А между тем жизнь продолжалась и порой приносила свидетельства краткости и непредсказуемости человеческого существования. Так, незадолго до открытия выставки Андрея в Париже внезапно умер Илья Ильич, что оказало сильное и долговременное воздействие на Асю. Помимо обустройства нашей жизни на Большой Конюшенной и забот об Агате, двух дочерях (старшая ее дочь Даша уже несколько лет жила с нами) и обо мне, Асе теперь пришлось принять на себя и ответственность за благополучие матери, Надежды Николаевны. Так постепенно изменялись определявшие нашу жизнь обстоятельства. Да и во всем остальном мире, в котором происходили по-настоящему важные события, то и дело возникали какие-то новые возможности, а порой и вовсе неожиданные ситуации. Так, к тому времени, когда галерея наша заняла свое нужное и полезное для всех вовлеченных в ее деятельность место, Ася отказалась от намерений покинуть Эрмитаж ради более доходной работы в издательстве. Что, помимо всего прочего, можно воспринимать и как указание на то, что материальная сторона нашей жизни наладилась и пришла в определенное соответствие с нашими ожиданиями. Что же до сути самого прошедшего времени и связанных с ним изменений, то свершались эти изменения исподволь, постепенно, так же как течет наша обыденная, ежедневная жизнь с ее привычными ритуалами, радостями и заботами. Итак, в ответ на вопрос, что же я делал все это время, я бы ответил: «Жил». Ответ этот когда-то спас одного аббата от гильотины, а в моем случае, надеюсь, объяснит краткость моего рассказа. Да, я жил, работал, мы растили дочерей, они становились старше, а родители наши и прародители старели и постепенно уходили из жизни.
Тот факт, что течение и события человеческой жизни во многом подчинены биологическим циклам и нам абсолютно некуда уйти от процессов и событий, связанных со сменой поколений, наводит на многих людей тоску, провоцируя некоторых на самые что ни на есть экстравагантные выходки. Подобно всем остальным, я тоже не раз и не два задумывался о быстро уходящем времени, однако никаких планов изменить свою жизнь или семейное положение у меня не было и нет. И не потому, что жизнь моя складывалась идеально, нет, она складывалась так, как складывалась: были в ней и сожаления, и горечь, и осознание допущенных мною ошибок, не скрою и того, что порой ловил я себя на мысли о какой-то новой жизни, – много подобного случалось рядом, в том кругу, к которому мы принадлежали, – но начинать новую жизнь мне было не с кем, да и, наверное, незачем, поскольку никто меня, в сущности, так и не заинтересовал.
Допускаю, что нечто подобное приходило в голову и моей жене, и, может, именно по этой причине мы как-то раз, в самом что ни на есть шутливом разговоре, возникшем в один прекрасный день в ходе обсуждения разыгравшихся в хорошо нам знакомой семье событий, решили, что разводиться мы не собираемся, а уж затем исходя из этого еще раз попытались понять, как нам стоит жить и что следует делать дальше.
Агата умерла во сне, так и не дождавшись открытия выставки работ Андрея в Петербурге. Она заболела гриппом, кашляла, принимала прописанные врачом лекарства, и смерть ее оказалась совсем неожиданной для нас. Она же со свойственным ей даром предвидения понимала, как мне ясно теперь, что болезнь эта может оказаться последней в ее жизни. Уже после ее кончины я припомнил, что за день до ухода она сказала: «Может быть, ты не помнишь или даже не знаешь, что Ада, моя мама, похоронена на католическом кладбище».
Излишне, я думаю, даже и говорить о том, что чувствовали мои отец и мать, прилетевшие в Питер из Мюнхена. Прибыли на похороны и Нора с Дитером. Андрей и Шанталь прилететь не сумели из-за проволочек с оформлением российских виз и подоспели лишь на сороковины. (Вообще-то у Андрея был российский паспорт, но, находясь в Австралии, он вовремя не продлил его и практически забыл о нем, поскольку они с Шанталь всегда путешествовали по французским паспортам.)
Именно тогда, уже после сороковин, в ходе последнего, о чем никто, разумеется, не знал и не догадывался, появления Андрея в Петербурге, обговорили мы этапы продвижения проекта, связанного с его персональной выставкой в Русском музее и продажами его картин в галерее «Лец-Орлецов Арт». Для нас это был в достаточной мере наработанный и известный путь: оказание содействия в организации выставки в Русском музее, включая оплату аренды помещения для выставки, плюс хорошая кампания в прессе наряду с параллельной публикацией книги в серии выпускаемых под грифом музея книг о творчестве выставленного художника, – все это поднимало интерес коллекционеров и широкой публики к представленным на выставке работам и, естественно, способствовало росту цен на его произведения.
Андрею же предстояло отобрать экспонаты и материалы для будущей выставки и организовать их отгрузку в Петербург, выстроить концепт и план выставки на бумаге, в чертежах и на макете, подготовить в сотрудничестве с нами материалы для будущей книги и осуществить надзор за ее печатанием и наконец прибыть в Петербург за какое-то время до открытия выставки в Мраморном дворце, чтобы проследить за ее организацией.
Надо ли говорить, что прохождение этого пути требовало большой предварительной работы и соответствующих финансовых вложений? Что до Андрея, то предполагалось, что его расходы будут полностью или частично покрыты спонсорами, которых еще надо было отыскать. Итак, все это требовало времени, и, должен признаться, нам казалось, что времени у нас впереди много. К тому же и сам Андрей не считал нужным спешить со своей большой выставкой в Петербурге.
– Все это похоже на подведение итогов, – говорил он, – ну а я никуда не спешу…
Его можно было понять: в двухтысячном году ему исполнилось всего пятьдесят пять.
Так что мы после некоторых раздумий отложили в долгий ящик идею о большой выставке Андрея в России и через три года после смерти Агаты полетели наконец вместе с Асей в Австралию, совершив путешествие вдоль ее восточного побережья и побывав в Кейрнсе, Брисбене, Алис Спрингс, Сиднее и Мельбурне, то есть проехав несколько тысяч километров с севера на юг, от края тропиков и акул на севере до края виноградников и пингвинов на юге, с заездом в центр континента с гигантской формацией из красного песчаника посреди выжженной солнцем равнины.
Как я и обещал Асе, это было путешествие в другой мир, и мир этот произвел на нее впечатление совершенно особое:
– Сначала меня поразили тропики и Большой барьерный риф, я глядела только на рыб и прочие подводные чудеса, это так красиво, что даже задумываешься, а откуда такая красота берется… и самые разные вещи лезут в голову. А потом только начинаешь смотреть на людей вокруг… Да-да, они живут там и притом весьма комфортно, многие даже считают этот континент своим домом, но он другой… – рассказывала она подруге по телефону после возвращения в Питер, на Большую Конюшенную. – Иногда об этом забываешь в больших городах, но вот когда они остаются позади, ты снова чувствуешь, что это другое… Однажды мы летели на воздушном шаре над этой огромной скалой и красной пустыней, и я поняла, что это – загадочный мир, грандиозная пустыня и заповедник, почти не заселенный людьми, а свои там только эвкалипты, красные горы и черные люди, – так рассказывала она о сердце континента, куда мы ездили посмотреть на Улуру, – и все это совсем, совсем другое…
Позднее мы часто вспоминали эту поездку и различные ее детали, обсуждая резко изменившиеся обстоятельства жизни Андрея в связи с разыгравшимися в Мельбурне событиями. Общие контуры случившегося (и тут я говорю о том, что произошло с Андреем) узнал я поначалу из фрагментарных и чрезвычайно эмоциональных телефонных разговоров с самим Андреем и Шанталь; позднее познакомился я с интересовавшими меня обстоятельствами по зачастую неверным, а порою и предвзятым газетным отчетам и статьям журналистов о работе назначенной парламентом штата Виктория королевской комиссии для расследования торговли поддельными произведениями искусства в данном штате. Статьи из газет и краткие комментарии к ним приходили к нам по факсу от Шанталь, иногда еще и с приписками Андрея.
Интересующая нас часть расследования была связана с обнаружением и продажей – за полтора года до начала работы комиссии – «картины-обманки», приписываемой Костантини, одному из первых художников ранней колониальной Австралии. К несчастью, вовлеченным в эту историю оказался и Андрей, которому по причине проявленного им неуважения к суду, а точнее к руководителю королевской комиссии, пришлось провести некоторое время в заключении.
После его освобождения из-под стражи переговоры наши о выставке продолжились, но случившееся внесло определенные изменения в само видение проекта. А затем ко всем этим обстоятельствам добавилось еще одно, заставившее нас радикально поменять свои планы: оказалось, что Андрей серьезно болен и его заботы о будущем своих работ более чем обоснованы. Речь шла о болезни Уитмора, известной как мелиоидоз или псевдохолера, которой он заразился, скорее всего, во время путешествия в Юго-Восточную Азию.
Андрею всегда хотелось увидеть каменные изваяния Ангкор-Вата, но гражданская война в бывшей Камбодже и последовавшие за ней работы по разминированию посещаемых туристами мест долгие годы не давали ему такой возможности. И вот, вскоре после выхода из заключения, когда жизнь Андрея, казалось, начала возвращаться в обычное свое русло, он узнал, что опасность, связанная с ранее заминированными местами, миновала. Что еще могло привести его в восторг столь сильный, как тот, что он испытал, узнав об этом? Он всегда интересовался буддизмом и не раз говорил Лец-Орлецову, что завидует ему, имея в виду то время, что Лец-Орлецов провел на Гоа, в ашраме. И говорил он это серьезно. Не шутил он и когда говорил о том, как нравятся ему работы Марка Ротко, и сожалел о его трагической смерти. В особенности выделял он полотно художника, известное под названием «Оранжевое, красное, желтое». «Ведь это подлинно буддистское полотно. Абсолютно минималистическое, предельно экспрессивное. И почему б ему не жить так же долго, как жил Матисс?» – как-то раз сказал Андрей. В конце концов он убедил Шанталь устремиться в Камбоджу. Они вернулись в Австралию полные самых ярких и противоречивых впечатлений.
Заболевание же Андрея развивалось исподволь и выявлено было лишь при рентгенологическом обследовании через несколько месяцев после возвращения в Мельбурн.
Обследованию предшествовали повышение температуры, кашель с кровянистой мокротой, нарастающая слабость, исхудание и колющие боли в груди. Лихорадка с ознобом посещала его с перерывами. На рентгеновских снимках отчетливо были видны изменения в верхних долях легких, сходные с туберкулезными. Врачи начали было месячный курс внутривенного лечения антибиотиком, но улучшение не наступало, и на одиннадцатый день Андрей скончался.
Сообщение о его смерти пришло в наш офис по факсу во второй половине дня, в Мельбурне был час ночи. В сообщении указывалась дата панихиды. Кремация должна была состояться на следующий день. Сообщение было подписано Шанталь и отправлено адвокатом покойного г-ном Тони Балфе по целому списку адресов, в том числе Дитеру и Эльзочке.
О болезни Андрея я знал из телефонного разговора с Шанталь, впрочем, все были уверены, что пройдет некоторое время – и назначенный врачами курс лечения приведет к выздоровлению. В 2010 году Андрею было всего шестьдесят пять лет, трудно было даже вообразить, что его жизни что-то угрожает.
– It is with the great sadness we have to announce… С глубоким прискорбием сообщаем… – прочитал я вслух и, посмотрев на Лец-Орлецова, добавил: – Вот и все.
Лец-Орлецов встал из-за стола и потянулся к начатой бутылке «Гленливет» на книжной полке. Он перевернул дном вниз и поставил на стол два больших граненых стакана с толстым дном с черного с красными цветами подноса, после чего налил виски в стаканы – не слишком много, но и не мало.
– Прими мои соболезнования. Давай выпьем, помянем Андрея.
Мы выпили.
– Спасибо, – ответил я, – ценю.
Затем, коротко переговорив с Асей по телефону, я попросил Лец-Орлецова:
– Налей еще, Сергей Николаевич.
Он добавил виски в стаканы, и мы молча выпили. Мне захотелось закурить. Желание это не появлялось у меня уже много лет, с тех пор как, выполняя данное Асе обещание, я перестал курить дома после рождения Юленьки, а через некоторое время и вообще бросил это занятие.
– Ну, бог троицу любит, – сказал он, снова разлил виски по стаканам и достал из шкафа новую бутылку.
Мы выпили еще по одной, и Лец-Орлецов предложил обдумать, кому и что мы должны сообщить. Более того, решено было немедленно составить проект связанного со смертью Андрея пресс-релиза галереи «Лец-Орлецов Арт», предоставив широкой публике описание сложившейся на момент его смерти ситуации и рассказав, на что будет направлена наша деятельность, связанная с его наследием.
Как оказалось, сложившаяся ситуация представлялась Лец-Орлецову практически беспроигрышной с точки зрения поисков драматической интриги, напряжения и потенциального повествовательного драйва, ибо что может быть привлекательнее и богаче возможностями, чем идея возвращения на родину творений таланта или гения, умершего вдали от родных берегов. Сама смерть художника и обстоятельства ее при правильном подходе к их освещению могли, по его мнению, оказаться важнейшими факторами как в определении судьбы его творчества, так и в становлении посмертной репутации и даже славы.
– Ты пойми, Коля, – сказал Лец-Орлецов, – есть в биографии Андрея и контраст, и драйв, и даже драматический излом. Да, поначалу все развивается по стандартному сценарию. Да, интересно, но отнюдь не необычно. Ну, скажем, отъезд его во Францию – да, интересно, приятно, но ведь в двадцатом веке Франция стала для русских художников и литераторов желанной страной. А вот он берет и уезжает из Франции – но куда? В Австралию! Ну а что же такое для русской публики Австралия? Что она, собственно, означает? Она, скажу тебе по секрету, просто существует, и все… Да, да, есть где-то «зеленый континент», заселенный кенгуру и аборигенами, вот и весь сказ. Ну да, конечно, живут там и белые люди, есть даже и русские, однако всерьез это воспринимать нельзя… Ведь сложилось все так, что Австралия находится бесконечно далеко от России и потому не занимает никакого места в русском сознании. И вот теперь, Коля, впервые в истории появился русский художник, который прожил в этом далеком краю долгое время. Там создал он свои замечательные работы и тем самым открыл эту страну и даже континент для нашего сознания. Более того, именно в Австралии ему довелось оказаться в заключении, выйти на свободу и умереть. И не пора ли теперь, когда художника уже не стало, позаботиться о судьбе его работ и вернуть их на родину, чтобы соотечественники смогли увидеть и оценить вклад в наше искусство и культуру, что связан с именем Андрея Стэна? Конечно, могут спросить, – с некоторым неудовольствием в голосе сказал Лец-Орлецов, – а разве впервые умирает художник вдали от родных берегов? И я им отвечу: нет, не впервые. Да, все это случалось не раз, и не раз еще случится, но, заметьте, в первый раз судьба русского художника оказалась столь драматически связана именно с Австралией…
Вот так или примерно так рассуждал Лец-Орлецов, время от времени отпивая виски из тяжелого, с толстым дном стакана и набрасывая стратегию будущей кампании в прессе, кампании, которая должна была подстегнуть интерес публики к фигуре и творчеству Андрея.
Попасть на панихиду по нем и последовавшую за ней кремацию я не успел из-за задержки с получением визы, но в телефонном разговоре с Шанталь, состоявшемся в тот же день, я обещал, что приложу всевозможные усилия к тому, чтобы облегчить ее и Миклуши материальное положение, продвигая намеченный нами еще при участии Андрея проект.