Уже на обратном пути из Сиднея в Сингапур, да и позже, вернувшись в Питер, вспоминал я слова Андрея и собственные оценки – все было верно, я ни в чем не ошибся: достаточно было оглянуться вокруг, чтобы понять, насколько явственно присутствовал в нашей жизни элемент химерический и до чего ярко проступал он порой в самой ее основе. О том, что, собственно, химеры и составляли суть нашей жизни, не стоило, казалось бы, и говорить, но подошло время, когда сотканная из них ткань внезапно истончилась до предела и стала ветхой, обнаружились прорехи, куски распозлись, и в ней зияли дыры. Шли времена низвержения одних идолов и возвышения иных. Идолопоклонство, шаманизм и варварство никуда не исчезли и вряд ли могли исчезнуть. Все это так или иначе касалось и меня, и моих близких, что же до остальных окружавших меня людей, лишь Лец-Орлецов, пожалуй, оказался одним из немногих отрешенных от всяческих химер персонажей; более того, он вполне сознательно вышел или сумел выйти из-под их поглощающей человеческие жизни тени.
Вернувшись в Санкт-Петербург после побега в Норвегию, работы на рыболовецкой шхуне и долгих лет, проведенных сначала на Гоа, а затем в Гамбурге, где он жил под чужой немецкой фамилией, торговал русскими иконами и стал почти буддистом, Лец-Орлецов задумал открыть салон-галерею, торгующую иконами, живописью, скульптурой и, возможно, антиквариатом, ибо времена, когда вся страна была «живым трупом», казалось, миновали и вернулся он в во многом прежний мир, но с возникшими в нем иными, новыми измерениями. И вот в этот-то измененный мир Лец-Орлецов вернулся практически из небытия, но с чистым российским паспортом, что свидетельствовало о полностью урегулированных отношениях с властями и наводило как минимум на мысли о реинкарнации.
Часть икон его, несколько полотен и антиквариат сохранила, как выяснилось, Агата, рассказавшая мне о существовании в квартире на Большой Конюшенной тайника, сооруженного при соединении двух квартир еще в эпоху Старокопытина, который по просьбе А.А. Стэна сумел получить разрешение на объединение квартир в Петросовете.
Я обо всем этом понятия не имел.
– Но ты никогда не рассказывала мне об этом, – сказал я Агате.
Думаю, она уловила упрек в моих словах, поэтому быстро ответила:
– Я не могла рассказать тебе об этом, я обещала молчать.
– Кому? – спросил я, ожидая услышать имя Лец-Орлецова.
– Леокадии, – сказала Агата. – Я дала ей слово.
– Но ее уже нет на свете, – сказал я.
– Перед смертью она просила меня сохранить все это, – сообщила Агата.
– А что бы стало, если бы Лец-Орлецов не вернулся? – спросил я.
– Некоторые люди не исчезают, они обязательно возвращаются. Таким был Анри, он исчезал и возвращался, – объяснила Агата и добавила: – Ну а если бы Сергей все-таки не вернулся, я передала бы все его жене и сыну.
Я вспомнил свои обращенные к Асе заверения в том, что у меня в принципе нет от нее никаких тайн, и мне вдруг стало смешно. Как часто мы бываем уверены в том, чего на самом-то деле нет.
О побеге Лец-Орлецова из страны, жизни его в Норвегии и на Гоа, не говоря уже о Гамбурге, ходило немало слухов. Утверждали, что и магазин его, и само дело в Гамбурге процветали благодаря хорошо налаженным связям с Питером. Некоторые даже считали, что, находясь в Гамбурге, Лец-Орлецов зарабатывал деньги не только для себя, но и для «конторы», с которой, по слухам, были у него давние связи. Следовало ли доверять этим слухам? Этого я не знаю, но, как бы то ни было, Агата и я оказались в числе тех старинных знакомых его, которым он до какой-то степени доверял. Оставалось лишь внимательно слушать то, что иногда рассказывал сам Лец-Орлецов.
Существовали, правда, вопросы, которые мы друг другу не задавали просто потому, что понимали – в биографии каждого из нас существуют, вполне возможно, и теневые зоны. Речь тут идет не о частностях и деталях личной жизни, скорее о способах выживания и modus operandi в ушедшие, будем надеяться навсегда, времена. Работал ли он на себя или на кого-то иного в Гамбурге? Кто поставлял ему иконы? Эти и другие вопросы я в разговорах с ним никогда не поднимал. Да и зачем? Ведь порой случается и так, что о многом лучше даже не догадываться. Я, например, не подозревал, что Агата все эти годы хранила часть принадлежавших Лец-Орлецову картин.
Все это добро он с моей помощью загрузил в пригнанный посреди ночи фургон, сел за руль и скрылся. На следующий день после того, как Лец-Орлецов вывез свои упакованные в несколько больших чемоданов и одну картонную коробку картины, иконы и антиквариат, хранившиеся в тайнике на Большой Конюшенной, он вновь появился у нас и подарил Агате копию марины ван де Вельде Младшего, написанную много лет назад Андреем.
– Она пригодится вам больше, чем мне, – сказал Лец-Орлецов. – Может, стоило бы заменить оригинал в кабинете на эту копию? Времена теперь такие, – посоветовал он, достав картину из оклеенной иностранными марками картонной коробки.
Получатели таких коробок обычно торговали присланными из-за границы подержанными вещами.
– А отчего в такой коробке? – поинтересовался я.
– Да чтобы никто и не подумал о картине, – ответил Лец-Орлецов. – Мало ли кто мог увидеть меня с этой коробкой… Пусть думают, что я принес какие-то тряпки.
Уходя, Лец-Орлецов предложил мне найти специалиста по вопросам охраны и сигнализации.
Вскоре, заручившись согласием Агаты, я обратился к Володе Лысенкову, с которым приятельствовал еще со времен курсов для подготовки будущих сотрудников МВД. Родители его жили в Питере с самого рождения, мать его была адвокат, отец – врач-кардиолог. Жили они на Некрасова, рядом с Московским вокзалом и Невским. Подвижный и крепко сбитый, Володя занимался спортом еще с юности. Пробовал поступить в медицинский, но неудачно. Успехи в боксе и связи матери помогли ему пройти службу при учебной части в Выборге. На юридический факультет он поступил уже после армии и заканчивал его заочно. Чувствовалась в его поведении какая-то здоровая основательность, что мне безусловно нравилось. К тому же я знал, что ему можно доверять.
– То, что у вас в подъезде всегда есть дежурный, это, конечно, хорошо, – сказал Володя, – но вот входную дверь вам надо поменять на стальную, да и систему сигнализации в квартире тоже пора обновить. Все может статься, такие времена настали, что надо быть готовым ко всему. Не то чтобы обязательно должно случиться что-то плохое, но и варежку разевать тоже не надо. Я тебе подскажу, к кому обратиться, а то ведь обдерут вас как липку.
На следующий же день после этого разговора я заменил полотно ван де Вельде Младшего в кабинете деда на копию, написанную Андреем. Позднее, воспользовавшись содействием Дитера, я уже после проведения экспертной оценки застраховал полотно ван де Вельде Младшего и поместил его на хранение в арендованном на мое имя банковском сейфе в филиале мюнхенского банка в Питере.
Перед подачей заявления на проведение экспертизы мне пришлось пересмотреть и снять копии со всех оригинальных бумаг, относящихся к происхождению картины. Одна из них, удостоверяющая, что профессор А.А. Стэн является собственником «Морского пейзажа» кисти Виллема ван де Вельде Младшего, была в свое время подписана Л.Д. Троцким.
Прошел год с начала работы антикварного магазина-салона, и Лец-Орлецов решил создать коммерческое предприятие «Лец-Орлецов Арт», присоединив к антикварному магазину еще и галерею современного искусства. По мнению Лец-Орлецова, этот шаг должен был позволить ему выйти на рынок современного искусства, создав дополнительный потенциал для роста доходности всего предприятия. Вскоре, в ходе одного из наших разговоров о положении на рынке современного искусства в Питере, Лец-Орлецов предложил мне стать содиректором будущей компании.
– Надеюсь, – сказал он, – ты помнишь, что я сказал тебе однажды: торговля – это деятельность, которая помогает общению художников и публики. А для меня это продолжение того дао, то есть пути, по которому я иду всю жизнь. И если твое дао привело тебя к тому же и ты в качестве специалиста готов занять место между художником и публикой, то давай пойдем по этой дороге вместе. Но решить, будешь ли ты этим заниматься, ты должен сам. Мне в одиночку поднять такое дело практически невозможно, а лучше тебя я кандидата не вижу.
Подумав, я согласился. Помимо определения тематики и отбора участников будущих выставок, курировал я и те групповые и персональные выставки современных художников, что проводились в галерее. Вопросами же продаж и финансирования нашей деятельности занимался сам Лец-Орлецов. Привлек он к участию в проекте и Дитера, с которым обсуждал этот вопрос во время последнего появления Дитера и Норы в Петербурге.
– Нам нужен выход на хороший иностранный банк, и Дитер в этом смысле – просто находка. Да и он, я думаю, понимает, что участие в таком предприятии, как наше, может со временем оказаться для него выгодным, – пояснил Лец-Орлецов. – Ну а интересы его в совете директоров будет представлять Нора.
Вот так, собственно, и сложился наш союз, с лежавшими в основе его общими интересами и взаимным доверием, которое каждый из нас испытывал по отношению к другим его участникам.
Хочу, однако, вернуться к вопросу об отсутствии химер, так или иначе влиявших на оценки и суждения Лец-Орлецова. Никогда не отказываясь от обсуждения тех или иных актуальных вопросов, он всегда предпочитал держать карты ближе к «орденам». В частности, я так никогда и не узнал, каким образом добирался он до Норвегии. «Да что об этом говорить, старая история», – сказал он однажды в ответ на мой вопрос, как ему удалось исчезнуть из Питера. До этого я рассказал ему о своей последней встрече с Борисом, о событиях, предшествовавших обыску у Крейслера и его аресту, об отъезде его в Голландию, печальном конце и о возникших после его смерти слухах и домыслах.
– Смотри, Коля, – сказал Лец-Орлецов, – тут возможны несколько вариантов. Во-первых, с Крейслером могли разобраться те, кому он еще со старых времен оставался должен большие суммы. Во-вторых, это могли быть новые его партнеры – как знать. Однако заметь, что в этой комбинации имеется еще одна фигура, о которой мы мало что знаем.
– Фигура? – переспросил я. – Голландец или кто-то еще?
– Ну, голландец – это другое, он ведь просто прельстился возможностью легко и быстро заработать, для него это была авантюра, в которую он втянулся благодаря своей переводчице и ее брату.
– Так что же это за фигура? – спросил я.
– Фигура, связанная с Голландией, где жил и живет его брат, – продолжал Лец-Орлецов, – ведь Борис и погиб там. Если он действительно погиб, во что я верю. Но ведь и в первый раз неприятности связаны были с Голландией, где хранились кое-какие его картины и куда переводились деньги.
Позднее я понял, что Лец-Орлецов намекал на то, что организовать убийство Крейслера мог его брат. Возможно, он просто переводит стрелки, подумал я. Больше к этой теме мы не возвращались. Впрочем, я никогда не был уверен в том, что понимаю его до конца. Химеры, кругом химеры, думал я. А впрочем, кто и в чем может быть уверен в этом мире?
Наш первоначальный план устройства галереи состоял в том, что наряду со старой живописью, антиквариатом и тому подобными артефактами нам следовало продавать и работы питерских художников, при том что цена на эти работы, естественно, должна была бы подрасти благодаря соседству со старой живописью. А такое соседство – вещь непростая. Из чего следовало, что интересовать нас должны художники своеобычные и качественные, включая и тех «питерских безумцев», в число которых входил и Андрей.
Становление галереи оказалось делом не быстрым, это был непростой процесс со своими подъемами и спадами, трудностями и удачами – всем тем, что сопровождает рост и развитие любого интересного предприятия. Непредсказуемым же для меня результатом самого развития оказалось то, что со временем я пришел к выводу, что работа в галерее привлекает меня и нравится мне более других испробованных мною занятий. С чем это было связано? Прямого ответа у меня нет. Возможно, с тишиной, возможно, с тем типом общения со временем, к которому я подсознательно стремился, возможны были и другие объяснения: не раз, например, вспоминал я слова отца о «долгом дыхании». Так вот куда привело меня мое дао, думал я. Так что же я делал всю свою жизнь? Куда стремился? И не стал ли я живым трупом или даже мортусом?
Возникали, правда, и вопросы особого свойства, решением которых пришлось заниматься мне самому. Один из них оказался связан с персонажем из моего прошлого, о котором я почти уже и не вспоминал. Однажды, лет этак через пять после создания галереи, обсуждали мы с Лец-Орлецовым неотложные вопросы. Разговор шел в офисном помещении компании, сидели мы вдвоем, и я только что закончил рассказ о составлении перечня выплат на покрытие текущих расходов по очередному нашему проекту, связанному с организацией в Музее современного искусства выставки нескольких обосновавшихся в Германии питерских художников.
По окончании выставки ее экспонаты перемещались в галерею «Лец-Орлецов Арт» для последующей выставки-продажи.
Копию перечня я собирался переслать Дитеру и ожидал, что, просмотрев его, Лец-Орлецов задаст мне несколько вопросов по пунктам соглашения, связанным с предстоящей оплатой страхового полиса. Ожидал я и вопроса о том, какими соображениями я руководствовался, выбирая страховую компанию и заключая определенный тип страховки, покрывавшей период нахождения работ в залах Музея современного искусства и в галерее «Лец-Орлецов Арт». Однако эти вопросы Лец-Орлецова, как оказалось, не беспокоили.
– Послушай, Коля, ты можешь взять на себя Самарина? – внезапно спросил он. – Ты ведь вроде когда-то знал его? – продолжил он, глядя куда-то в пространство.
В его голосе прозвучала некая, я называл ее «буддийская», отрешенность. Да, жизнь в ашраме на берегу океана так просто не проходит, подумал я. Годы медитаций и изучения «Алмазной сутры» и других подобных книг – это вам не фунт изюма. И поверьте, я нисколько не иронизировал. Я просто помнил слова из прочитанной когда-то «Алмазной сутры» о том, что цель жизни состоит в отыскании способа «стать полностью пустым. Из этой пустоты родится новый человек».
Однажды, помню, Лец-Орлецов сказал мне:
– Сначала я собирался пожить на Гоа и дождаться, пока это все рухнет. В моей ситуации Гоа было самым удобным местом из-за климата и дешевизны. И я ведь был далеко не один в то время, не один я ждал, когда это все рухнет. Это был как бы естественный конец работы механических часов – кончился завод, распрямилась, ослабла пружина, полетели гайки и винтики. Страх умер, и жрать стало нечего – вот и все. А для кое-кого страх умер даже раньше, чем исчезла жратва, и постепенно таких становилось все больше. И вскоре я понял, что просто дожидаться того, что произойдет, нельзя, к этому надо готовиться. Вместе с теми, остальными, которые тоже ждут конца. И я решил вернуться в Европу и заработать деньги. А потом все понеслось, как ком с горы.
Самарин работал в мэрии, в отделе культуры. Работал он там всего несколько месяцев, но уже завоевал определенную известность своими «наездами» на галерейщиков. До этого он трудился в отделе земельных и имущественных отношений мэрии под руководством человека, которого застрелили в собственном подъезде.
Итак, Лец-Орлецов спросил у меня о том, могу ли я взять на себя Самарина.
– Взять на себя? – переспросил я.
– Ну да, решить этот вопрос. Ну, в конце концов, сколько ему надо?
– По-моему, тут вопрос не в том, сколько ему надо. Тут скорее важно понять, что ему нужно.
– Так что, вопрос не в деньгах?
– Ну, не только, – сказал я. – Боюсь, мне с ним не договориться. Учитывая наши отношения в прошлом.
– Что ты имеешь в виду, поясни, – попросил Лец-Орлецов.
– Мое имя плохо действует на него, он не успокоится, и стандартными суммами тут дело не ограничится. Он наверняка считает, что настало его время. Пришло его время, так он думает.
– И что же? – настаивал Лец-Орлецов. – Это нас остановит?
– Нет, – сказал я, – не остановит. Просто мне придется решить этот вопрос по-другому.
– Ну что ж, тебе виднее, – сказал он.
Оказалось, что сначала Самарин потребовал, чтобы Лец-Орлецов представил в мэрию развернутый бизнес-план работы галереи, и, ознакомившись с ним, уточнил, как зовут указанного рядом с одной из выставок куратора – не Николай ли.
– Да, Николай Стэн, он один из директоров галереи и куратор этой выставки, – пояснил Лец-Орлецов.
– И давно?
– Что давно?
– Давно он работает с вами?
– С самого начала, – ответил Лец-Орлецов.
Самарин закурил, предварительно спросив разрешения, задумался, кому-то позвонил, затем извинился, вышел, оставив Лец-Орлецова в одиночестве, спустя несколько минут вернулся в кабинет и сообщил, что организация выставок в Русском музее и Музее современного искусства с последующей выставкой и продажей экспонатов в галерее – тот способ работы с художниками и публикой, что мы применяли, – предприятие непростое и что, несмотря на все давно уже подписанные бумаги, на нашем пути все еще могут встретиться неожиданные препятствия. Именно поэтому, а также и потому, что сама идея организации таких выставок кажется ему своевременной и патриотичной, он хотел бы поучаствовать в ее работе, оказывая галерее помощь и поддержку в мэрии в обмен на регулярную выплату определенных сумм. Когда Лец-Орлецов спросил у Самарина, всем ли галереям оказана такая честь или только нашей, тот сказал: «А вы спросите у Стэна, он много чего знает и, кстати говоря, мне кое-что должен. Пора начать расплачиваться».
Выйдя на улицу после разговора с Лец-Орлецовым, я снова подумал о том, что никакого смысла во встрече с Самариным нет. Ясно было и то, что если я даже попытаюсь от него откупиться, он от меня не отстанет, будет вымогать деньги, всячески гнобить меня и постарается превратить это в нескончаемый процесс. Подумал я и о том, что Лец-Орлецов с его связями мог бы легко решить этот вопрос, сделав несколько звонков, но, как видно, делать это не собирается, и тут открывался простор для предположений: то ли ему просто не хотелось никого беспокоить, то ли он считал, что с этим вопросом я должен разобраться сам, то ли хотел посмотреть, что и как я собираюсь сделать. Как бы то ни было, это был вызов, на который мне предстояло ответить. Или, если вернуться во времена прохождения курсов для будущих сотрудников МВД и воспользоваться терминологией нашего старшего преподавателя подполковника Шамиля Гинеевича Майгельдинова, это был «висяк», дело, вернувшееся из прошлого, которое мне предстояло каким-то образом разрешить.
После нескольких дней, посвященных тому, что можно назвать «оперативными мероприятиями», то есть поискам фотографии Самарина (мне удалось найти ее в одной из наших газет, относилась она к периоду предвыборной кампании) и сбору сведений о его образе жизни, я подумал, что мог бы и сам застрелить вымогателя, поскольку нигде не зарегистрированное оружие лежит у меня дома. К мысли этой я пришел почти сразу же, более того, тут же стал прикидывать, как бы это сделать.
Самарин жил с женой и детьми в доме неподалеку от Невского проспекта, в одной из квартир которого поселилась после возвращения из Франции Ирина Одоевцева. Сделать задуманное нужно вечером, решил я, когда он пойдет к мусорному баку в темном дворе. Затем уйти и выбросить пистолет в канал. В принципе, все это возможно, двор у них длинный, извилистый, мерзкий и грязный. Или еще проще – на лестнице, когда он будет возвращаться домой после очередной пьянки. Конечно, ему нужны деньги. А кому они не нужны?
Следует признать, такой ход или движение мысли были вполне в духе времени – слишком много насильственных смертей было вокруг: людей убивали, вешали или убирали каким-то иным способом, поскольку подобные «простые решения» стоили и обходились гораздо дешевле, чем какие-либо попытки нахождения взвешенных и компромисных решений. К тому же самые разнообразные конфликтные ситуации, как это всегда у нас бывает, быстро выходили за разумные пределы и, естественно, порождали достаточно радикальные попытки «разрулить проблему».
Признаюсь, прикидывая варианты решения вопроса с Самариным, я поначалу вовсе не раздумывал о моральных аспектах задуманного шага. Не думал я и о вероятных последствиях его, не пытался оценить возможность ареста. Ну не совсем так, об этом я, конечно же, подумал в первую очередь, быстро припомнив все то, чему учили нас на курсах повышения квалификации сотрудников министерства внутренних дел. Вспомнил я и о том, что в конце концов закончил этот курс не хуже других и в ходе обучения даже принимал участие в нескольких операциях по освобождению людей, захваченных с целью шантажа их родственников. Понимал я и то, что, если решусь на какие-либо радикальные действия, мне придется использовать приобретенные на курсах знания, чтобы замести следы или заставить следствие пойти по ложному следу. Эта часть ситуации была вполне понятна и ясна. Но вот стоит ли убивать Самарина, хорошо это или плохо и как с этим жить потом? Эти вопросы я задал себе лишь позднее, после того, как мысленно нашел решение вопросов технического порядка. В те дни что-то наверняка сдвинулось в моем сознании. Не знаю, то ли нервы были не в порядке, то ли повлияла на меня общая атмосфера – насильственные смерти составляли почти обыденную, ежедневную ее часть в те годы, – не уверен, но что-то явно было сдвинуто и утеряно. Наверное, следовало бы обратиться к отцу, думал я, но в то время и он, и мать были далеко, в Мюнхене, и приходилось решать свои проблемы самому. Что касается Аси, то я просто не мог представить себе, что когда-нибудь смогу рассказать ей, к какому способу решения вопроса с Самариным я пришел. Это, пожалуй, и было началом моего отрезвления.
В итоге я вообразил шахматную доску, представил себе живущие в этом пространстве фигуры и понял, что если мне удастся сдвинуть Самарина на другую клетку, не устранить, а просто сдвинуть на другую клетку, то проблема до некоторой степени рассосется. Самарин как препятствие складывался из двух обстоятельств: нашего прошлого, изменить которое было нельзя, и настоящего, где Самарин занимал определенное положение в административной структуре – по счастью, не слишком высокое. Похоже, если лишить его возможности использовать служебное положение, проблема рассосется сама. При таком подходе необходимость радикального устранения Самарина представлялась излишней и не соответствовавшей масштабу ситуации. В конце концов, это была жизнь, а не пьеса «Симбирские пельмени».
И тогда я решил снова обратиться за содействием к старому приятелю Володе Лысенкову. После армии он работал следователем в милиции, где у него оставались связи и после ухода из МВД на «вольные хлеба». Теперь он руководил частным сыскным агентством. В свое время я познакомил его с Лец-Орлецовым, и мы не раз обращались к Володе за содействием. Иногда я встречался с ним просто для того, чтобы выпить и поболтать, и высылал ему приглашения на каждый вернисаж. С годами понимаешь, насколько важно ценить старых знакомых, особенно надежных. В этот раз мы встретились у Казанского собора и направились в «Метрополь», где я описал ему ситуацию и попросил о помощи. Мы никуда не спешили и решили несколько расслабиться.
– А ты хорошо выглядишь, – сказал он, бросив на меня оценивающий взгляд. – Как спасаемся?
– Плавание, бассейн как минимум дважды в неделю, – ответил я, – вошло в привычку.
– А вот я прибавил в весе, – признался он, – слишком много деловых встреч.
– Время, наверное, такое, – предположил я.
– Надо завязывать с курением, – сказал он.
Появился официант с бутылкой «Джонни Уокер Блэк Лейбл» – его предпочитал сидевший напротив меня Лысенков – и закусками. «“Блу Лейбл” – это пижонство, а вот “Блэк Лейбл” – то, что надо», – сказал однажды Володя.
– Ну, так чего хочешь? – спросил он. – Тебе нужен компромат или что?
– Или что. Мне нужно, чтобы он не доставал меня. Детали мне неинтересны, – сказал я. – Но вести с ним войну я не собираюсь, это грозит подрывом нашей репутации.
– Но тогда скажи, как ты представляешь себе параметры задачи?
– Не думаю, что это сложно, – сказал я. – Вот представь, пожалуйста, такую ситуацию: человек возвращается домой от подруги, к ней он ходит дважды в неделю. Возвращается ночью, навеселе, идет вдоль канала Грибоедова в сторону Невского, на пути у него появляются двое, один просит у него закурить и удостоверяется, что это тот человек, который нас интересует, и тогда другой по старой питерской традиции достает из-под пальто капроновый чулок с мокрым песком и бьет этого человека по правой ключице. Она сломана, человек беспомощен, затем его еще хорошенько избивают, а далее сбрасывают на лед. Лед достаточно толстый, так что он не утонет, в прошлом он хороший лыжник, разрядник, в крайнем случае простудится, ну, воспаление легких, сломанная ключица со временем срастется, но вести он себя будет осторожней, да еще останется у него чувство страха и опасения, что такое может и повториться… В общем, рецепт классический: «ночь, улица, фонарь, аптека», – сказал я.
– Да, звучит красиво, но это непросто, центр города, стремное дело, – произнес мой приятель.
– Плачу в трехкратном размере, – сказал я и протянул ему конверт. Он заглянул внутрь конверта, вздохнул, поднял рюмку и сказал:
– За встречу.
Мы выпили и углубились в обсуждение вопроса о том, куда стоит поехать отдохнуть летом.
Через неделю я узнал, что Самарина избили, сломали ему ключицу и два ребра. Он упал на лед и сломал себе нос. Говорили, что его еще и ограбили.
– Довольно радикально, Коля, довольно радикально, ты не согласен? – спросил меня Лец-Орлецов вскоре после того, как узнал, что Самарин попал в больницу.
– Я так не думаю, – ответил я. – Его ведь не вытащили из-подо льда, как Распутина. А ведь и такое могло случиться.
– Ну что ж, тебе виднее, – откликнулся Лец-Орлецов и углубился в новый каталог «Кристи».
На уикенд он обычно уезжал к себе на дачу, в Финляндию, в поселок, где жили знакомые ему люди. Времена шумных сборищ в его квартире на Толмачева ушли в прошлое. Теперь Лец-Орлецов и его жена много времени уделяли лыжам, сауне, правильной диете и разнообразным упражнениям типа йоги. Сын его учился в Германии и, кажется, не собирался возвращаться в Россию.
Естественно, по делу об избиении Самарина начато было следствие. У следователя были, естественно, свои соображения и интересы, однако кончилось все это ничем, разве что узнал я от него о своем прозвище. Автор его мне не известен, но узнал о нем следователь, скорее всего, тогда, когда Самарин уже вернулся на работу в мэрию, где его определили на должность заместителя того человека, который занял пост в его отсутствие и в целом оказался более гибким и оттого более подходящим для работы на этом посту. Похоже, именно Самарин использовал мое прозвище в беседе со следователем, пытавшимся узнать, кто мог стоять за случившимся. В числе таких людей фигурировал и я, ибо, несмотря на то, что конфликт между нами разыгрался еще во времена нашей молодости, следователь о нем знал. Правда, я был лишь одним из большого числа людей, работавших в учреждениях культуры, интересы которых могли пересекаться с интересами Самарина.
Впрочем, подобная осведомленность следователя меня смутить никак не могла.
– Стукнуть у нас – это как с добрым утром, – сказал мне когда-то контр-адмирал Толли-Толле, всегда окруженный стукачами из числа учеников и коллег.
Все они бывали у нас дома, пили чай, вели долгие разговоры с контр-адмиралом о научных проблемах, диссертациях, семейных обстоятельствах, правительственных наградах и выборах в академию, клялись в верности и любви своему руководителю, а вернувшись в свои кабинеты, составляли отчеты о прошедших встречах и разговорах. В этом признался ему однажды один из самых близких учеников, талантливый ученый, человек вполне порядочный, но достаточно нервный и оттого не выдержавший конфликта с давившим на него сотрудником Большого дома. Он попытался было покончить с собой, проглотив коктейль изо всех лекарств, что отыскал дома, но, к счастью, ничего путного из этой затеи не вышло. «Скорая помощь», вызванная его матерью, и врачи больницы сумели его спасти, а выйдя из больницы, он, по трезвому разумению, решил признаться во всем деду. Помню его мятый костюм, серый шарф, старые черные туфли, выпуклые круглые очки в черной оправе и розовое припухлое лицо под тронутыми легкой рыжинкой жидкими кудрями.
Выслушав его признание, дед усмехнулся и пообещал ему свою полную поддержку.
– Вам придется писать ему какую-то чушь для того, чтобы со временем заслужить репутацию «бесперспективного агента», – предложил он, – и я вам в этом помогу.
Получив повестку, я пришел в то же отделение милиции, где когда-то побывал после инцидента в пивбаре. Помещение было недавно отремонтировано, на стене висел портрет очередного президента. Встретил меня и провел к себе в кабинет следователь, поставивший перед собой, как мне показалось, две дополнявшие в его сознании друг друга цели: посмотреть, что за люди пересекались с Самариным, и узнать как можно больше о самом Самарине. Ясно было, что сама по себе акция стоимостью в несколько сот долларов никак не могла возбудить интереса следователя. Сведения же о пострадавшем и его контактах могли обещать их обладателю несравненно больше при условии удачного расклада карт: и Самарин, и подобные мне люди оперировали гораздо более значительными суммами.
Итак, о своем прозвище я узнал во время беседы со следователем, в ходе которой мы обсудили и наше столкновение с Самариным в пивбаре на Невском. Я, естественно, рассказал все как было и с удовольствием описал компанию, в которой собирался в тот день выпить пива. Имя Картуза следователю было знакомо, а девушек, студенток финансово-экономического института, пришедших в пивбар вместе с нами, я знал только по именам. Я сообщил, что в последний раз видел Самарина на телеэкране, что по работе с ним не пересекался и делить нам нечего.
– Я ведь не чиновник, – объяснял я следователю, – я, собственно, сотрудничаю с галереей в качестве куратора выставок. Намечаю темы, занимаюсь подготовкой материалов и тому подобное… Встречаюсь с художниками, брожу по музеям.
– Ну да, ну да, интересно, конечно, – сказал следователь.
– Что интересно? – уточнил я.
– Работа у вас интересная, – сказал он. – Вот и прозвище вам придумали коллеги ваши. Несправедливое, кстати, по-моему.
– Прозвище? – удивился я.
– Ну да, – сказал он, глядя мне в глаза, – или, как они выражаются, кликуху.
– Хм, любопытно! И что за кликуха?
– Музейная Крыса.
– Ничего себе, понятия об этом не имел, – ответил я. – Никогда не слышал, в глаза меня так никто не называл, ну а за глаза, конечно, все может быть. В армии меня Латышом звали, а иногда Прибалтом. Бывает. А вот у Ильи Эренбурга прозвище было Лохматый.
– Эренбург? Это кто? – спросил следователь.
– Да олигарх один, живописью интересовался, – ответил я.
– А почему «интересовался»?
– Да ведь завалили его, в газетах было.
– А-а, понятно, – заключил следователь.
Позднее, уже после окончания беседы со следователем, я подумал, что прозвище это, наверное, довольно удачное, хотя и злое. Да и справедливое. Возможно, получил я его за привычку слоняться по музеям. А может, кто-то просто хотел подчеркнуть, как мало меня интересует то, что находится за их стенами. Ибо я, в сущности, собиратель, коллекционер и созерцатель своих впечатлений. И конечно же, всегда хотел и хочу проводить в музеях ровно столько времени, сколько мне хочется там находиться. И мне доставляет удовольствие, а иногда даже и наслаждение разглядывать картины, всматриваться в них и мысленно следовать за художниками, пытаясь понять их замысел и способ его достижения. Впрочем, я не меньше люблю бродить и по европейским городам, где есть те или иные интересные для меня музеи.
В связи с этим вспоминается первая наша с Асей поездка на Лазурный берег. Нам хотелось отдохнуть, по-настоящему вырваться из дома, и юг Франции показался подходящим для этого местом, несмотря на порой или даже неизбежно присущие популярным местам опасности оказаться в том же кругу, что ты надеялся оставить позади себя. Вообще же нам давно следовало сбежать куда-нибудь от Питера, от монотонности встреч и разговоров, сырости и знакомых лиц. Впрочем, все это были привычные трудности деятельной жизни, в ходе которой я постепенно начинал понимать своих родителей с их теперь уже понятным стремлением уехать, оторваться от того большого города, где мы жили и где почти каждый занимался только собою и в лучшем случае лишь своими ближними, ибо именно такой modus operandi диктовали наступившие времена. Итак, мы отправились на Лазурный берег – а куда же нам еще было ехать при том культурном багаже, который мы когда-то обрели и который никуда не мог исчезнуть, тем более вот так, в одночасье?
Разместились мы в Ницце, в снятой поблизости от набережной квартире, недалеко от площади Массена, где жил Дюфи. Квартира на третьем этаже, деревянные, крашеные в синий цвет жалюзи на окнах, горшки с фиолетовыми и розовыми цветами на подоконниках, приятные светлые обои с флоральным рисунком, старинная мебель. Окна выходили на Английскую набережную. Затем направились в булочную за длинными французскими багетами, после чего купили колбас, особенно понравилась мне таявшая на губах колбаса «Иисус из Лиона», а также приобрели лионскую горчицу, жареного в тмине цыпленка в бумажном пакете, несколько видов сыров и пару бутылок вина. Еще одна сумка вместила овощи и фрукты. Теперь, после того как тылы были обеспечены, а холодильник наполнен, я открыл бутылку сухого красного «Бордо Эрмитаж», и мы с Асей выпили за начало нашего путешествия.
Первые несколько дней мы слонялись по городу, знакомились с Английской набережной и наконец побывали в особняке на склоне холма, где устроен музей Матисса. В тот же вечер оказались мы в одном из небольших ресторанчиков Старой Ниццы, где нам объяснили, что буйабес готовится на шестерых и заказывать это блюдо следует заранее. Впрочем, предложил хозяин, он готов приготовить для нас тот суп, который готовит для себя и жены. Мне это предложение понравилось – не хотелось уходить, тьма спустилась, люди сидели за столиками, пахло чесноком, свежим хлебом и оливковым маслом, я взглянул на Асю, она улыбнулась, ей тоже понравилось это предложение: мы становились участниками маленькой, наполовину незримой компании.
Мы заняли столик у стены, в полутьме, и хозяин тут же принес бутылку вина и бокалы; сбоку раздался смех, кто-то говорил по-русски. Я оглянулся, пучок света от лампы на проводе освещал чисто выбритое улыбающееся лицо Волчары с желтоватыми светлыми залысинами. Вскоре, как я понял из объяснений официанта, туда принесли буйабес. Наш суп пожаловал несколько позже. Больше в сторону Волчары и его компании я не смотрел.
Человек со светлыми залысинами напомнил мне одного персонажа из моего времени «на зоне», того самого, что пытался убить меня. Это случилось в железнодорожном вагоне. Ехал я к указанному месту сбора не один, а с товарищем. Оба мы были в летней сержантской форме, с оружием. На одной из остановок в купе наше вошел новый пассажир. Человек этот был «откинувшийся», то есть только что вышедший из мест заключения, и я чем-то ему не понравился. Напившись – а он появился в вагоне с ящиком шампанского, – он полез на меня, в руке у него была бутылка из-под шампанского, которой он хотел меня ударить. Мне удалось уклониться, и он, пролетев по инерции к окну, разбил оконное стекло, перерезавшее ему вену на руке. Кровотечение удалось остановить, наручники у нас были с собой. «Скорая» и милиция забрали его в ближайшем населенном пункте после составления протокола. Думаю, что персонаж этот вернулся в тот же лагерь, где отбывал свой срок.
За соседним столиком помимо Волчары сидели две женщины – одна молодая, другая средних лет – и мальчик лет семи-восьми. Молодая была, скорее всего, женой желтощекого Волчары, та, что постарше, – ее молодившейся матерью. За столом находились его секретарь, судя по очкам и вежливому голосу, и присматривавшая за мальчиком миловидная бонна, в голосе которой слышна была готовность выполнить любой приказ, что обычно отличает наемных сотрудников или служащих русского делового человека. Эти люди уже встречались нам утром, когда мы подходили к музею Матисса. Волчара шел впереди, заложив руки за спину, сбоку семенил секретарь. У входа в гардероб музея и комнату, где продавали билеты для посещения, Волчара остановился и посмотрел на стену. Группа, следовавшая за ним, также остановилась. Взгляд его уперся в огромный белый лист за стеклом с набросанной углем обнаженной женской фигурой.
– Это что? – спросил он.
– Ню, обнаженная, – быстро ответил секретарь.
– Понятно, – сказал Волчара, – обнаженная. А кто автор?
– Матисс, – так же быстро произнес секретарь.
Волчара вздохнул, набычился и секунду-другую изучал обнаженную, после чего покачал головой и сказал тоном следователя, опознавшего преступника:
– Матисс. Понятно.
И направился к кассе.
Ну что ж, подумал я, вот тебе и представители нового русского рынка искусств: олигархи, их жены, подруги, секретари, обслуга – все, для кого работали дилеры, галеристы, критики, бандиты, вымогатели, подделывающие картины художники, торговцы краденым и прочие интеллектуалы, ну и я в том числе, и, наверное, даже Андрей, несмотря на то, что жил он на другом краю света. «Вот этим людям мы и продаем картины», – сказал я жене, которой все эти мелкие истины были и так хорошо известны.
В конце концов, мы направились в Ментону. Отчего? Из-за названия – оно напомнило мне о пьесе Чехова, об устремившейся в Ментону Раневской и о моей maman. Кстати говоря, преследует меня и мысль о том, что Чехов построил свою пьесу вокруг судьбы вишневого сада не случайно. О, сколько иронии в этом названии, напоминающем о празднике цветения сакуры в Японии.
Итак, отправились мы в Ментону на электричке. День был осенний – середина октября, – но солнечный и теплый, пляж полон, как партер на премьере, и на воде покачивался маленький самолет на поплавках. Ася осталась на берегу, она покашливала, а я разделся и пошел в воду, чистую и прозрачную. Вскоре гидросамолетик понесся по воде, взлетел, и я подумал, что Раневская была, наверное, права, бросив свой обреченный на гибель вишневый сад. Спаси она его от покупки Лопахиным, сад все равно погиб бы позднее.
Потом я нырнул и уже под водой вспомнил об Эмме. Конечно, я продолжал посылать ей открытки и даже иногда звонил. Время от времени я вспоминал ее, порой она могла объявиться во сне. Случалось это в основном в поездках, так было в Австралии, и вот теперь на Лазурном берегу. Она жила в Яффе, на восточном берегу все того же Средиземного моря, и я знал, что недавно к ней приехал сын, который собирался пройти службу в израильской армии и лишь после этого решить, где получать образование, в Израиле или в Штатах. В конце концов, сказала мне Эмма однажды, со временем мы перестаем принадлежать себе, мы занимаемся тем, что пытаемся помочь войти в жизнь новому поколению, нашим сыновьям и дочерям.
К вечеру мы вернулись в Ниццу. По дороге к выходу из здания автовокзала я заметил у кассы плачущую женщину средних лет – карманник украл бумажник из сумки на ее плече, и она не могла заплатить за билет. Потом мы оказались на улице и направились в сторону моря. На набережной было душно. Вдали из сгустившихся над морем туч шел дождь.