1

Миклуша, дочь Шанталь и Андрея, родилась в Мельбурне примерно за год до появления на свет нашей Юленьки.

Вскоре после рожения внучки Агата сообщила мне, что теперь, после того как основные трудности укоренения в новой стране остались позади, Андрей обнаружил полное отсутствие какого-либо желания возвратиться в Париж или Петербург – так повлияло на него рождение ребенка. «Ведь появление первенца в зрелые годы полностью меняет восприятие мира», – объясняла произошедшее Агата. По ее словам, Андрей был просто потрясен, когда Шанталь сообщила ему, что у них появится ребенок. Шанталь всегда надеялась, что это в конце концов произойдет, и еще во Франции подумывала о том, чтобы съездить в Лурд, куда ездила в свое время ее бабка. Ни в какой Лурд она, естественно, не поехала, и ко времени приезда в Австралию Андрей просто смирился с мыслью о том, что детей у них никогда не будет. Когда девочка родилась, ее назвали Мишель, но Андрей стал называть ее Миклушей – это пришло ему в голову после того, как он и Шанталь побывали на Таити и в Новой Гвинее. «Какая же это Австралия, если я не увижу Таити и папуасов?» – объяснил он в письме Агате причину своего путешествия.

Сама же Агата побывала в Мельбурне года через два после рождения Миклуши и пробыла там около трех месяцев.

– Лететь туда безумно долго и тяжело, – сказала Агата, вернувшись, – к тому же первое время после прилета я никак не могла уснуть и бродила по дому в Ментоне как безумная. Там много солнца, и когда я прилетела, в воскресенье, Сити, через который меня вез Андрей, был пуст, и голубые поверхности одних строений сверкали отражениями соседних. Город и его улицы молчали, только листва шелестела. Потом мы оказались у него в Ментоне, и он убедил меня, что надо дождаться вечера, а уснуть позже, со всеми, так, чтобы не мучиться от сдвига по времени… Но сначала я все равно мучилась, несколько раз вставала с горячей постели и все бродила по дому.

Из рассказов Агаты следовало, что в свое время дядюшка Шанталь приобрел здание старого двухэтажного отеля с фасадом, выходящим на маленькую полукруглую площадь, которая замыкала тянувшуюся от приморского шоссе улочку. В прошлом здание это занимала небольшая гостиница «Бендиго» с восемью номерами на втором этаже, а на первом этаже размещался традиционный паб со стойкой и соединенный с ним зал, где посетители могли пообедать. Еду готовили на обширной кухне в цокольном этаже здания, обнесенного каменной стеной. Во дворе располагались старые конюшни, перестроенные дядюшкой в одноэтажное бунгало с верандой, и обширный сарай.

– Так это просто бывший постоялый двор, а построили его, наверное, еще во времена «золотой лихорадки». Иначе с чего бы называть приморскую гостиницу именем города, куда стекались золотоискатели, – сказал я Агате, выслушав ее описание.

Упоминала Агата каменные, покрытые выкрашенной в голубой цвет штукатуркой стены здания, деревянные полы, отличные высокие потолки с лепниной и такие же высокие арочные окна в деревянных рамах. Мастерская Андрея находилась в обширном одноэтажном бунгало в заросшем травой саду.

И, конечно же, Андрей звал ее переехать к нему в Мельбурн.

– Это огромный дом, Коля, в саду, и живут они совсем недалеко от моря, и для нас всех нашлось бы там место, но я уже не могу, – сказала Агата. – Я не могу уехать из Питера, я к нему привыкла, это моя жизнь, я привыкла к своей квартире, к своим книгам, друзьям – тем, что еще живы, – отчего же я должна уезжать? Ему там хорошо, по-настоящему хорошо с Шанталь и Миклушей. Пусть все так и остается. К чему им старая женщина в доме? В первые дни я не смогла уснуть, и Андрей посоветовал мне пить пиво, чтобы меня потянуло спать. В Мельбурне много пива, его продают упаковками и пьют, когда собираются на барбекю и в пабах. Множество улиц, площадей и пабов названы именами герцога Веллингтона, лорда Нельсона или просто именуются «Ватерлоо». Иногда кажется, что война с Наполеоном еще не закончилась. И вся Австралия живет в каком-то ином мире. И поверь мне, Коля, я в этом убедилась. Там, рядом с городом, в одной усадьбе хранится посмертная маска Наполеона и много еще чего, – махнув рукой, сказала она. – Представляю, о чем подумал этот француз, явившись в Австралию из Сайгона. Там все так удобно и основательно, не хватает лишь толики шарма. Ну а что же ожидать и откуда бы им взяться? Да не начни в свое время Америка войну за независимость, не восстань эти штаты, никто бы в Австралию и не поехал. Но когда американские штаты восстали, преступников стало некуда ссылать. И тут вспомнили об Австралии. Голодавшие ирландцы, повстанцы и бандиты, бедные шотландцы, английские уголовники. Преступники и свободные поселенцы. Протестанты и католики, которые вечно на ножах. Так это начиналось. А закончилось все компромиссом, стремлением к удобной и сытой жизни. И это естественно. Еxactement. Naturellement[12].

– Не знаю, правда, поеду ли я туда еще когда-нибудь, что-то там на меня подействовало, моя бронхиальная астма отреагировала на Австралию, – продолжала Агата. – Во время приступов я старалась сидеть, тогда становится легче дышать. Возможно, это из-за эвкалиптов… Андрей, кстати, написал несколько картин с эвкалиптами, разными, голубыми и прочими. Эти волны голубого и зеленого преследовали меня… Летом все накаляется, и аромат эвкалиптов, очень горький, до головокружения, заполоняет все вокруг… У старика Кирхмайера развилась аллергия, глаза у него слезятся, и он налегает на красное вино, густое с привкусом горечи. И знаешь отчего горечь? Он считает, что от темных ягод шелковицы и перца… И вот еще что… – Она задумалась на минуту, будто взвешивала, стоит ли рассказывать о том, что еще она увидела в мастерской Андрея. – Совсем недавно Андрей написал новый портрет Шанталь, только теперь он изобразил ее как птицу Сирин на фоне австралийского буша. Сирены, напевшей ему песни об австралийском блаженстве, – не выдержала Агата.

И я подумал, что, несмотря на ее как будто бы легкое отношение ко всему происходившему с ее сыном, дается ей это совсем непросто.

– И поверь мне, Nicolas, – добавила она, – он словно голову потерял, теперь, после рождения Миклуши, он полагает, что весь этот континент принадлежит ему.

2

Спустя неделю после появления Агаты в Мельбурне Андрей повез ее на остров Филиппа, названный так в честь Артура Филиппа, первого губернатора соседнего с Викторией штата Новый Южный Уэльс. В наши дни континент и остров соединяет мост. Остров глядит в Бассов пролив и защищает неглубокие воды Западной бухты от волнений океана. Повез он ее туда, чтобы показать Агате тюленей и пингвинов, приплывающих на остров из Антарктиды.

– Мы ехали около двух часов по широкой дороге, а вокруг нас неслось много больших машин с металлическими решетками на радиаторах, – рассказывала Агата, – решетки должны защитить при столкновении с кенгуру, те иногда выскакивают на дорогу. Представь себе, Коля, широкую длинную дорогу, бегущую мимо бесконечных двухэтажных коттеджей, зеленых дворов, моря на горизонте, цветов, длинных приземистых магазинов и автозаправок. Вначале мы ехали вдоль моря, но затем дорога резко отклонилась в сторону… Мне казалось, что дорога эта никогда не кончится, но в какой-то момент мы свернули направо и, проехав зеленое плато, очутились в приятном дачном месте под названием Сан-Ремо, а затем выскочили на широкий мост, соединяющий континент с островом. Переехав по мосту на остров, мы вскоре остановились у эвкалиптовой рощи, и Андрей повел меня смотреть на сонных коал, питающихся эвкалиптовыми листьями. В этих листьях содержится какой-то легкий наркотик, и потому коалы так безмятежны и сонливы. Полюбовавшись этими сонями, мы вернулись к машине и продолжили нашу поездку по острову, оказавшемуся довольно обширным, – скалы, пляжи и дачные поселки, торговые центры и рестораны, синие воды залива, уходящие от причала катера, яхты, курсирующие в акватории с видом на Французский остров и замечательные норфолкские сосны, араукарии. Добавь к этому ныряющих со скал тюленей, пляжи, куда приплывают дельфины, и красное темное вино с перечным привкусом, которым угощал меня Андрей, утверждая, что именно этим вином следует запивать то, что он называл стейком с перцем. А в сущности, это ведь Steak au poivre – так это блюдо называют во Франции. На самом же деле, Коля, это филе-миньон, посыпанный дроблеными зернышками перца, который при обжаривании говядины образует перечную корочку. Я, кстати, собираюсь этот стейк как-нибудь приготовить для вас с Асей, но я и себя не забуду, конечно, а уж подходящее красное вино, так это, Nicolas, за тобой.

На обратном пути они вновь проехали через эвкалиптовую рощу с коалами и мост, ведущий на континент, и вскоре Агата, по ее признанию, задремала. Они неслись по той же широкой дороге с бесконечными домами и коттеджами, садами, лужайками, заправками и дорогами поменьше, уходящими вправо от большой дороги, идущей вдоль побережья.

Поначалу предпринятые Андреем поездки превратились в сознании Агаты в почти бесконечное плетение выездов из города с обязательной гонкой по широкому шоссе, нырком в его ответвление и выездом то ли на чудесные пляжи, то ли к месту отправления парома на другой берег залива, то ли к старому, контролирующему залив форту, пушки которого так ни разу и не выстрелили.

Виноградники и сельские ярмарки, памятники первым поселенцам, мемориальные доски, торговые центры и лавки старьевщиков, рестораны с написанными цветными мелками меню на черных грифельных досках – похоже было, что Андрей чувствует себя весьма комфортно в этом новом для Агаты мире.

Вскоре, однако, после поездки в Маунт Марта, небольшой курортный поселок на восточном берегу залива Порт Филипп, впечатления ее несколько изменились. На обратном пути Агата вздремнула, а как только открыла глаза, Андрей указал ей на рекламный щит, предлагавший посетить усадьбу «Шиповник», для чего следовало свернуть направо.

– Мы должны заехать в усадьбу, – сказал он.

– Нас там ждут? – удивилась Агата.

– Не знаю, может и ждут, мама.

Проехав на территорию усадьбы, раскинувшуюся на холмах слева от дороги на остров Филиппа, они проследовали в особняк, где в одном из залов хранится собрание предметов, связанных с жизнью Бонапарта на острове Св. Елены, – резные кресла и круглый стол красного дерева, на котором граф Эммануэль Огюст де Лас-Каз день за днем записывал все, что говорил и делал император. «Каким романом была моя жизнь!» – не раз восклицал изгнанник, проглядывая записи графа де Лас-Каза. Записки эти были опубликованы позднее и стали известны как «Мемориал Св. Елены».

В этом же зале экспонировались принадлежавшие императору предметы: его серебряная чернильница, табакерка, медальон с его локоном и лента, на которой он сделал памятную надпись. Представлена была и посмертная маска императора, завещанная им семье, что до переезда в Австралию жила на острове Св. Елены, куда императора сослали после поражения в битве при Ватерлоо. «Они спрятали его на самый удаленный от Европы остров. Прелестно, не так ли?» – так выразил Андрей свой категорический отказ признать как минимум справедливым и даже гуманным то, как распорядилась судьба жизнью его кумира.

Что же до того, что англичане медленно травили его мышьяком, то ведь каких-то действий именно этого рода от них и следовало ожидать, не правда ли?

3

В начале девятнадцатого века остров Св. Елены служил перевалочным пунктом для судов Ост-Индской компании, представителем которой на острове был мистер Балкомб.

Покрытый изумрудной зеленью и медными скалами остров расположен в Атлантическом океане, в тысяче морских миль от юго-западной кромки африканского континента.

Усадьба, где жили мистер Балкомб и его семья, называлась «Шиповник».

Когда немногочисленные жители острова узнали о предстоящем приезде Наполеона, они были потрясены. На остров его сослали англичане, наученные опытом его побега с острова Эльба, побега, которому последовали сто дней и битва при Ватерлоо 18 июня 1815 года, выигранная союзниками только благодаря счастливому стечению обстоятельств.

Оказавшись на острове, низложенный император обнаружил, что предназначенная для него резиденция еще недостроена, и, воспользовавшись гостеприимством мистера Балкомба, прожил в его доме три месяца. Позднее, когда Наполеон переехал в выстроенную наконец резиденцию, мистер Балкомб и члены его семьи навещали его раз в неделю.

Через три года Балкомбам пришлось уехать в Англию. Семья покидала остров из-за плохого здоровья миссис Балкомб – такова была официальная причина отъезда. На самом же деле мистера Балкомба отзывали в Англию по подозрению в содействии Наполеону в переправке его писем в Европу, что было равносильно обвинению в измене. Но Наполеон этого не знал и был расстроен тем, что, скорее всего, никогда больше не увидит семью, к которой он искренне привязался в изгнании.

– Вы уедете к себе на родину, а я останусь умирать здесь, на этой скале в океане, – сказал Бонапарт пятнадцатилетней Дженни, когда семейство Балкомбов приехало проститься с императором накануне их отъезда в Англию. Дженни была предметом особой привязанности императора. Именно ей подарил он медальон с локоном своих волос, серебряную чернильницу и ленту, на которой сделал памятную надпись.

Уильяма Балкомба полностью оправдали и назначили на должность министра финансов колонии Новый Южный Уэльс в Австралии.

В 1840 году мистер Балкомб вышел в отставку, и семейство переехало на юг Австралии, в штат Виктория, где стало владельцем усадьбы, названной тем же привычным и полюбившимся названием «Шиповник».

4

Первая выставка выполненных еще в Париже работ Андрея состоялась в галерее «Вертиго» в Карлтоне, неподалеку от старейшего мельбурнского университета, выстроенного по образу и подобию английских старых университетов. Вокруг университетских строений тянулись аккуратно распланированные улицы и зеленые сады, тяготевшие к Лайгон-стрит с ее липами, итальянскими ресторанами и лучшими книжными магазинами, многочисленными кафе и небольшими итальянскими лавками с разнообразными деликатесами. Галереи находились по соседству, на примыкающих к Лайгон-стрит улицах. Владельцем галереи «Вертиго», где открылась выставка работ Андрея, был Гюнтер Кирхмайер, пожилой немец-пьяница, оказавшийся в Австралии вскоре после окончания Второй мировой войны.

Задолго до того, как австралийские рислинги от «Браун Бразерс» и портвейны «Тэйлорс», а в особенности «Олд Тони Порт» десятилетней выдержки, а позднее еще и вина «Шираз» из штата Виктория и из района реки Маргарет в Западной Австралии с привкусом перца или лакрицы, превратили Гюнтера в ходячую развалину с распухшими венами и слезящимися глазами, он успел создать своей галерее репутацию места, где регулярно выставлялись приехавшие из Европы художники и скульпторы и где искусство с европейскими корнями принималось как нечто естественное.

«Во Франции это вино называется “Сира”», – пояснила Шанталь позднее, когда я впервые оказался в Австралии. Немец не слишком ей нравился, но выбора не было, она бегала в местное отделение «Альянс Франсез», завела первые знакомства, встретила там среди прочих жену Тони Балфе, Франсуазу, и та убедила ее перетерпеть, смириться, ибо никого кроме старого Гюнтера Кирхмайера, кто занимался бы продажей работ приехавших из Европы художников, в Мельбурне в те времена и не было. Возможно, говорила Шанталь, им следовало ехать в Сидней, но дом находился здесь, в Ментоне, и нравился им обоим. В Сиднее такой же примерно дом стоил раза в полтора дороже. К тому же ощущалась в атмосфере Мельбурна, несмотря на пальмы и жаркое лето, и некая северная примесь или закваска, тот прохладный фон, что так нравился Андрею.

– В Сиднее мне не хватает полутонов, – сказал он, когда я оказался в Мельбурне через год после поездки Агаты. – К тому же и вино здесь, на юге, получше. А живопись и вино всегда идут рука об руку и потому должны быть рядом.

– А как же голландцы? – спросил я, но он оставил мой вопрос без ответа, пробурчав, что лучшие из них все-таки ездили в Италию.

Меня это заявление несколько озадачило – прежде он никогда особенно не выказывал любви к живописи как таковой, я помнил его слова о Боннаре. Очевидно, это какие-то возрастные изменения, решил я. Или подступившее чувство свободы: он и в самом деле выглядел достаточно спокойным в ту пору. Неудивительно, что именно «Вертиго» и оказалась той галереей, где начал выставляться Андрей. Несколько его привезенных из Парижа работ продались вполне успешно, отзывы в прессе оказались доброжелательными – я бы сказал осторожно-доброжелательными. Кирхмайер был доволен и включил Андрея в число представляемых галереей художников. Более того, они нашли общий язык и иногда выпивали, толкуя при этом о разных материях, связанных с преследовавшими Кирхмайера воспоминаниями о его прошлой, невозвратимо ушедшей жизни и его мюнхенской галерее.

Кстати говоря, пил не только Кирхмайер, пила и его безмерно преданная ему жена Маргарет, полагавшая Гюнтера Кирхмайера своего рода пророком, призванным принести на этот континент привкус артистической жизни Мюнхена, где когда-то жили супруги.

– Наша галерея в Мюнхене сгорела во время пожара в 1945 году, и Гюнтеру пришла в голову идея вернуться домой, в Вену. Но по дороге в Австрию мы попали в облаву, а затем оказались в лагере для перемещенных лиц, – рассказывала она. – Там мы встретили одного знакомого нам по Мюнхену русского художника. Он и его жена так и не получили немецкого гражданства и жили в Германии на правах беженцев, по нансеновскому паспорту. Они собирались эмигрировать в Австралию, и Гюнтеру понравилась идея начать жизнь заново на новом континенте. Гюнтер всегда был идеалистом, – не без гордости сказала она. – Переезд оплатила Австралия. Теплоход, на борту которого русский с женой и детьми плыл в Австралию, отправлялся из Бремена, что на севере Германии. Направляясь туда, мы проехали через всю огромную, разоренную войной страну, где прожили более десяти лет. Плавание продолжалось около трех месяцев. Мы собирались поселиться в Южной Австралии, где осело немало выходцев из Германии – их привлекали холмы, виноградники и теплый климат. Но в Аделаиде бастовали докеры, и судно, изменив курс, направилось в Мельбурн, где мы сошли на берег – и испытали настоящий шок. Сначала я даже плакала и не хотела распаковывать чемоданы, ведь здесь продавалось лишь три сорта сыра, самых простых, и четыре сорта колбасы. О каком искусстве здесь может идти речь, спрашивала я у Гюнтера. Но он уже распробовал местный шираз и каберне совиньон и остался доволен. «Все будет, Маргарет, – сказал он, – и сыры, и колбасы, и живопись… Посмотри, сколько народу сюда едет со всей Европы». И я ему поверила.

5

Привезла Агата и слайды, запечатлевшие новые работы Андрея, выставленные во все той же галерее «Вертиго»; теперь эта серия известна под названием «Прохождение Венеры». Скажу о ней лишь несколько слов, чтобы ясно обозначить круг новых интересов Андрея и угол, с которого он рассматривал вдохновлявшие его события.

Само название серии в переводе с языка астрономов на язык обыденной жизни означает не что иное, как редкое астрономическое явление, заключающееся в прохождении планеты Венеры по диску Солнца. Указанная серия, мне думается, родилась из радостного ощущения, связанного с обретением дома и мастерской на берегу Южного океана. Отсюда, собственно, и возникла эта посвященная любовным отношениям мужчин и женщин и замешенная на прекрасной пустоте голубого и зеленого океана, а также на лиловом местном «Ширазе» тема. Что до образно-визуального ряда, то художник отталкивался от событий, связанных с экспедицией барка «Эндевор» в акваторию острова Таити, экспедиции 1769 года, осуществленной по указанию британского адмиралтейства для наблюдения этого редкого астрономического явления.

Листы, заполненные сиянием желтовато-багровового диска с пробегающим по нему темным шариком Венеры, представляют капитана Кука и других мореплавателей в окружении таитянок; выполнены они в духе той присущей южным морям эротики и декоративности, что впервые были запечатлены на холстах Поля Гогена и с тех пор связаны с его именем. В написанных Андреем пояснениях к серии он сравнил использование творческих методов и достижений иных художников с событиями эпохи завоевания колоний. «Использование оптики Поля Гогена в рассказе об английских мореплавателях расширяет возможности понимания и интерепретации истории», – писал он.

Ту же гогеновскую «оптику» использовал Андрей и в графических листах, посвященных открытию и завоеванию Австралии капитаном Куком.

Известно, что в 1770 году, то есть примерно через год после прохождения Венеры по диску Солнца, барк «Эндевор», крейсировавший в Тихом океане, подошел к восточному берегу Южной Земли, или Terra Australis. На берегах открытой ими суши мореплаватели увидели черных и фиолетовых аборигенов, а также летающих над океаном кенгуру.

Работы эти были встречены самыми разнообразными оценками критики, порой даже весьма необычными. Возможно, писал один из известных мельбурнских арт-критиков, летающие кенгуру навеяны были изображениями этих животных на фюзеляжах самолетов австралийской авиакомпании «Квонтас» и являлись, по существу, указанием на характерную деталь ожидавшего зеленый континент будущего. Другие ценители живописи уверенно отнесли стиль и подход Андрея к практике постмодерна. Третьи же отмечали присущую сюрреалистическим коллажам художника атмосферу печали и иронии, указывая на его, в зависимости от персональных предпочтений и осведомленности критика, французские или русские корни, а то и на причудливую смесь прослеживаемых традиций и влияний.