1

Первые увиденные мной после сотрудников посольства австралийцы были ярко накрашенные стюардессы, все как на подбор крупные молодые женщины в синих юбках и светлых блузках, усыпанных множеством желтых и зеленых изображений прыгающих кенгуру. Несколько стюардов соответствующих размеров, облаченных в синие брюки и рубашки с короткими рукавами со все теми же кенгуру, помогали им, обмениваясь друг с другом непритязательными шутками. И те и другие предлагали пассажирам, поднявшимся на борт самолета в Сингапуре, австралийское вино, вполне приличное, и ужасную еду, чем-то напоминавшую хряпу, которой нас кормили в учебной части в самом начале службы во внутренних войсках.

Внизу, под дремлющими во время полета над океаном пассажирами, простирался бесконечный летний день погруженного в молчание мира. В полудреме, как это обычно бывает со мной во время перелетов, начал я грезить. Глядя на себя со стороны, я оцениваю свое погружение в грезы как выражение потребности сознания в свободном парении или скольжении, в достижении возможности обозреть происходящее со мною как бы сверху, из кабины воздушного шара или с борта самолета, летящего над бесконечным океаном. Наверное, именно поэтому грезы во время полета – мое естественное состояние.

В этот раз ожидание встречи с новым для меня континентом спровоцировало воспоминания о каких-то полустертых в памяти и оттого неясно звучащих именах исследователей, пиратов и мореплавателей всех мастей и национальностей, пытавшихся отыскать южный континент. Отрывки текстов, зачитанных когда-то Агатой, смешались с фрагментами просмотренной накануне вылета книги. Затем где-то на периферии сознания замелькали обрывки сведений, почерпнутых из библиотеки контр-адмирала, об определении широты и долготы и о регулярном определении угла склонения светила над горизонтом при посредстве секстанта, направленного на солнце в середине каждого дня. Я припомнил медные и оловянные сверкающие трубки и начищенные корпуса оптических приборов и компасов, увиденные когда-то в военно-морском музее, куда меня водил отец, звуки, производимые хронометром в полдень, песочные часы или, иначе, склянки, мытые деревянные палубы и пузырящиеся паруса, таблицы и карты на столе в кают-компании и вычисления положения судна в океане – вот первое, что пришло мне на ум, когда я увидел зависшее над горизонтом солнце длинного летнего дня.

писал когда-то влюбленный в свое видение лейтенанта Шмидта поэт. Вспомнилась мне и история мятежа на английском паруснике «Баунти», приплывшем к берегам Таити, отказ команды подчиняться приказам капитана с наклонностями садиста, бунт, нежелание возвращаться в Англию с ее паршивым климатом, ужасной в те времена кухней и сварливыми женами – можно ли было сравнить их с прелестными таитянками?

Наконец, после семи часов полета по маршруту Сингапур – Сидней, я оказался в Австралии, стране достаточно молодой и чем-то напоминающей копию с английского оригинала, выполненную в ином, не свойственном оригиналу размере и освещении, – так, во всяком случае, описывал эту страну Андрей, встретивший меня в аэропорту Сиднея.

Мое первое пребывание в Австралии прошло почти в полусне – слишком велик оказался сдвиг по времени. В какие-то часы воспринимал я все нормально, но затем начиналось легкое помутнение сознания, с которым я боролся, пытаясь вслушиваться в то, что мне говорили, всматриваться в то, на что стоило посмотреть. Но постепенно наступал момент, когда сопротивляться далее было бесполезно, и я засыпал иногда даже посреди разговора с Андреем, потом пробуждался, просил кофе, он встряхивал меня на какое-то время, но summa summarum осталось у меня впечатление, что эти три недели я провел если и не в бреду, то в состоянии полудремы.

2

Оказалось, что, приехав в Сидней, Андрей уже успел снять номер для нас двоих в дешевом отеле в районе известной Оксфорд-стрит, которая каждый год становится местом проведения гей-парадов. Четырехэтажный отель, впрочем, был вполне пристойный, с бассейном на крыше и отличными завтраками.

Первые несколько дней после прибытия провели мы в Сиднее с его бухтой и мостом через залив, поездили по обеим сторонам бухты Порт-Джексон, разделенным рекою Парраматта, и не раз пересекли ее на старых ферри – морских трамваях. Осмотрел я и оперный театр, чей образ родился в воображении датчанина, созерцавшего разрезанный на дольки апельсин.

Залив с его бухтами и рукавами с виллами, бунгало, домами и авангардными строениями в тени тропической растительности, со сбегающими к воде лестницами и пришвартованными к мосткам яхтами и катерами навел меня на мысль о том, что в Сиднее должно быть немало пустых, нуждающихся в живописи стен.

– Да, это так, – согласился Андрей, – но все непросто. Понять, что в голове у владельцев этих вилл, дело безнадежное и ненужное. Многие теперь коллекционируют художников-аборигенов. Похоже, что у этого тренда есть будущее. Ничего подобного в Европе нет, и здесь цены на их работы только растут. Но этим пусть занимаются другие, – смысл этого замечания я понял позднее. – Ты пойми, для меня жизнь здесь – это свобода и простор, и даже почти полное отсутствие коллег, тех, с кем было бы интересно обменяться мнением или к чьим советам я бы прислушался, добавляет к свободе и простору еще одно измерение: «Ты царь: живи один».

– Живи один, – добавил он в завершение этой тирады.

Итак, согласно первому моему впечатлению, поначалу он легко переносил свое одиночество и даже рад был тому, что оторвался от родных для него европейских берегов. К тому же многое, что предстало ему в этой новой для него стране, казалось заманчивым и интересным. Ну а то, что его не интересовало, он всегда почитал скучным и не стоящим внимания.

Поводил меня Андрей и по сиднейским старинным пабам на вымощенных камнем, спускающихся к заливу улочках, по пабам с их старыми вывесками, деревянными столами и выкрашенными масляной краской стенами из ракушечника. Там в недавние еще времена подпаивали матросов, чтобы утащить их по подземным ходам, соединявшим подвалы паба с выходами к причалам, на отплывающий в ту же ночь парусник или пакетбот. В одном старом, хорошо известном пабе, с подвешенными к потолку в напоминание о морских баталих прошлого флагами и штандартами, Андрей купил бутылку рома «Кровь Нельсона».

– Давай-ка попробуем это добро, – предложил он, когда мы вернулись в номер гостиницы.

Разлив ром по стаканам, он протянул один из них мне.

– Ну что, – спросил он, отпив из своего стакана и посмотрев на меня, – как он тебе?

– По-моему, «Бакарди» лучше, – ответил я и уснул.

3

Каждый вечер примыкающие к гостинице улицы наполнялись фланерами и персонажами, которых практически никогда не увидишь в сабурбии. Изредка раздавались сигналы проезжавших полицейских машин. Ночь была густая на вкус, с горячим асфальтом и желтыми огнями. Было в этой сиднейской ночи что-то от вкуса рома или бурбона, смешанных с соком лайма. Гул, доносившийся с улицы, начинал постепенно затихать лишь после полуночи, пока, смешавшись с сырым утренним бризом, вновь не обретал прежней своей силы.

В последний наш вечер в Сиднее съездили мы на Кингс Кросс, где работали секс-шопы, разнообразные шоу с девицами, кинотеатрики и рестораны. Время от времени по короткой, в несколько кварталов улочке проезжали полицейские патрули, такси и бородатые мотоциклисты в черной коже, а под освещенными электрическим светом платанами на широких тротуарах предлагали себя разномастные проститутки довольно потрепанного вида. Здесь к аромату ночи примешивались запахи картофеля фри и выхлопных газов. Предлагали свои услуги и несколько тату-мастерских с выставленными под неоновым светом вариантами цветных татуировок.

Неподалеку за углом работало небольшое кафе «Эрнандес». Оно предлагало запах жареных кофейных зерен, небольшие столики и стулья, длинное меню и множество небольших и среднего размера картин на стенах – частью оригинальных, частью довольно неумелых и небрежных копий, принадлежащих кисти жены хозяина заведения, а также записанные на диски песни Хулио Иглесиаса и Ива Монтана. Это было вполне европейское по духу место, которое, похоже, нравилось Андрею, – кофе, во всяком случае, там был отменный.

4

В Мельбурн мы направились на его отнюдь не новом, но все еще серебристом форде «Фалкон».

– Это бывшее такси обошлось мне в три тысячи, но машина в приличном состоянии. Мы проедем больше тысячи километров, – сказал Андрей, – двенадцать часов в дороге, но ты должен посмотреть эту страну, она почти такая же обширная, как Россия. К тому же, – добавил он, – это лишь небольшая ее часть. Большие города здесь, на восточном побережье, отстоят друг от друга на тысячу, полторы тысячи километров, это старые колониальные форпосты, то, с чего все начиналось, на западе континента расстояния в несколько тысяч километров – явление вполне обыденное. Ну а в центре континента – красная пустыня…

По дороге он рассказывал мне о Кирхмайере и местных художниках. Я слушал его, иногда проваливаясь в сон; мы были на восточном краю Австралии, на меридиане Владивостока.

Зеленую траву сменяла выжженная солнцем, пальмы уступали первенство эвкалиптам; проезжали мы и невысокие горы, и череду желтых холмов, и вновь и вновь тянулась и петляла дорога… Я дремал, почти засыпал, вновь просыпался, слушал Андрея и постепенно начинал улавливать смысл и направление его рассуждений о колониальной истории, перемешанных с взглядами на характер страны, местные вкусы и возможности «покорения Австралии». Да-да, именно так он и говорил, «завоевание и покорение Австралии». Потом горы и холмы кончились, потянулась равнина со следами время от времени налетавших пожаров, далее мы пересекли реку, а затем постепенно, один за другим, стали мелькать городки на зелено-желтой бескрайней равнине, по которой пролегала дорога; городки становились все более и более ухоженными, и наконец мы оказались в раскинувшемся на берегах обширного залива Мельбурне, до центра которого от окраины ехали около часа.

Опущу описание достопримечательностей города – Сити с его банками, офисами, соборами, торговыми центрами, парламентом, музеем и арт-центром, районом старейшего университета, улиц и улочек с галереями и антикварными магазинами и, наконец, садов и холмов со множеством утопающих в зеленой листве одно– и двухэтажных домов, прибрежных районов с их фантастическим количеством черепичных и железных крыш и бесконечной набережной с пальмами, бегущей вдоль сверкающих вод залива Хобсона.

Наконец мы доехали до Дома Француза, где нас встретили Шанталь с Миклушей, им я вручил заранее приготовленные подарки. Затем Андрей показал предназначенную для меня спальню на втором этаже. Приняв душ, я спустился вниз, и вместе с Андреем мы направились в экскурсию по дому и саду. Для начала мы вышли в сад и заглянули в его мастерскую, расположенную в просторном бунгало. Далее мы вернулись в дом и проследовали в библиотеку – комнату с черным камином за чугунной решеткой, после чего направились в столовую, где за накрытым простой льняной скатертью столом нас уже ждала Шанталь.

Через минуту Андрей откупорил бутылку охлажденного «Совиньон блан», и мы снова подняли бокалы за встречу.

5

После нескольких дней, посвященных знакомству с городом, я более или менее пришел в себя, и мы начали выезжать за город. Одна из этих поездок запомнилась мне особенно.

В тот день, отдав должное тюленям, ныряющим в море с возвышающейся над ним каменной гряды, и пингвинам, доплывающим до острова Филиппа с Антарктиды, с тем чтобы дать жизнь своим детенышам, мы устремились на расположенный за не слишком широкой полосой воды Френч Айленд, то есть Французский остров. Добирались мы туда на катере, уходившем с небольшого причала на острове Филиппа. Мы были не одни, вместе с нами ехала пара немолодых уже людей, по-видимому живших на острове круглый год.

– Их здесь совсем немного, – объяснил мне Андрей.

Пара, возвращавшаяся на остров, везла с собой несколько рюкзаков со съестными припасами. Возле причала их ожидал старый, видавший виды мотоцикл с коляской. Сложив рюкзаки в коляску, обитатели острова надели шлемы, помахали нам и поехали по разбитой дороге. Я подхватил сумку с пивом и бутербродами, приготовленными Шанталь, и мы медленно отправились вглубь острова.

С вершины холма хорошо виден был лежавший за голубой полосой воды остров Филиппа. Место, в котором мы оказались, выглядело негостеприимным и почти пустынным, а главной его достопримечательностью оказалась старая полуразрушенная тюрьма на заросших кустарником невысоких холмах. После упразднения тюрьмы здесь жили охотники за тюленями. Когда же охота на тюленей подошла к концу, покинули остров и последние его обитатели. Жили на острове лишь несколько семей, подобных тем людям, что встретили мы на катере. Побродив и осмотрев развалины тюрьмы, мы решили выпить пива и закусить.

Сидя на камне у бывшей тюремной стены, Андрей рассказал, что остров получил свое оргинальное название на французском за два с лишним столетия до наших дней, в апреле 1802 года, от французского мореплавателя Николя-Тома Бодэна. Его экспедиция была организована Парижской академией наук в 1800 году по приказу Первого консула. Базой экспедиции был Порт-Луи – столица французской колонии на окаймленном коралловыми рифами тропическом острове Маврикий в Индийском океане, к востоку от Мадагаскара.

История колонизации острова Маврикий достаточно любопытна. Первыми европейцами, попавшими туда, были португальцы. Их сменили голландцы, назвавшие остров именем Морица Оранского. Они разводили на Маврикии пряности, но покинули остров из-за крыс, попавших на берег с европейских парусников. После бегства голландцев Маврикий стал французской колонией, и новые колонизаторы предприняли попытки создания кофейных плантаций.

Каждый год в феврале-марте на остров и его главный город Порт-Луи обрушивались шквальные ветры и ливневые дожди. Когда по прошествии пары месяцев они стихали, оставшиеся в живых люди хоронили людей, утонувших во время наводнений, а трупы захлебнувшихся крыс сжигали, отчего над городом подолгу стоял смрадный дым.

Покинувшая Маврикий экспедиция Бодэна исследовала береговую линию Австралии и открыла несколько групп островов. Эти открытия должны были подтвердить притязания Франции на значительную часть все еще нового и неосвоенного континента. Незадолго до открытия Французского острова, все в том же апреле 1802 года, корабли экспедиции Бодэна встретились в море у берегов Южной Австралии с кораблями английской экспедиции, возглавляемой капитаном Мэтью Флиндерсом, перед которым была поставлена та же задача, что и перед Николя-Тома Бодэном. Отношения между Англией и Францией, двумя державами, отправлявшими экспедиции для исследования того, что называлось Terra Australis, или Южная земля, были в то время прохладными, но мирными.

Экспедиции, однако, следовали в разных направлениях – англичане плыли вдоль береговой линии Южной земли по часовой стрелке, в то время как французы двигались в направлении против нее. Встретившись в океане, корабли двух экспедиций приветствовали друг друга, моряки обменялись дружественными визитами, и по их завершении корабли экспедиции Бодэна проследовали на восток, а корабли Флиндерса – на запад.

Прошло чуть больше года, и, обогнув восточную оконечность континента и достигнув одного из портов восточного побережья Австралии, Бодэн узнал о том, что в мае 1803 года между Англией и Францией разгорелась новая война. Опасаясь, что англичане задержат его парусники и их экипажи, Бодэн немедленно увел свои корабли в Индийский океан, где взял курс на остров Маврикий, расположенный примерно в тысяче километров к востоку от Мадагаскара. В сентябре 1803 года, вскоре после прибытия в Порт-Луи, сорокадевятилетний Николя-Тома Бодэн умер от туберкулеза. Открытый им остров невдалеке от юго-восточного побережья Terra Australis стали со временем называть Френч Айленд.

Странное ощущение осталось у меня после нашей поездки на этот заброшенный кусок земли: синь-трава, камни, несколько топчущихся на песке пингвинов, скалы и сверкающие на солнце контуры тюленьих туш, плюхающихся в темно-зеленую воду.

– Ты только представь себе: острова, исследование береговых линий, встречи в океане, парусники… Хорошо, не правда ли? – подытожил Андрей уже на обратном пути.

Рассказ его соотнес я тогда с известной его романтической привязанностью к определенной исторической эпохе и ее отдельным героям. Его отец, Агата и, наконец, Шанталь – все сыграли свою роль в том, что мы ехали в его автомобиле в сторону Мельбурна и говорили о событиях почти двухвековой давности.

Позднее я понял еще и то, что тема океана искушала Андрея возможностью покрывать кистью обширные поверхности полотен; похоже, он испытывал чисто физическое наслаждение от этого. Покрыв холст основным цветом, он какое-то время изучал его поверхность, словно пытался узреть то, чему предстояло на этом полотне возникнуть. Несколько раз я был свидетелем того, как постепенно, после первого соприкосновения кисти с холстом, на нем возникал каркас или скелет будущей работы, доступной в тот момент лишь его внутреннему зрению. Примерно так же смотрел он на все, что его окружало, выстраивая и разбирая предметы и пространство, в то время как я глядел на внешний мир, словно полинезийский дикарь, привлеченный блеском зеркальца, стеклянных украшений или металлических бус.

6

Хочу рассказать еще об одной поездке на запад.

В один из жарких летних дней отправились мы с Андреем в Аделаиду, столицу соседнего штата Южная Австралия. Нам предстояло проехать более тысячи километров. Переехав S-образный Вестгейт Бридж, возвышающийся над Яррой, мы примерно через час миновали торговый порт Джилонг и устремились в сторону расположенного на холмах поселка Торки, известного своими популярными у любителей серфинга пляжами. Здесь начиналась построенная австралийскими ветеранами Первой мировой войны Великая океанская дорога, протянувшаяся на две с половиной сотни километров вдоль изрезанного скальными разломами и обрывами берега. Капитан Флиндерс, исследовавший береговую линию Австралии в начале девятнадцатого века, признавался, что «едва ли видел более устрашающую границу суши и океана». Сотни раз берега эти были свидетелями многочисленных кораблекрушений, причиной которых стали штормы, человеческие ошибки, а иногда и бесчестные планы.

Дороги в этой части континента петляли, сначала взбираясь вверх, а затем словно оборачивались, спускаясь вниз, вверху палило солнце, внизу переходили друг в друга бухты с нависшими над ними скалами и каменистым дном, покрытым прозрачной и чистой водой Южного океана. Мы проехали живописный Энглси, взбиравшийся на склоны холмов Лорн, миновали загадочный Аполло Бэй, словно на вираже прицепившийся к поросшим деревьями горным склонам, где остановились и провели ночь в отеле, и наконец умиротворенный Порт Кэмпбелл, где Великая океанская дорога заканчивалась. По дороге, не доезжая Порт Кэмпбелл, Андрей указал мне на гряду из восьми скал, прозванных «двенадцатью апостолами», которые словно бредут в океане в некотором отдалении от обрывистого берега. Собственно, это не просто скалы, пояснил он, а одинокие фрагменты континента. Возвышаясь над поверхностью океана до высоты в полсотни метров, они и в самом деле напоминали бредущих по воде апостолов.

Вдали, в широкой прохладной синеве, резвились киты.

Миновав Порт Кэмпбелл, мы отклонились от береговой линии, выбрав спрямлявшую наш путь дорогу в сторону Аделаиды.

Часов через шесть мы доехали до мест, которые в середине девятнадцатого века привлекли множество поселенцев из Германии. Об этом красноречиво свидетельствуют фамилии владельцев отелей, винных дворов, названия вин и, наконец, расположенная неподалеку от Аделаиды деревня Хандорф, где каменные дома, липы, уютные дворы, трактиры и столики местного пивного ресторана, меж которых снуют девушки с наколками в волосах и кружками пенящегося пива, почти ничем не отличаются от того, что можно увидеть в иной деревушке земли Рейн-Вестфалия.

Оказавшись в Аделаиде, мы остановились в гостевой комнате большого дома на одном из аделаидских холмов, где жили дочери Кирхмайера. Они занимались живописью, любили вино и по не ясным для меня причинам покинули родительский дом. Поездив по континенту, они в конце концов переехали в этот город церквей, выстроенных из синего камня, нескрываемой патриархальности, цветущих голубых жакаранд, бугенвиллей, утреннего тумана с легким привкусом меда, и долгих закатов с неисчезающим светлым стронцием и размытым оранжевым в голубой и синей палитре небес.

Привольно и основательно выстроенная на холмах Аделаида названа была при основании ее в 1836 году именем супруги английского монарха. Это была дама с манерной прической, холодным лицом, маленькими глазками и кукольным ртом, прямым носиком и затянутым в шелка полуоткрытым бюстом. Портрет ее воспроизводится на всех наклейках, украшающих бутылки одноименного вина, производимого в Нуриутпе, Южная Австралия, компанией «Вудли Вайнз» – это ли не бессмертие?

В последующие дни я убедился, что в окружающих Аделаиду холмах и долинах нашлось немало мест для поселенцев из Италии и Франции, достигших замечательных результатов в развитии австралийского виноделия.

Знакомясь с дремавшим под жарким солнцем городом, посетили мы и массивное, выстроенное из красно-желтого камня с портиком и колоннадой здание музея Южной Австралии, где провели полдня в галерее, разглядывая живопись колониального периода – предмет тогдашнего интереса и даже увлечения Андрея. Особо заинтересовала его картина-обманка, автором которой был Костантини, француз, прибывший в Австралию в качестве каторжанина. Представленная в Аделаиде работа Костантини написана была в 1838 году в Хобарте, на Тасмании.

Тут, возможно, следует пояснить, что жанр картин-обманок был популярен в Европе и в Америке в начале девятнадцатого века. Произведения этого жанра поражали публику умением художника создать зрительную иллюзию, опираясь на знание законов перспективы.

На заключенной в рамку акварели Костантини с предельной, почти тактильной убедительностью изображены две открытки. На одной из них – портрет лорда Байрона, на другой – изображение брига «Блондинка», того самого, что доставил Костантини вместе с другими каторжниками в колонию. Тут же были и изображения нескольких игральных карт, а также воспроизведенные с фотографической точностью банкноты и словно отпечатанные ноты хорошо известной в Англии песни «Дом, наш милый дом».

– Представь себе, – обратился ко мне Андрей, – он был жулик и, оказавшись на каторге, начал писать картины-обманки. Как же отнестись к тому, о чем он рассказывает? Что это – фантазии? Ложь в чистом виде? Или, может, плод размышлений о своей судьбе?

– Скорее все вместе, все, о чем ты говоришь, – ответил я. – Здесь важно, что ты в нем ищешь. И что тебе нужно, не так ли?

– Не знаю, возможно, действительно все вместе, – согласился он, – но, в сущности, все, что я ищу, это место, где я мог бы свободно дышать. Ты только подумай, Nicolas, в мое распоряжение попал новый континент с его пейзажами, историей, людьми и даже искусством. Тут очень много свободы, ею только надо правильно распорядиться. А по поводу всяких картин-обманок рекомендую тебе, когда вернешься в Питер, сходи в Русский музей. Там есть «обманки» Федора Толстого. Замечательно искусные работы, кстати, в отличие от этих каторжных поделок.

Именно там, в Аделаиде, мы говорили о его планах, его видении будущего. Более иных занимала меня сложившаяся к тому времени у Андрея идея завоевания Австралии через пересмотр и реинтерпретацию живописи и графики колониального периода; то была, как мне представлялось, никому не нужная авантюра, почти безумная, но, как я уже говорил, Андрей умел увлечься одной идеей или химерой надолго и всерьез.

– Ну и как это понимать? – спросил я у него, – как проявление твоей «всемирной отзывчивости»? Или ты хочешь создать новую мифологию? И утвердить себя на этой сцене? Или это будет попытка постколониального, постмодернисткого переосмысления?

Однако никакого окончательного ответа на свои вопросы я от него не получил.

Запомнился мне лишь голубой с зеленым, горький и печальный запах листвы эвкалиптов, их оголенные стволы и ветви, белые с красным мясом наростов, гладкие, словно обглоданные кости.

7

Накануне моего отъезда домой мы съездили в Балларат, расположенный в сотне с небольшим километров от Мельбурна.

Вырос Балларат во времена «золотой лихорадки», основан был на «старом золоте», и центр его застроен характерными для викторианской эпохи массивными и помпезными строениями. Широкие улицы, памятник королеве Виктории, навесы над тротуарами и щедрая тень деревьев, здания банков, городского театра, гостиниц, монастырей и школ – все говорит о неспешной основательности жизни, укоренившейся на невысоких холмах.

Побывали мы и на расположенном в нескольких километрах от центра города холме Соверен Хилл, Золотом холме, под которым течет река с золотоносным песком и тянутся штреки шахт, где в старые времена шахтеры разрабатывали золотые жилы кайлом и лопатой.

У подножья холма в указанное на рекламных проспектах время «оживает» поселок золотоискателей, и туристы словно переносятся в старую австралийскую жизнь: работают бары, пивные и рестораны, персонал которых одет по моде ушедших времен, проезжают по узким улочкам почтовые экипажи, время от времени гудит в рожок запряженный битюгами выезд пожарной команды, а на стенах домов, стоящих на кривой, немощеной, ползущей на холм улице, можно прочесть объявления, предлагающие награды за поимку преступников, беглых каторжников и конокрадов.

Побывав в шахте, промыв тазик песка и выпив по кружке эля, мы с Андреем отправились в центр Балларата, в самую что ни на есть провинциальную картинную галерею. Там, помимо всего остального, я увидел еще одну из нескольких известных акварельных «обманок», выполненных все тем же Костантини. Элементы изображения, составляющие эту «обманку», связаны, по-видимому, с перипетиями судьбы Костантини, размышления о которой овладевали беднягой время от времени. Конверт с сургучной печатью, адресованный художнику, открытка с астрологическим знаком, под которым он был рожден, открытки с итальянским пейзажем и парой карикатур. На изображенной с абсолютной правдоподобностью банкноте «Юнион банк» стоят подписи двух официальных лиц. «За все уплачено сполна», – это горькое признание содержится в записке на прямоугольном листке бумаги, соседствующей с двумя пятифунтовыми банкнотами. Записка – такое же творение кисти Костантини, как и две пятифунтовые банкноты.