Официальной целью моей поездки в Голландию было участие в научной конференции, посвященной четырехсотлетию со дня рождения Яна Порселлиса, на которой я выступил с небольшим докладом. Илья Ильич улетел в Питер сразу после окончания конференции, а я остался в Голландии еще на неделю, чтобы, как было написано в моем поданном в ОВИР заявлении, «посетить ряд голландских музеев и провести встречи с голландскими коллегами».

Эмма прилетела в аэропорт Скипхол из Тель-Авива, а встретились мы на площади перед монументальным зданием Центрального вокзала Амстердама у бюро по съему квартир, над которым время от времени появлялась бегущая электронная надпись на английском, предлагавшая остерегаться карманников. Мощеная площадь завершалась причалами и серой, почти прозрачной водой. Бледно-желтые прогулочные катера дремали на серой воде под голубыми с легкой примесью розового голландскими небесами. Мост, переброшенный через канал, открывал вид на просторную, с голубыми мелкими лужицами площадь. Деревья дремали за металлической оградой, шум проходящих трамваев смешивался с голосами людей. На противоположной стороне площади стояло массивное трехэтажное розовое здание с вывеской компании «Томас Кук» на крыше. Слева лежал порт с его графикой кранов и портовых строений.

Эмма несколько преобразилась и, пожалуй, стала даже интересней. В облике ее возникла определенная доминантность линии, пришедшая на смену слегка рассеянному взгляду и легкой неопределенности движений того времени, когда мы жили в одном городе. Мы остановились в двухэтажной квартире с выходом в сад в доме на одном из периферических каналов Амстердама. В нижнем этаже находилась довольно просторная гостиная, совмещенная со столовой, спальней и кухней, наверху – еще две спальни. За окном, на улице проходила трамвайная линия. Эмме нравился Старый Свет. «Здесь есть какое-то ощущение дома, дома, где ты живешь», – говорила она. Слово «дом» показалось мне новым, оно звучало достаточно неожиданно. Со времени ее отъезда мы обменивались открытками, реже – короткими письмами.

Мы бродили по городу, глядели на голубей и старые велосипеды у кафе, лужи, площади и каналы. За прошедшие годы кое-что изменилось – она уже не казалась мне старше и опытней меня. Теперь я смотрел на нее и понимал: вот женщина, которую я любил и, кажется, продолжаю любить, но обстоятельства не дают нам быть вместе, не говоря уже о том, что мы оба изменились, живем в разных странах и даже на разных континентах.

Я спросил у нее, хотела бы она вернуться в Питер.

«Уже не смогу, – сказала она, – это все равно как идти вперед, пятясь и глядя назад».

– А может быть, у нас еще есть шанс? – спросила она однажды. – Всегда возникают какие-то новые возможности, – добавила она. – Вот я собиралась в Штаты, а по-настоящему мне понравился Израиль. Никто ничего не знает, – добавила она, – даже о себе. Или знает, но мало, совсем немного…

Оказалось, что сначала она прожила около года в Калифорнии, затем вышла замуж за уехавшего из Питера журналиста и вместе с ним переехала в Нью-Йорк, где они как будто нашли работу в одной из новых русских газет. Они снимали квартиру в районе Вашингтон Хайтс, у них родился сын, а затем ее муж исчез, сбежал. Она вернулась с сыном в Стэнфорд, в Калифорнию, к родителям и начала работать как фотограф-фрилансер, специализируясь на фотографировании изделий из керамики в музейных интерьерах. У нее еще не было американского паспорта, но она верила, что, получив его, станет совершенно свободной и сможет жить там, где пожелает. Похоже было, что Америка не очень-то пришлась ей по душе.

– Видишь ли, когда я его встретила, я думала, вот мы в новой стране и вместе начнем эту новую жизнь и так далее, весь этот бред, теперь я это понимаю, – сказала она, – а потом я осознала, что пытаюсь внушить себе какую-то новую легенду, сказку… Знаешь, Коля, ведь Штаты – это нечто великое и необъятное, а я искала для себя что-то естественное, а не шанс участия в грандиозных гонках, и ты не поверишь, но мне повезло, – со смехом призналась она. – Я тогда жила вместе с сыном и родителями в одном из пригородов Стэнфорда, неподалеку от университета, куда отец передал свой архив, работала как фрилансер для музея университета, снимала керамику, стелы и другие артефакты для выставочных каталогов. В Стэнфорде, в университете, есть у меня приятель археолог, я была с ним знакома еще в Питере, он тоже эмигрировал. Он ездил на раскопки в Израиль каждый год, но их фотограф заболел, и этот археолог, мой приятель, сказал мне: у нас вакансия, попробуй, может быть, что-то и выйдет. Мой портфолио понравился, меня взяли, и я проработала там целый сезон с экспедицией. Работали мы около полугода, и за это время я ко многому привыкла. Понимаешь, когда я первый раз прилетела, все это показалось мне очень странным, как будто я попала совсем уж на Восток. Фотографировала я в основном старую керамику и камни с надписями, общий вид раскопок, фрагменты строений, каменную кладку и прочее… Но потом к этим камням, и людям, и к тому, что они громко говорят и пишут справа налево, привыкаешь и отыскиваешь какое-то свое место. Обратно ехать мне не хотелось, и я решила пожить в Израиле еще месяц-другой, ну, может, полгода, до возвращения экспедиции. Хотя я и понимала, что тогда позже получу американский паспорт… Но паспорт можно получить только через десять лет, а живу я сейчас…

Встреча наша, не побоюсь преувеличений, меня потрясла. Мы провели вместе неделю, затем я улетел в Питер, но по интенсивности впечатлений неделя эта, пожалуй, затмила предыдущие несколько лет моей жизни. Ну а куда же улететь мне, чтобы стать нормальным человеком, спрашивал я себя и затем, понимая всю бессмысленность этого вопроса, снова спрашивал, отчего нет у меня какой-то одной цели или сильного желания, способного изменить весь ход моей жизни.