В следующий раз нам удалось встретиться в Париже, куда я отправился по полученному от Шанталь приглашению. Остановились мы с Эммой в маленькой недорогой гостинице в одном из уходящих с площади Пигаль переулков. Практически это была небольшая мансарда, переоборудованная в гостиничный номер. Остальные номера располагались в бывших квартирах узкого четырехэтажного дома.
Тут же в переулке находилась булочная-кондитерская, а через дорогу от нее кулинария и винный магазин. Напротив гостиницы был ресторан, куда ближе к ночи слеталась толпа чернокожих красавиц и их сутенеров, выходцев из арабских стран самых различных оттенков кожи – от оливкового до фиолетового.
– Главное, мсье, не останавливайтесь, – предупредил меня портье-алжирец, – если к вам кто-то подходит и что-то просит, не останавливайтесь, иначе вам приставят нож к спине и попросят бумажник. Решайте все вопросы на ходу, они тоже не хотят ничем рисковать, будьте в движении, – продолжал портье, изъяснявшийся на смеси двух языков, французского и английского.
Вооруженные этой премудростью, мы вышли на нашу первую вечернюю прогулку.
К ресторану то и дело подъезжали такси – кто-то приезжал, кто-то уезжал, грохотала музыка, и так, скорее всего, все и шло до той поры, пока мы не вернулись и не поднялись к себе в номер, когда среди ночи к музыке добавился вой полицейских сирен, прозвучал выстрел, где-то со звоном рухнуло стекло, а затем все постепенно утихло.
– Самое подходящее место для нас, – засмеялась Эмма, когда наутро мощеная булыжником улочка выглядела умытой и чистой, а окна в первых этажах зданий сверкали отраженным светом взошедшего за негустыми облаками солнца.
На следующий день мы встретились с Андреем и Шанталь.
С годами отношения наши с Андреем стали ближе, а разница в возрасте не столь яркой и заметной. Свою роль сыграла, наверное, еще и моя дружба с Агатой. Не то чтобы у Агаты не было друзей, но я единственный из членов семьи готов был внимать ее сентенциям. Ее отношения с моими родителями строились на другой основе, в сущности, они принадлежали к одному поколению.
Впоследствии я еще несколько раз побывал в гостях у Андрея и Шанталь, наезжая в Париж с интервалом в два-три года.
Постепенно Андрей осознал, о чем говорил мне не раз, что попал в почти полную зависимость от Эльзы. Выбора у него не было, и бежать тоже было, в сущности, некуда. Так или иначе, но галерея Эльзы и устраиваемые ею выставки оставались единственным доступным для него путем выхода в свет, общения с публикой. Как знать, могли бы у него появиться иные возможности, если бы он покинул совок раньше? Один из галерейщиков сказал однажды Андрею: «Мсье, на то, чтобы сделать из вас гения, мне нужно десять-пятнадцать-двадцать лет, но у нас этих лет, увы, нет…» Что касается работы в театре, то здесь можно было рассчитывать лишь на приглашение поработать оформителем спектакля «На дне» или какой-нибудь из нелюбимых им чеховских пьес, все остальное было весьма проблематично.
И тем не менее Андрей продолжал работать так, словно и не желал меняться, полагая, что манера его не нуждается в радикальном пересмотре. То, что называл он фигуративным искусством, устраивало его вполне, менять свои воззрения и вторгаться в какие-либо иные области ему вовсе не хотелось. «Я готов менять всевозможные прилагательные и даже существительные, но отнюдь не послание», – как-то раз сказал он.
Ряд суждений людей, так или иначе знакомых с Андреем в парижский период его жизни, представляются мне на редкость поверхностными, взять хотя бы историю с хорошо известной ныне серией «Семь портретов Эльзочки с попугаями», которую в прошлом коллеги его в большинстве своем постарались не заметить или попросту отбросить, переиначив название на «Семь портретов Эльзочки с негодяями» и тем самым поссорив Андрея Стэна с людьми, чьи черты будто бы узнаваемы в обликах семи попугаев.
Каждый из этих портретов выполнен семь раз, присутствует в серии семикратно, и оттого вся серия включает сорок девять портретов, которые допускают практически неисчерпаемое количество перестановок, что позволяет трактовать изначальные «семь портретов» как основу для бесконечного числа произведений живописи.
Сама Эльзочка изображена на каждом из семи полотен. Она запечатлена в профиль, вполоборота, анфас, с протянутой рукой, сидящей в кресле, стоящей у стены, беседующей с попугаем, смотрящей в окно, отчего мы видим ее со спины, и так далее. На каждой из картин есть и фрагмент чужой обрамленной картины, занимающий левый верхний угол.
Фрагменты картин написаны в определенной, узнаваемой искушенными зрителями манере. На каждой картине изображен сидящий на жердочке попугай, чем-то напоминающий художника, чьей кисти мог бы принадлежать фрагмент обрамленной картины.
Безусловно, с точки зрения смелости и оригинальности замысла это был своего рода подвиг, который благодаря тиражированию семи оригинальных составляющих и практически неограниченным возможностям сочетания исходных работ в единую, но разбитую на зоны плоскость давал овеществленную формулу живописи как таковой. Сочетание возможностей комбинаторики и живописных сочетаний семи базовых элементов серии приводило к какому-то новому, «тибетскому», как утверждал Андрей, пониманию задач изобразительного искусства. Сей «тибетский метод», как он его называл, развивал Андрей и в других, лучших своих сериях работ «парижского» периода… Бесконечно варьирующиеся сочетания монограмм, букв того или иного алфавита, знаков, пиктограмм, визуальных мотивов, то есть бесконечные орнаментальные транскрипции темпоральных состояний – вот суть этого отчего-то названного «тибетским» подхода.
В ту пору Андрею удалось добиться определенного признания, работы его продавались и были репродуцированы в ряде каталогов; опубликованы были и несколько статей о его работах в различных посвященных миру галерей журналах и бюллетенях.
Исходный же цикл, официально именуемый «Семь портретов Эльзочки с попугаями», Эльзочка, разумеется, приобрела сама, но от идеи выставить его ей пришлось на время отказаться, чтобы избежать грандиозного скандала, потери контактов с работающими на ее галерею и репутацию художниками и, возможно, потери больших денег, которые она смогла бы получить в будущем, когда Андрей станет устоявшейся на рынке фигурой и когда сама серия будет оцениваться не только как произведение художника, но и как часть истории современного искусства.
Итак, она приобрела эту серию у Андрея и развесила картины в той части своего особняка, куда допускались совсем немногие. Этого, однако, оказалось достаточно, чтобы поползли сплетни и пересуды, и в конце концов Андрею пришлось на длительное время отказаться от идеи выставок в ее галерее. Он попробовал было завязать отношения с другими галерейщиками, но ничего значительного из этого не вышло. Однако некоторое количество работ Андрея парижского периода осело в коллекции Дитера, более того, его собрание работ Андрея постепенно пополнялось. Некоторые не вполне заслуживающие доверия персоны рассказывали позднее, что Андрей будто бы в течение нескольких лет уезжал регулярно на месяц-другой на Лазурный берег, в Ментону, где работал для какого-то немца, писал по его заказу имитации работ известных мастеров, не подделки, но имитации, то есть нечто в духе моцартовского rondo a la turk – по существу, реплики… Такого сорта работы хорошо продавались в Германии. Не единожды приезжали Андрей и Шанталь и в Мюнхен, где работы эти были выставлены и продавались в одной из галерей второго круга. Путешествовал Андрей всегда вместе с Шанталь, которой пришлось в конце концов бросить работу и превратиться в его секретаря и управляющего делами. Более того, она, казалось, никуда не хотела отпускать его одного.