Спустя некоторое время после неожиданной смерти Андрея переговоры наши как бы возродились, были продолжены, и теперь, начиная с определенного момента, а им стало первое письмо Тони Балфе, вся наша деловая переписка велась именно с ним – человеком, представлявшим интересы наследников Андрея: Шанталь и Миклуши Стэн. Следует отметить при этом, что первое же письмо от Тони Балфе содержало не только краткие упоминания о панихиде и кремации останков, но и подтверждение того, что, согласно завещанию Андрея, составленному вскоре после его выхода из заключения, душеприказчиками его назначены сам Тони Балфе и я. Далее в его послании было указано, что теперь, когда Андрея уже нет с нами, следует выстроить все наши усилия таким образом, чтобы не только осуществить давно задуманный проект, связанный с выставкой работ Андрея в Русском музее, но и выполнить изложенные в его завещании пожелания относительно судьбы его наследия. Приведена была и цитата из завещания, содержавшая ясно выраженное пожелание Андрея о том, чтобы после смерти работы его были переданы галерее «Лец-Орлецов Арт» для последующей продажи в России, а вырученные галереей и причитающиеся художнику средства достались Шанталь и Миклуше.
Указывал Тони Балфе в своем письме и на то, что сложившиеся нелегкие обстоятельства, а также не только вновь возникшие, но и выросшие за время заключения Андрея долги не оставляют Шанталь иного выбора, как просить нас приобрести оставшиеся от Андрея работы, оплатив согласованную с ней сумму авансом, то есть еще до завершения продаж, что позволило бы ей расплатиться с долгами и открыло бы для Шанталь и Миклуши возможность вернуться во Францию, после того как девочка завершит свое обучение. Школа Св. Леонарда, обучение в которой Миклуша должна была закончить через два года, была довольно дорогой, но дело того стоило: приличный диплом этой школы давал возможность продолжить образование в Европе.
Похоже было, что просьба Шанталь была не чем иным, как обращенным ко мне криком о помощи. Да и что другое она могла предпринять? Галерея «Вертиго» дышала на ладан, а во главе ее после неожиданной, но вполне объяснимой смерти ее отца, умершего от кровоизлияния в мозг, стояла Тереза, старшая дочь Кирхмайера. Какие-то работы Андрея, наверное, могла приобрести Эльзочка, но заплатила бы она за эти работы суммы скорее всего незначительные, сославшись на самые различные причины и в первую очередь на то, что никак не может вообразить, как следует позиционировать Андрея теперь, после его смерти, неожиданной и столь несвоевременной с точки зрения создания его цельного образа. Как привлечь внимание к еще одному безумцу, сбежавшему из Парижа и скончавшемуся в Южном полушарии, так и не создав себе устойчивой репутации в какой-либо стране и на мировом художественном рынке? Как к русскому художнику в Австралии? Но почему тогда следует продавать его работы в Париже, а не на родине, где интерес к его творчеству должен быть неизмеримо выше?
Прилагалась к посланию Тони Балфе и уже пришедшая ранее по факсу копия адресованного мне письма Андрея. Судя по дате, это короткое письмо было написано им незадолго до кончины, в больнице, в то время, когда ему казалось, что у него все еще есть шанс выкарабкаться из той трясины, в которой оказались он и его семья.
«Надеюсь, вы и Шанталь сумеете найти полюбовное решение, а со временем ваш риск безусловно оправдается, ведь иначе и быть не может, – писал он, приводя в пример стоимость “Морского пейзажа” ван де Вельде: – …В то время, когда я уезжал в Австралию, сумма, которую можно было получить за эту картину в России, была неизмеримо меньше, чем теперь… И учти, Nicolas, то, что я прошу, есть не что иное, как вложение, которое безусловно оправдается со временем…»
Итак, Андрей надеялся, что его работы найдут свой дом в России, а Шанталь с Миклушей смогут покинуть Австралию и уехать во Францию. Конечно, все это звучало и неожиданно, и трагично, но, говорил я себе, ничего не поделаешь, что произошло, то произошло, и теперь мне надо что-то сделать для того, чтобы оправдать ожидания Андрея и Шанталь. Ведь уехав в Австралию и предоставив в мое распоряжение «Морской пейзаж» ван де Вельде, Андрей в определенном смысле оказался моим «тайным партнером», в той именно части, в которой марина придала дополнительный смысл моему участию в деятельности компании «Лец-Орлецов Арт». Но и не только моим, говорил я себе, ведь пользовались открывшимися возможностями мы все, так что в каком-то смысле Андрей долгие годы был нашим негласным, незримым или, лучше сказать, молчаливым, тайным партнером. И, как стало ясно из его завещания и адресованного мне письма, перед тем как покинуть нас, Андрей выразил желание выйти из дела, провести расчеты со всеми его участниками и таким именно образом обеспечить будущее своей семьи. Более того, он вовсе не считал свои предложения неразумными и необоснованными, скорее наоборот, обоснованными и справедливыми. И в наибольшей мере касались они меня – не случайно же он назначил меня своим душеприказчиком.
Дойдя до этого момента, я вдруг представил себе возможную реакцию Агаты на мои рассуждения: «Naturellement. Еxactement», – сказала бы она.
На следующий день мы с Лец-Орлецовым продолжили обдумывать сложившуюся после смерти Андрея ситуацию. Начали мы с обсуждения того, пойдут или не пойдут работы Андрея на нашем рынке и что в идеале надо сделать для того, чтобы они пошли. Ну а затем Лец-Орлецов перешел к обсуждению некоторых финансовых аспектов нового проекта.
– Да, конечно, работы мы его продадим, но чтобы запустить весь этот процесс, нам троим – тебе, Дитеру и мне – придется вложить в это предприятие определенные суммы. Оправдается ли такой риск – неизвестно. И если оправдается, то когда?
– Так что же, Сергей Николаевич, ты хочешь отказаться от этого проекта? – спросил я.
Лец-Орлецов потянулся за бутылкой и стаканами, и мы выпили по одной.
– Нет, – ответил Лец-Орлецов, – я готов взять часть расходов на себя, поскольку Андрей был нашим другом. Думаю, и Дитер поведет себя таким же образом, а о тебе и речи нет. Но только учти, Коля, ведь даже после того, как мы решим вопросы с финансированием доставки картин, с арендой зала музея и с оплатой издания книги, – это непросто, но решить эти вопросы мы сможем, если выступим в качестве спонсоров этого проекта, – так вот, учти, что даже после всего этого нерешенным останется вопрос о тех деньгах, что мы должны перевести Шанталь еще до того, как что-либо будет продано у нас в галерее. А вот как решить этот вопрос? – спросил Лец-Орлецов и углубился в созерцание постера венской выставки работ Андрея и других связанных с галереей «Вертиго» художников.
Я промолчал, понимая, что вопрос этот чисто риторический.
После недолгой паузы Лец-Орлецов продолжил:
– Напомню, нам предлагают продать или заложить марину ван де Вельде. Казалось бы, неплохая идея, но вот, Коля, незадача – она уже заложена. Обстоятельства наши с кредитной линией сейчас как будто неплохие, но это сейчас, а что будет, когда мы попросим у банка еще миллион для Шанталь? Ты этого не знаешь, да и я не знаю. Боюсь, этого не знает даже Дитер. Повторяю, если ты хочешь по тем или иным причинам пойти навстречу Шанталь, это дело твое, тут никто не может быть против. Но учти, – тут он сделал паузу, – приняв это решение, рискуешь по-настоящему ты один, даже несмотря на то, что тебе пойдут все причитающиеся художнику поступления с продаж.
В ответ я кивнул, и Лец-Орлецов стал развивать свои соображения дальше:
– Конечно, Коля, ты можешь предпринять самые различные шаги для того, чтобы разрешить возникшие проблемы. Можно понадеяться и на удачу, ну, скажем, Дитер постарается получить деньги в банке под более низкий процент или, предположим, произойдет какой-то обвал в экономике, и деньги станут дешевле – кто знает? Ну что ж, допустим, банк предоставил нам деньги для Шанталь и Миклуши, они счастливы, продажи идут хорошо, и ты успешно выплачиваешь дополнительные проценты… Но ведь есть и еще одна сторона проблемы – время. Ведь миллион-то надо со временем вернуть, не так ли? И ты не захочешь попасть в долговую яму и в конечном счете выплатить банку в полтора-два раза больше, чем занял… Опять же, при условии, что дела у нас будут идти более-менее неплохо… Но кто может это гарантировать? Ну а если что-то пойдет не так?
Он замолчал и посмотрел на меня. Убедившись, что я внимательно слушаю, он продолжил:
– Так что чуть раньше или чуть позже, но тебе придется сделать какой-то выбор… И если все придет к вопросу о выборе, а скорее всего, так оно и будет, то, поскольку ты не захочешь продавать квартиру на Большой Конюшенной, тебе придется продать полотно ван де Вельде, чтобы рассчитаться с долгами. И вот тогда-то у Норы и Дитера может возникнуть мысль предложить тебе продать картину им, ведь находится она в доверительном владении у Норы и технически именно она будет нести ответственность перед банком, если мы в чем-то просчитаемся… И поверь мне, средств у них на это хватит, и предложение их будет таким, что ты не сможешь им отказать, так как перекупят они картину у тебя с тем, чтобы сохранить кредитную линию, то есть чтобы все мы, а именно компания «Лец-Орлецов Арт», остались на плаву. Более того, у тебя останется довольно много денег, но вот картины у тебя больше не будет. И знаешь, что тогда получится, Коля? Что-то вроде истории с чечевичной похлебкой, за которую Исав продал свое первородство. Согласен?
Я промолчал.
– А ведь это и неприятно, и тяжело, – сказал он и через мгновение добавил: – Так почти всегда и происходит: у кого больше денег, к тому фортуна и плывет.
Потом мы выпили еще по одной, и я направился домой, на Большую Конюшенную.
На улице было темно, свежо и сыро, падал снег. На мосту над каналом Грибоедова я остановился и огляделся. Освещенный прожекторами Казанский собор возвышался серо-желтой массой, по Невскому неслись в обе стороны троллейбусы и заляпанные снегом и грязью автомобили, позади, в доме Энгельгардта, было темно, а в стоящем против меня доме Зингера с его куполом свет горел на всех четырех этажах – люди по-прежнему покупали книги, надеясь, быть может, отыскать в них что-то для себя. Мне же все уже было известно. История об утерянном первородстве и чечевичной похлебке никак, казалось, не могла перестать повторяться, она, похоже, собиралась коснуться всех представителей моего поколения, совсем как при игре в салки. Присутствовал в этой игре и один новый, определяющий наши судьбы элемент, отмеченный Лец-Орлецовым в его суждении о фортуне и «презренном металле»: все стало предметом игры, игра требовала денег, и тот, у кого их больше, мог рассчитывать на успех. Единственным утешением было то, что марина, написанная Виллемом ван де Вельде Младшим, пока оставалась в семье даже в случае смены хозяина, если уйдет от меня к Норе.
Через день я сказал Лец-Орлецову, что надеюсь на то, что нам удастся построить какую-то разумную схему, которая удовлетворит все стороны, при том, что все дополнительные расходы, связанные с Шанталь и Миклушей, я беру на себя.
– Но как же ты собираешься это сделать? – спросил Лец-Орлецов. – Я ведь довольно ясно объяснил тебе, что, в конце концов, может случиться.
– Да, спасибо, более чем ясно, Сергей Николаевич, – сказал я, – но я должен это сделать.
Лец-Орлецов задумался, закурил легкую голландскую сигару, посмотрел на стену с постерами проведенных нами выставок и сказал:
– Каждый делает то, что может, или то, к чему его принуждают обстоятельства. Так в свое время поступил Андрей, он не мог увезти эту картину или продать ее, и он оставил тебе картину и, кстати, еще и свою мать. Теперь ты хочешь сделать что-то для его семьи и мог бы, в теории, продать этот самый «Морской пейзаж», но он заложен, деньги эти задействованы в самых разных операциях, и мы не можем просто взять и продать эту марину, поскольку это подорвет сам механизм работы нашей компании.
Он потянулся к наполовину пустой бутылке виски на книжной полке и разлил его по стаканам, так чтобы уровень бледно-золотого напитка покрывал толстое дно стакана на ширину пальца.
– Да, похоже, что в лоб тут дело не решить, – сказал я, – но надеюсь на вашу добрую волю, твою, Сергей Николаевич, Норы и Дитера. То есть я надеюсь, что ни Нора, ни Дитер не поставят перед собой задачу воздействовать на ситуацию таким образом, чтобы картина поменяла своего владельца. Так ведь и ты бы не хотел этого, не так ли, Сергей Николаевич? – обратился я к Лец-Орлецову с вопросом, не ожидая, впрочем, от него никакого ответа. Ясно мне было и так, что Лец-Орлецову никак не хотелось, чтобы баланс влияний в компании куда-либо сместился, что поставило бы его основанную в Петербурге компанию под контроль нового финансового центра. – Ну а пока надо определиться по финансовым параметрам, которые нам придется обсуждать с Тони Балфе, – продолжал я. – И вот какие вопросы важны: сколько всего работ Шанталь хочет продать? Что это за работы? И как мы будем оценивать их стоимость? Допустим, по результатам последних продаж. Хорошо. Но тут встает вопрос: как учесть то, что мы платим вперед? Тут должна быть, я думаю, какая-то скидка. И вот если мы будем знать все это, тогда мы будем знать, о чем говорим. Ну и помимо этого нам надо разработать концепт выставки и книги, прикинуть примерный график работ и довести все эти идеи до полной возможной ясности…
– Ну, тут тебе и карты в руки, – после краткого раздумья сказал Лец-Орлецов, – и давай, Коля, подойдем к этому следующим образом: концепт выставки, а также книги и кампании по продвижению – все это ты берешь на себя. Но помимо этого есть еще и вопрос, так сказать, «выкупа», то есть суммы, которую следует выплатить Шанталь. Конечно, «выкуп» – это дело ваше, семейное, и я влезать в него вроде бы не должен и даже не хочу, но с другой стороны, ситуация, как я ее вижу, слишком щекотливая, поскольку касается нас троих, так что будет лучше, если переговоры о финансовой стороне дела буду вести я, мне это будет проще, чем тебе. Во всяком случае, вести мы их должны от моего имени, тем более, что я имею на это право в качестве управляющего директора компании, – заключил он не без проскользнувшей по его лицу легкой усмешки. – Ну а ты, естественно, будешь полностью в курсе дела, при том что все окончательные решения будут согласованы между нами тремя.
Добавлю, что в конце концов, в ходе переговоров с Тони Балфе нам удалось достичь достаточно разумного соглашения о подходе к оценке работ Андрея. Согласованы были и срок, и суммы платежей, которые нам предстояло произвести в течение нескольких ближайших лет на банковские счета Шанталь в Австралии и во Франции с учетом ее стремления к минимизации налоговых выплат. И хотя достигнутые соглашения выглядели вполне разумными, мое неразрывно связанное с их выполнением будущее рисовалось мне в не слишком радужных тонах, и, более того, я был уверен, что любая надежда на просветление этой картины есть, скорее всего, не что иное, как еще одна химера.
– Ну что ж, Асенька, – сказал я своей дорогой жене как-то вечером, когда мы остались одни, – возможно, пришла нам пора расплачиваться.
– Но, Коля, мы, по-моему, только этим и занимаемся, – удивленно произнесла она и внимательно на меня посмотрела.
– Может, попьем чаю? – предложил я.
– Может, – согласилась она, – но все же скажи сначала, за что нам предстоит расплачиваться на этот раз?
– Ну, наверное, за то, что Андрей назвал правом первородства, – сказал я вставая, – помнишь, когда ты с ним познакомилась, мы жили в Гривцовом переулке? А потом мы переехали сюда, на Большую Конюшенную, и никуда съезжать не собираемся. Так вот, теперь, после того как Андрея не стало, Шанталь хочет уехать вместе с Миклушей во Францию. Дом в Австралии они будут сдавать и жить на эти деньги, но расстаться с этим домом они пока не решаются – кто знает, придется ли Миклуше по душе Франция? Во Франции Шанталь хочет купить квартиру или даже дом, но проблема в том, что она не может ждать, пока мы продадим картины Андрея… И я не могу с ней спорить, да и не хочу. Я хочу ей помочь. И есть только один способ решить этот вопрос – получить деньги под залог марины ван де Вельде, причем, признаюсь тебе, все может пойти так, что мы с тобой ее потеряем… Хотя может выйти и по-другому. Так что получается, что он уступил мне право первородства, но только на время…
– Ну что ж, Коля, долги свои надо отдавать, правда ведь? Так и жить будет спокойнее, – услышал я в ответ. И Ася посмотрела на меня как обычно, улыбаясь, правда на сей раз чуть устало. А я вдруг вспомнил Илью Ильича и его замечание о том, что не боги горшки обжигали.
– В конце концов, мы ведь и сейчас живем неплохо с копией ван де Вельде на стене, не так ли? – спросил я жену.
Сообщая Асе о том, что оригинал картины, возможно, и не останется у нас, я в глубине души надеялся на то, что мода на дорогие приобретения еще долгое время будет характерной чертой российской жизни, а мода на приобретение картин Андрея Стэна, которую нам предстояло создать, впишется в этот тренд, и, как следствие всего этого, я сумею через несколько лет расплатиться с банком и останусь владельцем картины ван де Вельде. Во всяком случае, я надеялся, что так оно все и будет.
Никакой иной возможности, кроме как заложить марину ван де Вельде и таким образом изыскать необходимую сумму для Шанталь и Миклуши, я не видел. Ничего не поделаешь, не было у меня друзей или знакомых, у кого я мог бы одолжить миллион – полтора миллиона долларов просто так, на неопределенный срок и без процентов.
Естественно, что в то время ни я, да и никто другой, наверное, не мог предвидеть ни ожидавших нас экономических потрясений, ни политических и военных авантюр, ни сопутствующих событиям подобного рода колебаний цен на рынке современной живописи при одновременном резком росте цен на признанные шедевры. Да и кто может знать что-либо заранее?
Не мог я знать даже и того, что вскоре после завершения переговоров с Тони Балфе Лец-Орлецов сообщит мне, что не сможет поехать со мной в Австралию с тем, чтобы организовать отгрузку картин и архива Андрея в Петербург. Австралийские власти отказали ему в разрешении на въезд, сославшись на то, что в свое время Лец-Орлецов оказался на территориии Норвегии без соответствующей визы, в качестве беженца. Подобное нарушение закона являлось с точки зрения австралийских чиновников опасным прецедентом, не позволявшим допустить Лец-Орлецова на территорию «счастливой Австралии», как называли свою страну некоторые ее уроженцы.
Я же, в свою очередь подавая заявление на получение въездной визы, указал, что целью моей поездки в Австралию является завершение сделки между компанией «Лец-Орлецов Арт» и наследниками художника Андрея Стэна. Я собрал все необходимые документы, дополнил их официальным приглашением от Тони Балфе, представлявшего интересы Шанталь и Миклуши, и в очередной раз заполнил форму, в которой указывал среди прочего, что никогда не вел ни военной, ни разведывательной, ни какой-либо иной деятельности, направленной против Австралии и ее интересов, и после не слишком долгого ожидания и продолжительной телефонной беседы с сотрудником посольства, интересовавшимся деталями моей поездки, получил наконец приглашение в посольство Австралии на собеседование с сотрудником отдела виз и регистраций.
Приехав в Москву, я направился в посольство, которое занимало построенный в начале двадцатого века Ф. О. Шехтелем особняк в Кропоткинском переулке.
Ожидая приема, я узнал из случайного разговора с другим ожидавшим интервью посетителем, отставным моряком торгового флота, не раз заходившим в австралийские порты, что вскоре после начала перестройки в посольском дворе была закопана в землю списанная на металлолом подводная лодка, приобретенная австралийцами у правительства СССР. Чрево ее было затем переделано в бар и место для встреч, исключавшее любую возможность прослушивания. Основательная публика, подумал я, узнав об этой очаровательной детали. Вскоре я понял, что этого мнения придерживался не я один. Именно это качество казалось привлекательным моему встреченному в посольстве собеседнику, подавшему на эмиграцию в Австралию.
Позднее, беседуя с сотрудником посольства, я счел необходимым подчеркнуть гуманитарный характер своей миссии, пытаясь донести до официального лица наше искреннее желание вернуть в Петербург, где Андрей Стэн родился и провел значительную часть жизни, его архив и не проданные пока работы. «В каждой культуре есть свои беглецы, свои “блудные сыновья”, и возвращение их в родные пенаты есть один из самых естественных процессов культурного обмена» – так обосновал я необходимость своей поездки в Австралию. При этом я даже не упомянул свои соображения о парадоксе, с которым мы сталкиваемся, говоря о творчестве Андрея Стэна, испытавшего влияния нескольких культур и художественных традиций: его разнообразные попытки интеграции натолкнулись на стену непонимания и, в конечном счете, отторжения.
Отвечая на вопрос чиновника, повлияло ли краткое пребывание Андрея в заключении на то, как в России воспринимают его творчество, я попытался донести до чиновника мысль, что осуждение Андрея и пребывание его в заключении не меняет, в сущности, общей картины происшедшего. Это лишь забавная историческая деталь, не более того. Что касается его осуждения, то дьявол, как всегда, в деталях, и, не имея на руках практически никаких, пусть даже самых скудных сведений из первых рук о том, что же произошло на самом деле, я никак не мог полагаться на мнения склонных к поспешным суждениям и выводам журналистов.
После чего я рассказал чиновнику о нашей совместной с Андреем поездке в пригород Мельбурна, именуемый Хайдельберг, где находится музей современного искусства, история которого связана с литературно-художественным движением «Сердитые пингвины». Хорошо известно, сказал я, что судьбы ряда участников этого движения оказались сложными, драматическими, а порой и трагическими. И тот факт, что Джон Персевал[14] провел ряд лет в психиатрической лечебнице, никак не может изменить высокую оценку его картин как специалистами, так и любителями живописи. После этого замечания чиновник, по-моему, поверил тому, что я рассказал ему о себе, и я наконец получил свой паспорт с вклеенной в него визой.
В заключение я сообщил чиновнику и о планах сделать большую выставку работ Андрея в Русском музее, пообещав заранее проинформировать его о дате открытия и сроках ее работы.
Вскоре после посещения австралийского посольства я прилетел в Мюнхен, где, встретившись с Норой и Дитером, сообщил им о рекордной цене, за которую продано было полотно ван де Вельде Младшего из коллекции барона Ласло фон Этвеша на недавнем аукционе в Лондоне. Не стану приводить цифры, расскажу лишь о сути дела: исходя из данных по продажам работ мастера в последние годы, стоимость квадратного сантиметра полотна кисти ван де Вельде неуклонно росла, и направленный в банк запрос на пересмотр залоговой оценки картины будет выглядеть вполне естественным шагом развивающейся и приносящей доходы компании.
Что же касается риска, связанного с возможным нанесением ущерба кредитной истории Норы в случае возникновения каких-либо проблем с выплатами с моей стороны, то в окончательном подписанном нами соглашении имелся параграф о дополнительном проценте выплат с поступлений от продаж, предназначенном Норе. Речь, в сущности, шла о чем-то вроде «утешительного приза» или «платы за страдания», как описал это в свое время Лец-Орлецов.
Приняты были и дополнительные решения, связанные с механизмом установления цены в случае приобретения марины Норой и Дитером. Обсуждение этого нежелательного для меня, но, увы, возможного поворота событий прошло в предельно корректной обстановке, обязанной нашему общему пониманию того, что марине следовало оставаться в собственности «семьи». Поверьте, все было учтено в этом договоре, и всему найден был свой денежный эквивалент.
В Мюнхене я провел около двух недель. И когда наконец все переговоры были завершены, а результаты их изложены на бумаге, подписаны, заверены и утверждены, банк безо всяких промедлений открыл возобновленную кредитную линию, связанную со счетами Норы и компании «Лец-Орлецов Арт». В тот же день в ознаменование случившегося Дитер, Нора и я распили несколько бутылок шампанского «Мумм Кордон Руж Брют» со знаменитой красной ленточкой на этикетке, напоминающей об ордене Почетного легиона.
Первую бутылку открыли мы немедленно после возвращения из банка в дом Дитера и Норы в Грюневальде. Ко второй поспела снедь, заказанная Норой в японском ресторане.
В последние годы Нора несколько поправилась, отчего перешла на специальную японскую диету, основанную на использовании в рационе тофу, водорослей и морепродуктов, и стала посещать гимнастический зал. В остальном все у моих родственников было как будто хорошо. Они продолжали расширять и свою коллекцию живописи, одной из жемчужин которой был написанный Андреем вид на Фонтанку. Дети Норы и Дитера, Михаэль и Натали, были уже студенты. Как хорошо, что у нас с Асей четыре года назад родился Илюша, подумал я, отпив из бокала охлажденное темно-золотистое шампанское, иначе я мог бы оказаться последним представителем известных мне Стэнов.
После ужина я поехал в Швабинг, к родителям.
Там я снова попал за стол, мы пили чай с грушевым кексом по-мюнхенски, и я показывал родителям последние фотографии детей. Потом я выслушал рассказ maman о последнем увиденном ими театральном спектакле. Речь шла о поставленном на сцене небольшого авангардного театра спектакле по «Мещанам» Горького. Maman отозвалась о нем сдержанно, но, я бы сказал, с определенным уважением.
– Я не думала, что эту пьесу можно ставить таким образом, но этому веришь, – призналась она.
Затем отец рассказал, как продвигается его работа над «Записками психиатра».
О предстоящей мне поездке в Австралию мы почти не говорили.
Прошел почти год со времени смерти Андрея, и за это время драматический накал восприятия произошедшего постепенно сошел на нет, событие это трансформировалось в факт, который стал естественной частью реальности и дал толчок деловой активности ряда людей в разных странах и на разных континентах.
По дороге в Мельбурн, куда я летел бизнес-классом «Люфтганзы», загорелая, светловолосая и синеглазая стюардесса, которая, судя по морщинкам в уголках рта, могла летать еще при нацистах, усиленно предлагала пассажирам шампанское «Мумм», несколько уступавшее по качеству тому, что мы пили с Дитером. Помню, стюардесса, которую я уже успел мысленно назвать Лени фон Р., наклонилась ко мне и предложила еще один бокал этого замечательного напитка, и в голове моей снова пронеслась мысль о том, что недавно принятые решения наверняка не сделают нас с Асей и детьми состоятельнее. Помнил я, однако, и о том, что принимал эти решения вполне осознанно и добровольно, и, вновь подумав о будущем, вдруг осознал, что все самое плохое уже произошло, а прозвище Музейная Крыса описывает меня гораздо лучше, чем я предполагал.