для нее хоть и родственник, но, по существу, чужой человек, приехавший из далекой страны, где когда-то родился и жил ее отец. Естественно, я привез ей в подарок альбом с видами Санкт-Петербурга и диски с музыкой русских композиторов – она приняла их с легкой улыбкой и словами благодарности.
С Миклушей мы говорили по-английски, так же как и с г-ном Балфе, к которому я постепенно проникся симпатией. Он честно отрабатывал свой гонорар, подробно разъясняя мне всевозможные юридические тонкости стандартного контракта, составленного на двух языках – английском и русском.
После первой моей поездки в Австралию г-н Балфе запомнился мне как крупный мужчина с серыми глазами и с ясными указаниями на внимание к радостям жизни в мясистых, но хорошо очерченных чертах лица.
Во второй мой приезд, когда мы с Асей провели в Мельбурне больше недели, ни с г-ном Балфе, ни с его женой мы не встречались, так как они в ту пору находились в Европе. Теперь же г-н Балфе более всего напоминал крупную в прошлом, но несколько подсушенную временем сельдь с бледно-серыми с легкой поволокой глазами.
Напомню, что первоначально он представлял интересы приехавшего в Австралию из Сайгона дядюшки Шанталь, а после его кончины по инерции стал представлять интересы Шанталь и Андрея.
Оказалось, что уже после переезда в Мельбурн Шанталь познакомилась с Франсуазой, женой г-на Балфе, на одной из сессий в «Альянс Франсез». Женщины понравились друг другу, и вот так, собственно, и начались отношения между семьями.
В эту нашу встречу г-н Балфе передал мне письмо от Шанталь, в котором она еще раз сообщала о своем вынужденном отсутствии и готовности г-на Балфе оказать мне содействие во время моего пребывания в Австралии. Она просила обращаться все к тому же г-ну Балфе, равно как и к его жене Франсуазе в случае, если речь пойдет о сувенирах и т. д., и т. п. Заканчивалось письмо выражением безусловной уверенности в том, что вся программа, намеченная на время моего пребывания в Австралии, будет выполнена благодаря содействию г-на Балфе и его жены.
Последняя стадия наших переговоров заняла несколько дней.
Мы уточнили окончательный список приобретаемых работ, скорректировали расчеты полагавшихся к выплате сумм, уточнили график проведения платежей, а затем вновь оговорили вопросы, связанные с защитой авторских прав художника и прав его наследников, Шанталь и Миклуши, после чего внесли все вновь согласованные параграфы в текст договора и приложений к нему.
После того как договор был подписан, г-н Балфе пригласил Миклушу и меня пообедать в ресторане «Жан-Жак» в Сент-Килде, на берегу моря.
Мы уселись в «Коммодор» г-на Балфе и двинулись в сторону города по дороге, повторяющей очертания залива. После непродолжительной поездки свернули на улочку, примыкавшую к белой стене театра, что стоит против американских горок местного «Луна-парка». Оставив машину на стоянке, мы в ожидании Франсуазы направились в сторону Экланд-стрит, на которой располагалось немало кафе, основанных эмигрантами из Центральной Европы.
Узкая улочка с трамваями, ресторанчиками и книжными магазинами была полна народу. Помимо ресторанов и магазинов здесь находились знаменитые своими кондитерскими изделиями – пирожными, шоколадными тортами и рулетами с маком – кафе «Монарх», «Ле бон», «Девероли» и другие. Заведения эти привлекали, как оказалось, немало выходцев из Центральной и Восточной Европы. Коренные же австралийцы, как объяснил г-н Балфе, предпочитают кухню Юго-Восточной Азии, индийские и итальянские рестораны, а также пиццерии.
Имелся на Экланд-стрит и ресторан индийско-португальской кухни, принадлежавший португальскому еврею с Гоа, о котором рассказывал мне в свое время Лец-Орлецов, – с ним ресторатор когда-то делился своими намерениями переехать в Австралию. По словам Лец-Орлецова, это был смуглый и постоянно усмехающийся человек с черными как уголь глазами.
«Он говорил, что будет там первым, если ему удастся обеспечить поставки португальских вин. Конечно, виньо верде, зеленое вино – это ключ к успеху. Но он врал, он просто не мог или не хотел признаться, что его главным капиталом была индийская жена, по-настоящему замечательный повар, – пояснил Лец-Орлецов. – Просто есть такие люди, которые не могут не говорить, но при этом очень боятся рассказать правду и оттого постоянно лгут».
Как бы то ни было, судя по тому, что ресторан всегда был полон, планы португальца осуществились.
– Наверное, все это сильно напоминает Париж? – спросила меня Миклуша, поглядывая на витрины кафе все той же Экланд-стрит с тортами и разнообразными пирожными.
– Пожалуй, не очень, – ответил я, – но, думаю, ты скоро сможешь убедиться в этом сама.
Затем я взглянул на г-на Балфе, который пустился в рассуждения о французских ресторанах в Мельбурне и упомянул «Клозери де Ментон».
– Иногда мы заглядываем туда, – обронил он.
– Так ресторан все еще работает? – спросил я. – Он не закрылся?
– О, но вы же знаете Ментону, это вполне европеизированное место, у них отбоя нет от посетителей, – сказал г-н Балфе, после чего, завершив прогулку по Экланд-стрит, мы направились в сторону белого здания театра и «Луна-парка», пересекли приморское шоссе и оказались у старинных морских бань. Неподалеку располагались белое двухэтажное здание яхт-клуба со флагштоком и небольшой памятник с бронзовой фигурой капитана Джеймса Кука, голове которого чайки уделили немалое внимание.
Глядя на памятник, г-н Балфе сообщил, что честь открытия Южной земли принадлежит голландцам. Заговорил он и о перипетиях исторического соперничества Англии и Франции в завоевании и колонизации территорий и земель в южных морях. Наконец г-н Балфе вспомнил и о том, что начиналась Австралия как место ссылки. Скорее всего, он об этом и Агате рассказывал, подумал я.
Продолжая рассказ, г-н Балфе сдержанно улыбнулся: прекрасная бухта и подступивший к ней город с его длинными причалами и покачивающимися мачтами яхт на стоянке с полной очевидностью доказывали его право осознавать свою причастность и гордиться принадлежностью к культуре и цивилизации, победившим дикую природу.
– Тюрьмы, впрочем, – продолжал г-н Балфе, – были, как и в наши времена, существенным элементом обеспечения безопасной жизни общества.
Наконец разговор наш был прерван появлением г-жи Балфе, которая решительно подхватила его нить и с удовольствием сообщила мне о том, как непросто жить на краю света, при том что лишь немногие в Европе знают, сколь прелестна природа Австралии и как приятна жизнь на этом континенте. Г-жа Балфе была уроженкой Ла-Рошели и говорила с сильным французским акцентом. Выглядела она несколько необычно для обитательницы Австралии: у нее были темные глаза и тщательно зачесанные назад и закрученные в узел черные густые волосы, а пятна румянца на щеках наводили на мысль о забродившем красном вине.
Одноэтажный павильон ресторана «Жан-Жак», выстроенный в начале двадцатого века, стоял метрах в тридцати от моря. Пешеходная дорожка тянулась вдоль узкой полосы пляжа, с одной стороны завершавшегося белой башней маяка, а с другой – уходившим в море длинным пирсом с павильоном викторианской эпохи в самом его конце. Пирс изгибался, защищая яхты на стоянке от волн и ветра. За мачтами яхт видны были утопавшие в голубой дымке остекленные коробки строений городского центра.
За обедом г-н Балфе несколько оживился и даже сказал, что ожидал больших сложностей в процессе обсуждения всевозможных юридических тонкостей.
– Дело в том, – пояснил он, – что тот язык и те термины, которые используются в легалистике и на которых формулируются юридические документы, возникли чрезвычайно давно, – при этом он мягко улыбнулся, – и оттого язык этот зачастую совершенно непонятен людям, непосредственно не связанным с юриспруденцией. И даже коренным нашим жителям. Время от времени начинаются кампании с призывами пересмотреть эту отдельную ветвь языка. Пересматривать кое-что, конечно же, время от времени нужно, – добавил он, – но главное, естественно, не переусердствовать… Мы здесь, например, до сих пор остаемся подданными Ее Величества, нам так удобнее, – пояснил он, сказав при этом, что со временем Австралия, разумеется, станет республикой, но время это еще не пришло.
Вообще же, как я узнал из последующих бесед с г-ном Балфе и его супругой, оказавшись в Мельбурне, Андрей и Шанталь обозначили себя скорее как франкофоны, хотя вовсе не замыкались в этом кругу, а общались как с англоязычными, укорененными в австралийской жизни людьми, так и с некоторыми русскими, занесенными в Австралию разнообразными ветрами перемен.
Постепенно, однако, несмотря на спокойствие и уверенность г-на Балфе и безмятежность его супруги, у меня возникло ощущение, что какая-то связанная с пребыванием в Австралии стигма присутствовала в жизни самых разных людей, с которыми общались Шанталь и Андрей. Ощущение этого присутствия или же тени его не оставляло меня, беседовал ли я с русским священником, с которым Андрей до какой-то степени сблизился в последние годы, или с иными знакомыми ему соотечественниками, заброшенными сюда силою не всегда ясных или хотя бы внятно формулируемых обстоятельств.
Говоря тут о русских, я имею в виду не столько этническое происхождение, сколько принадлежность к определенной реальности, помеченной зыбкими, полупрозрачными границами языка. Принадлежность эта не всегда предполагает благословение – достаточно вспомнить рассказ Андрея о встрече с соотечественником, который долго рассматривал висевшую на стене гостиной в доме Андрея картину ценимого им австралийского художника Артура Бойда, принадлежавшего к уже упомянутому мною сообществу «Сердитых пингвинов», с изображенной на фоне австралийского буша антропоморфной окровавленной козочкой в белом подвенечном платье, ставшей, по-видимому, жертвой нападения стоящего невдалеке мрачного лесного охотника с ружьем.
Андрей полагал изображение сие наглядной метафорой брака, гость же, поглядев на изображение козочки, поинтересовался, не еврейка ли она.
– Но почему, собственно, еврейка? – спросил Андрей, на что гость заявил:
– Посмотрите на ее нос! – И, заметив недоумение Андрея, добавил: – да вы не подумайте, у меня самого мама еврейка, архитектор, а папа – русский мужик, пьяница.
Визит этот Андрей хорошо запомнил и даже сказал однажды:
– Этих людей ничем не изменить. Им везде мерещатся евреи.
Поначалу, рассказал г-н Балфе, Андрей и Шанталь не собирались жить в Мельбурне дольше, чем потребуется, чтобы привести в порядок связанные с домом дела, но ряд новых обстоятельств, таких как рождение Миклуши, изменение обменного курса и цен на недвижимость, способствовали тому, что они решили остаться в Австралии до тех пор, пока Миклуша подрастет, тем более что жизнь в большом доме, комфорт и ощущение свободы стали играть для них все большую роль.
Жизнь на берегу океана пришлась по душе Андрею, которого теперь увлекали не только морские пейзажи и пустыни, но и идея осмыслить и выразить средствами живописи и графики их подлинно иероглифическую простоту. Ведь именно эта идея лежит в основе примитивного искусства и представляет наиболее впечатляющую его характеристику, полагал он.
В целом же из рассказов г-на Балфе я понял, что с течением прожитых в Австралии лет мироощущение Андрея постепенно преображалось и перестраивалось сообразно великим просторам континента с его бескрайними как океан эвкалиптовыми лесами, пустынями, красными скалами и опоясывающими континент пляжами.
В один из суетливых дней, предшествовавших отправке контейнера, я оказался в сарае, где хранились плотницкие инструменты. Удобный и просторный сарай стоял у каменной стены в углу обширного заднего двора. Пришел я туда в поисках гвоздодера, но внимание мое привлекли пустые бутылки из-под джина и тоника в углу сарая, оставленная в том же углу пепельница с толстым слоем серого пепла на дне и висящий под потолком флуоресцентный светильник. Излучающие холодный свет трубки тихо шипели, и, прислушиваясь к их шипению, вскоре перешедшему в некое подобие свиста, я подумал о том, что мне, наверное, следует записать какие-то факты и впечатления, связанные с творчеством и жизнью Андрея и известные, скорее всего, не только мне одному, но записать их именно так, как вижу их я, постаравшись достоверно передать аромат того времени, когда он формировался как художник и человек, и не утерять естественной последовательности в изложении событий.
Понимаю, что звучит все это несколько неопределенно и пронизано на первый взгляд лишь тоской по ушедшему, но разве не тем же чувством наполнено творчество Андрея да и вся его жизнь? Не случайно же называл он свой архив «Мемориалом Св. Елены» и вскоре после выхода из заключения начал приводить его в порядок, готовясь к выставке в Петербурге.
Замечу, что, когда после неожиданной кончины Андрея планы наши поменялись и речь пошла о приобретении всего массива оставшихся в распоряжении Шанталь работ, г-н Балфе предложил присоединить архив к отправляемым в Петербург работам, мотивируя это тем, что архив будет совершенно необходим не только для составления справочной части будущей книги о жизни и творчестве Андрея, но, возможно, понадобится нам и для каких-либо иных проектов в будущем. Предварительно сделанные копии всех составлявших архив Андрея документов должны были оставаться в «Доме француза».