1

Вскоре после встречи с профессором Сойфером изначальное мое мнение о возможности возвращения Андрея в Питер изменилось на противоположное: хорошо, что он там, подумал я, когда в квартире у Лец-Орлецова произвели обыск. Искали украденные из музея в Павловске иконы и картины, которых в квартире, разумеется, не оказалось. Лец-Орлецова начали таскать на допросы, и через некоторое время он исчез – никто не знал, где он. Леокадия Андреевна рассказала Агате, что Сергей Лец-Орлецов вышел однажды ночью из дома и не вернулся. Со временем оказалось, что он числится во всесоюзном розыске.

Ходили слухи, что он уехал на Кольский полуостров и там перешел границу с Норвегией.

Похоже, и его тетка, и жена также оставались в полном неведении. Агата, однако, полагала, что своим исчезновением Лец-Орлецов обязан Леокадии Андреевне, которая не единожды ездила в свое время на Север, во времена строительства где-то в районе Мурманска тепловой электростанции, спроектированной ее мужем, инженером С. С. Лец-Орлецовым.

– У Леокадии должны были остаться какие-то связи в тех краях, – сказала Агата, но, несмотря на мои расспросы, отказалась входить в подробности. – Это просто мои предположения – ведь это непростая история, совсем непростая, одна Леокадия чего стоит. Легендарная, можно сказать, особа. При том что все ее любили и уважали. Женщина, так сказать, с непростой судьбой.

– Думаю, она стучала еще со времен Берлина, – предположил я.

– Ну конечно, ведь стук для наших людей – это нечто вроде доказательства самому себе, что ты на правильной стороне, это такой своеобразный страховой полис. Но они забывают, что ведь и другие стучат, вот так все устроено, Коля, – продолжала Агата, раскуривая сигарету, – все ненавидят друг друга, а жить друг без друга не могут. Индивидуальность в наших краях еще не родилась или почти не родилась, отсюда-то вся наша уникальность и начинается, все эти березки и ностальгия.

Позднее мне пришло в голову, что в случае с Леокадией Андреевной связи могли быть самого разного рода, да и весь побег Лец-Орлецова вполне мог оказаться не чем иным, как инсценировкой.

2

Возвращаясь во времена побега Лец-Орлецова, следует сказать, что его бывший партнер Крейслер довольно давно уже ожидал получения разрешения на выезд на свою так называемую «историческую родину», в Израиль. Отношения его с Лец-Орлецовым расстроились вскоре после отъезда Андрея, и они, как я слышал, разошлись, разделив приобретенные совместно картины и антиквариат.

Вскоре после отказа в выезде Крейслер попытался продать несколько работ из тех, с которыми не жалко было расстаться. К его удивлению, работы эти никто не захотел приобрести, более того, он почувствовал, что какие-то люди начали отходить от него, что-то зашаталось, тронулось, за ним как будто следили. У него даже развилось что-то вроде мании: он говорил о кознях врагов, которые хотят разорить его и скупить все, что у него есть, за бесценок.

Жизнь его становилась все сложнее, и, по слухам, он все больше погружался в долги, оставаясь тем не менее одной из заметных фигур в небольшом сообществе людей, связанных с настоящими коллекционерами живописи.

Круг этот был неизмеримо шире круга коллекционеров и состоял из довольно пестрого набора фигур: были среди них художники, копировавшие и реставрировавшие старую живопись и иконы, производители разного рода «новоделов», спекулянты, покупавшие картины в Питере и продававшие их в Москве, пытаясь сыграть на разнице в ценах, разного рода «эксперты», подлинные и мнимые, знатоки и, наконец, спортсмены, привозившие из-за границы разного рода каталоги. Существовали еще проводники международных поездов, стюардессы и пилоты международных авиалиний, сотрудники таможни, а также стукачи и провокаторы обоего пола – все эти принадлежавшие к различным слоям и группам люди жили и действовали, питаясь передаваемой из уст в уста информацией и слухами, что в те времена часто было одним и тем же.

Вскоре после защиты диссертации в разговоре со случайно встреченным на улице выпускником Академии художеств, приторговывавшим поддельными «палехскими иконами» (их хорошо брали финские туристы, приезжавшие в Питер на уикенд), я услышал про обыск у Крейслера и про изъятие у него целого ряда картин. Из рассказа этого приятеля, занимавшегося в основном копированием картин для областных музеев, следовало, что обыск связан с попыткой нелегально вывезти за границу полотно кисти Лудольфа Бакхёйзена, знаменитого своим умением изображать море при сильном ветре.

– Нет, ты представь себе, Коля, о чем идет речь. Это тебе не «мамка» самопальная, а настоящий Бакхёйзен, – сказал он с неподдельным восхищением, как видно прикидывая мысленно возможную стоимость картины. – Ну что, по пивку? Свеженькому, а?

Я знал, что, поскольку Вадику Б., так его звали, приходилось встречаться со своими клиентами в центре, а порой и приходить за ними в гостиницы, у него скорее всего должны были быть неплохие контакты и с милицией, и с «конторой». Сейчас ему хотелось выпить и закусить, и он готов был поделиться имевшейся у него информацией. То, что мое имя появится в отчете о его встречах, я, естественно, понимал. Ну и что, какая разница? Ведь я и так уже у них в списке, как и все остальные, хоть как-то связанные с заграницей. И мы направились в пивбар у Пяти Углов, рядом со станцией метро «Владимирская».

Голландский историк живописи Арнольд Хоубракен, первый биограф Бакхёйзена, писал:

«Когда боги погоды были в наименее благоприятном расположении духа, он любил сесть в лодку и плыть к устью, туда, где река соединяется с морем. Так учился он у самой природы искусству изображения меняющихся в непогоду небес и моря».

Приведу и высказывание одного из коллег Ильи Ильича, специалиста по золотому веку голландской живописи: «…небольшого формата картины бушующего моря кисти Бакхёйзена отличаются хорошо подобранными, несколько холодными тонами цветового решения, прекрасно передающими пышное, прохладное великолепие бушующего моря. …Его большие полотна, изображающие спокойное море, являются образцами декоративности в живописи».

Замечу, кстати, что ранние произведения Бакхёйзена ценятся выше его поздних работ. В свое время Бакхёйзен соперничал в славе с Виллемом ван де Вельде Младшим. Картины Бакхёйзена находятся в Берлине, в палаццо Питти, в венском Бельведере и в частных коллекциях Англии. Однако в коллекции голландской живописи Эрмитажа, включающей три картины Виллема ван де Вельде Младшего, полотна кисти Бакхёйзена отсутствуют.

Выходя из пивбара, где мы отдали должное не только «Мартовскому», но и имевшимся в наличии закускам, я уже знал и о том, что вывезти до этого неизвестное полотно Бакхёйзена пытался некий Хендрик ван ден Бринк, гражданин Голландии. Крейслера же следствие обвиняло в причастности к попытке контрабанды. Голландец руководил крупной рыболовецкой компанией, продававшей морепродукты во многие страны мира, включая и СССР. Это был не первый его визит в Ленинград. Известно, что на сей раз он приезжал, чтобы договориться об аренде рыболовных сейнеров на время нового рыболовного сезона.

3

Вот моя реконструкция происшедшего, сделанная на основе разговоров с Вадиком Б. и кое-какими другими персонажами.

Пассажиры рейса из Ленинграда в Амстердам стояли на летном поле, ожидая посадки в самолет, когда один из них, пожилой ливанец с дипломатическим паспортом, не проходивший таможенный досмотр, почувствовал себя плохо. Он стал задыхаться, смуглое лицо его побледнело, и уроженец Бейрута опустил свой атташе-кейс на бетонную плиту аэродрома. Среди пассажиров, бросившихся к задыхавшемуся ливанцу, был крупный светловолосый мужчина в легком шерстяном пальто. После того как ливанец подтолкнул свой атташе-кейс к светловолосому мужчине, тот подхватил его и направился к трапу самолета. Через несколько секунд гражданина Голландии Хендрика ван ден Бринка задержали сотрудники таможенной службы и потребовали, чтобы он открыл атташе-кейс, не подвергавшийся таможенному досмотру.

В кейсе оказалась картина, морской пейзаж, предположительно голландской школы. Еще через мгновение появились сотрудники комитета госбезопасности и увезли голландца в ленинградское управление комитета, где задержанный потребовал вызвать консула.

После недолгих переговоров со следователем голландский консул посоветовал своему соотечественнику сообщить представителям властей все, что ему известно. Свое признание голландец подписал после того, как ему предъявили фотографии, на которых запечатлены были его встречи и прогулки с Крейслером. Помимо этого ему предъявили фотографии, сделанные в ходе нескольких встреч с ливанцем на квартире его питерской подруги-переводчицы. Было следствие и в курсе того, что Хендрик ван ден Бринк знаком с Лец-Орлецовым и посещал его дом.

Вскоре голландец признался, что является совладельцем картины, и указал, что партнером его был Крейслер. С Борисом голландец познакомился через брата своей питерской переводчицы. Сообщил он и то, что, согласно первоначальному, согласованному с ливанским дипломатом плану, по прибытии рейса в Амстердам тот должен был передать ему, летевшему тем же рейсом, атташе-кейс с картиной.

За этим признанием, зафиксированным в соответствующих бумагах, последовало немедленное освобождение голландца, на следующий же день покинувшего Ленинград. После чего на квартире у Крейслера был проведен обыск, а его самого задержали и отвезли в комитет, где предъявили обвинение в попытке контрабанды. Крейслеру также предложили объяснить происхождение картин и предметов старины, изъятых в процессе обыска у него на квартире. Борис, однако, свое участие в попытке контрабанды решительно отрицал и утверждал, что продал картину Бакхёйзена голландцу, а саму картину приобрел в свое время у Лец-Орлецова. Утверждал Крейслер и то, что ни о каких дальнейших действиях голландца, связанных с этой картиной, он не знал и потому нести за них ответственность не может. В конце концов, указал он, ничего, кроме факта его знакомства с голландцем, фотографии не доказывают.

После окончания допроса Крейслера отпустили, взяв подписку о невыезде. Следствие по его делу тянулось несколько месяцев, все это время он оставался на свободе. Знакомых его меж тем поочередно вызывали на допросы.

4

Вскоре позвонили из Большого дома и Агате. Звонивший представился майором Казеевым, ведущим следствие по делу Бориса Крейслера. Убедившись, что с ним говорит Агата, Казеев сказал:

– У вас, Агата Александровна, в доме должна находиться картина ван де Вельде Младшего, так ведь? Вы эту картину унаследовали и обязаны проинформировать соответствующие органы, если эта картина вашу коллекцию покинет.

– Да, это так, вы совершенно правы, – ответила Агата.

– А где же она находится? – спросил следователь. – Нам надо ее увидеть.

– Картина у меня дома, висит на стене, можете приехать и убедиться в этом сами, – предложила следователю Агата.

– Хорошо, – согласился тот и договорился о времени визита.

Встреча с Казеевым была назначена в удобный для меня день – после отъезда Андрея я регулярно, два-три раза в неделю, заходил к Агате и иногда оставался ночевать на Большой Конюшенной.

В назначенный день Казеев появился в квартире на Большой Конюшенной, но не один, а в сопровождении эксперта, который произвел тщательный и детальный осмотр красочного слоя картины, рамы, подрамника и даже скоб и крюков на стенах. Экспертом оказался пожилой лысоватый мужчина с отдающим желтизной и словно изжеванным лицом, с потухшими бесцветными глазами за стеклами в роговой оправе. Из нагрудного кармана его пиджака торчала сильная лупа. Казеев на его фоне выглядел щеголем: коротко стриженый и едва начавший седеть, с темными живыми глазами на свежевыбритом лице, одетый в приличный серый костюм, голубую сорочку и темный однотонный галстук, собранный и подтянутый, он явно пребывал в хорошем расположении духа. Едва переступив порог квартиры, он с интересом осмотрелся и пытался держаться скорее как гость, чем как выполняющий свою работу человек.

Глядя, как Казеев и эксперт передвигаются по квартире, подходят к стенам, осматривают картину и вполголоса обмениваются репликами, я вспомнил рассказ Агаты о посланцах Старокопытина, время от времени наведывавшихся к деду. Перебросившись парой слов с экспертом, пришедшим, очевидно, к выводу, что на стене кабинета против письменного стола действительно висит работа ван де Вельде, Казеев с удовлетворением вздохнул и сказал:

– Вот и отлично, значит, картина осталась в руках у ее законных владельцев. Правда, у меня возникло несколько вопросов…

– В самом деле? – спросила Агата.

– В самом деле, – подтвердил Казеев.

– Тогда давайте выпьем чаю, – предложила Агата, державшаяся чрезвычайно спокойно. – У меня на кухне чай свежезаваренный, как раз настоялся, я думаю. Вы усаживайтесь, вот тут, вокруг столика. Коля, помоги мне чашки расставить, – попросила Агата.

Вскоре она вернулась с кухни, уселась в свое любимое кресло, и все приступили к чаепитию. Казеев поднес чашку к губам, отпил немного, похвалил сорт чая и, не переводя дыхание, продолжил:

– А кстати, можете вы подтвердить, что Андрей Стэн, ваш сын, написал в свое время копию принадлежащей вам работы ван де Вельде? Ведь он писал копии картин, не так ли?

– Вполне возможно, что Андрей написал в свое время копию этого пейзажа. Да он, собственно, скопировал все, что есть у нас дома. И не один раз, – сообщила ему Агата. – И прошу вас, запишите все именно так, как я сказала. Ничего другого я не подтвержу и не подпишу.

– Ну а где же копии этих картин? – спросил Казеев как бы озабоченно.

– Большую часть этих работ он продал перед отъездом, продал разным людям, это же копии, что-то взял с собой, – сказала Агата и после паузы спросила: – Надеюсь, вы его ни в чем не обвиняете?

– Ну что вы, – заверил ее Казеев, – никто вашего сына ни в чем не обвиняет.

Далее следователь поинтересовался, не было ли среди принадлежащих Агате картин пейзажей Лудольфа Бакхёйзена.

– Да ведь вы и сами все знаете о нашей коллекции, – ответила Агата. – Не было у нас никогда работ Бакхёйзена и нет.

Следователь показал ей фотографию изъятого у голландца «Морского пейзажа» и спросил:

– Видели ли вы когда-нибудь эту картину? Или напоминающую ее?

Агата внимательно посмотрела на фотографию картины, затем перевела взгляд на Казеева, который на протяжении всей встречи был исключительно выдержан и корректен, и совершенно искренне, как мне показалось, ответила, что никогда такой картины не видела.

– Ну а вы? – спросил он у меня. – Может быть, вы видели эту картину? Или что-то подобное? Ну, например, не здесь, а в мастерской? У Пяти Углов? Или в чьей-то коллекции, у знакомых? Или, может, у Лец-Орлецова? Вы ведь бывали у него, не так ли? Или, наконец, у самого Крейслера?

Они ищут коллекцию Лец-Орлецова, подумал я. И не важно, что попало им в руки, копия или оригинал, они ищут коллекцию Лец-Орлецова.

– Бывать я у Лец-Орлецова бывал, но ничем не могу вам помочь, – сказал я.

– Ну, это вы зря так говорите, – усмехнулся Казеев, – вы ведь специалист, искусствовед, преподаете, недавно защитили диссертацию, не так ли?

– Да, верно, – сказал я.

– Ну вот и подскажите мне…

Далее он пустился в объяснения. Казеев утверждал, что проведенная экспертиза показала: в руках у Крейслера оказалась весьма профессиональная копия «Морского пейзажа» Лудольфа Бакхёйзена. И именно ее недавно пытался вывезти за границу подданный одного из европейских государств.

– Так вот, хочу задать вам вопрос: мог ли ваш брат оказаться автором этой копии? – обратился ко мне Казеев.

– Технически? – уточнил я. – Вы говорите об уровне технической компетенции? Или о реальной ситуации?

– Давайте-ка начнем с уровня технической компетенции, – согласился Казеев.

– Хорошо. Если Андрей написал в свое время отличную копию работы ван де Вельде Младшего, то в чем, собственно, проблема?

Казеев бросил взгляд на эксперта. Тот кивнул, по-видимому в подтверждение моих слов.

– Но ведь Андрей был знаком с Крейслером, не так ли? – продолжал Казеев.

– Это так, – подтвердил я.

– И вы с ним тоже пересекались? – спросил Казеев.

– Да, знаете ли, как-то так, случайно…

– А где, не припомните?

– Возможно, я встречал его у Лец-Орлецова, – ответил я.

– Ну а если Андрей мог написать такую копию, то где же тогда оригинал, с которого копия сделана? – немедленно откликнулся Казеев и посмотрел на Агату.

– А он был? – спросил я.

– Вот это мы и хотим установить, – откликнулся Казеев. – А может быть, вы что-нибудь слышали об оригинале, Агата Александровна? – обратился он к тетке.

– Нет, Петр Андреевич, никогда ничего не слышала, – спокойно сказала Агата.

– Ну что ж, не слышали так не слышали. Значит, на этот вопрос нам самим придется ответить. Не так ли? – взглянул он на допивавшего чай эксперта.

Эксперт кивнул.

– А что вы думаете об этом? – спросил у меня Казеев. – Считаете, что оригинала не было?

– Думаю, копию могли и с репродукции написать, – ответил я. – Здесь главное – качество репродукции и размер.

Казеев снова бросил взгляд на эксперта. Глаза его сотрудника скрывались за очками в большой роговой оправе. Свой третий глаз, сильную круглую лупу в медном ободке с медной же, покрытой патиной ручкой, он доставал из нагрудного кармана пиджака вместе с синим платком, в который она была завернута.

– А может, Андрей что-то припомнит и расскажет? Вот вы съездить к нему не желаете? – оживился Казеев, отпив чаю. – Мы могли бы помочь, – совсем уж панибратски добавил он.

На мгновение мне показалось, что я вернулся во времена службы в лагерной охране.

– Да зачем огород городить, дело-то совсем простое, – сказал я. – Ведь мы Андрею можем позвонить по телефону, так ведь, Агата? – спросил я у тетки. – И все узнаем.

– Разумеется, так будет проще, – согласилась она. – И если узнаем что-нибудь интересное, обязательно вам сообщим. А вы, пожалуйста, оставьте нам свой номер телефона.

Казеев взглянул на меня с легким недоумением, вздохнул, написал на четвертушке листа телефон, а затем попросил Агату и меня расписаться в заранее заготовленной бумаге о посещении квартиры с коллекцией Стэна на Большой Конюшенной. После того как Казеев и эксперт ушли, поблагодарив за чай, мы с Агатой направились на кухню.

Мой приход обычно вдохновлял ее на «кухонные подвиги» – так называла она свои кулинарные дерзания. В ее отношении к этой стороне жизни я никогла не замечал того отпечатка холодного трагизма, который обычно присутствовал на лице матери, когда ей приходилось делать что-либо на кухне. Правда, тень эта или отпечаток тени немедленно исчезали, стоило к ней обратиться, но иногда я замечал шлейф уже покинувшей лицо тени и воображал, что, обжаривая цветную капусту, мать повторяла про себя самые трагические реплики героини, которую ей предстояло сыграть в вечернем спектакле.

В противоположность моей матери Агата, находясь на кухне, ни о чем постороннем, казалось, не думала. Порой она могла задать мне вопрос, пытаясь определить, насколько успешно было использование острой паприки, чили, мексиканского табаско или кайенского перца из магазина «Березка». Агата верила, что использование экзотических приправ обогатило ее кулинарный репертуар.

– Мы должны как-то противостоять холодной зиме и этой кошмарной тьме, – сказала она в тот вечер, – и, поверь мне, водка – не лучший выход.

– Ну да, – ответил я, – отец предпочитает коньяк, но пьет и водку.

– А кстати, – заметила Агата, – этот Казеев ушел от нас чрезвычайно довольный, не так ли?

5

Позднее, когда стало ясно, что доказать вовлеченность Крейслера в попытку нелегального вывоза картины за пределы страны – задача отнюдь не простая, следствие подготовило еще нескольких персонажей из числа знакомых Крейслера, которые по самым различным причинам согласились свидетельствовать против него, изобличив его как мошенника и вымогателя. (Одного из свидетелей после выступления в суде выпустили за границу после долгого «сидения в отказе», со второго сняли обвинения в спекуляции.)

В конце концов Крейслера арестовали, судили и за попытку контрабанды, спекуляцию картинами и антиквариатом, а также мошенничество приговорили к семи годам тюремного заключения с отбыванием срока в колонии общего режима. Ливанец же фактически из дела исчез – имя его ни в деле, ни на суде не упоминалось. Не присутствовал на суде и голландец, не упоминались имена ни его переводчицы, ни ее брата.

Изъятые на квартире у Крейслера картины, равно как и оригинальная, по его утверждению, картина Бакхёйзена, были с соответствующими ссылками на заключение экспертов атрибутированы как искусные подделки и реквизированы в пользу государства, а затем проданы за номинальную цену сотрудникам комитета госбезопасности, которые вели следствие по делу Крейслера.

Более всего возмутило Крейслера утверждение экспертизы о том, что коллекция его состоит из искусных подделок. В своем последнем слове он не признал себя виновным в контрабанде и заявил, что целью всего процесса было простое ограбление его, Крейслера, обычный «гоп-стоп», слегка задрапированный названиями статей, признаниями отсутствующих свидетелей и необоснованными заключениями экспертизы.

Имя Андрея на процессе не упоминалось, но, согласно заявлению прокурора, изготовлением копий, которые выдавались Крейслером за подлинники, занимался некто, чье имя пока не разглашалось в интересах следствия и чье дело было выделено в отдельное производство.