Впервые я попал в Париж в составе делегации, сформированной из сотрудников нашего Института культуры. Мы приехали во Францию в рамках мероприятий по культурному обмену между двумя странами. В то время я числился младшим преподавателем на кафедре искусствознания, преподавал на вечернем отделении и даже сдал кандидатский минимум. Тема будущей диссертации еще не была утверждена, но все знали, что я всерьез интересуюсь голландской живописью семнадцатого века, так называемыми «малыми голландцами» и их включенностью в социальную жизнь того времени. Так, во всяком случае, оценили в ходе обсуждения на кафедре текст моей книги «Братья ван де Вельде», недавно законченной и уже сданной в одно из ленинградских издательств.
В то время все это звучало солидно и политически вполне благонадежно, что было весьма и весьма немаловажно для человека, который, невзирая на происходящее вокруг, хотел, подобно мне, построить собственную осмысленную жизнь. В состав делегации я попал, наверное, еще и потому, что неплохо говорил по-французски, был членом партии и даже участвовал в работе штаба народной дружины – еще один плюс. Однако я не был женат, и это был явный минус, который резко снижал мои шансы на выезд.
К счастью, у отца, по-прежнему работавшего в Военно-медицинской академии, было немало знакомых среди военных чинов и людей в администрации, так или иначе соприкасавшихся с психиатрией, так что никаких особых препятствий на моем пути не возникло.
«Поверьте, мы понимаем, что он там не останется, совсем другая у него биография, – сказал один из занимавшихся моим вопросом чиновников, – он отличился во время службы в армии, член партии, отличный специалист, судя по отзывам с места работы, у него здесь все впереди. Ну а, скажем, останется он, и что ему там делать? Его мать – заслуженная артистка России, дочь контр-адмирала Толли-Толле, отец – участник войны, доктор наук, сотрудник Военно-медицинской академии, сын известного лингвиста профессора Стэна, всеми уважаемая в городе семья. Да, сестра его вышла замуж за иностранца, мы это помним, но вышла по любви, к тому же деятельность ее мужа, Дитера-Ганса фон Ляйтнера, – он заглянул в лежавшую перед ним папку с документами, – связана с развитием внешнеэкономических связей нашей страны. Нора Александровна проживает за границей, но сохранила свое советское гражданство. Ничего незаконного тут нет. Ну а то, что русские красавицы ценились всегда, так это нам хорошо известно. Да мы и сами их ценим, – с удовольствием добавил он, заключая беседу с генералом, жену которого мой отец почти вылечил от алкоголизма. – Ну а если двоюродный брат Николая, художник, тот, что в Париже, перебивается с хлеба на квас, – так что ж, в семье не без урода».
Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что этот чиновник отчетливо представлял себе ту мозаику, частью которой мы все были. Я происходил из приличной по любым меркам семьи, принадлежавшей, пожалуй, к советской элите, ну, может быть, не самого высокого, но достаточного и, главное, уважаемого уровня. Роль паршивой овцы в семье досталась Андрею, я же, согласно высказанным партработником замечаниям, вполне мог претендовать на роль продолжателя славной семейной традиции служения своей стране. Разумеется, не обошлось и без кое-каких парижских сувениров, которые я привозил в Питер для тех, кто помогал мне с получением разрешения, но это, пожалуй, была самая низкая цена за возможность «оторваться».
Поездка в Париж с хорошей фотокамерой снова пробудила во мне интерес к фотографии.
Вернулся я домой с более чем дюжиной отснятых пленок, которые проявил, затем занялся печатанием фотографий и наконец отобрал те, что можно было без стыда представить публике. Среди них, естественно, встречались и дежурные фото, посвященные визиту делегации, но в целом я был доволен институтской выставкой.
Работая над материалами выставки, я словно заново переживал прошедшее, включая те ежедневные впечатления, встречи и знакомства, что повлияли на составление композиции выставки как целого. Возникавшие в сознании орнаменты, составленные из элементов пережитого мною опыта, бесконечно занимали меня. Это была пора моего сильнейшего увлечения фотографией, когда оно начало приобретать новые измерения: Тасину комнату я превратил в фотоателье и оборудовал всевозможными доступными в то время приспособлениями.
Отец относился к этому моему увлечению вполне позитивно и даже с определенным интересом, но мать однажды сказала, что фотографированием люди обычно интересуются в переходном возрасте и сама любовь к фотографированию есть в своей основе не что иное, как эманация вуайеризма. Слово это подсказало мне, что чтение сочинений венского доктора не прошло для нее бесследно.
– Скажи мне, Коля, неужели ты впрямь собираешься стать фотографом? – спросила она меня однажды. – Нет, я понимаю, что ты этим увлечен, но Николай Второй, – внезапно добавила она, – тоже увлекался фотографией, и вот к чему все это привело. Надо бы не только наблюдать действительность, но и стараться изменить ее как-то, разве не так, Коля?
– Мама, – сказал я, ухватившись за первое же пришедшее мне на ум, – да это почти цитата из Маркса, из его «Тезисов о Фейербахе», я как раз привел ее на кандидатском экзамене по философии, совсем недавно.
– Но, Коля, – продолжала мать, – ты же не можешь забросить весь мир ради своих фотографий. Это замечательное увлечение. Но что-то ведь должно стать твоей профессией. Что бы ты хотел делать по-настоящему?
– Меня привлекает идея работы в жанре фоторомана, – подумав, сообщил я.
– Фотороман? Что это? – поинтересовалась мать.
– А ты представь себе, что Толстой умел бы фотографировать и снабжал бы свои романы еще и фотоиллюстрациями. Вот и я хотел бы писать тексты и создавать сопутствующий визуальный ряд из фотографий, – неожиданно для самого себя признался я.
– Что же тебя останавливает? – с недоумением спросила она.
– Ах, слишком многое, – ответил я, подражая ее интонации, и мы оба расхохотались.
Говорил я абсолютно искренне – идея фоторомана не раз приходила мне в голову в процессе писания книжки о братьях ван де Вельде, но осуществить такую идею не было у меня в то время никакой возможности. Хорошо еще, что написанный мною текст был отнюдь не научной монографией, а скорее пособием для старшеклассников и молодежи, интересовавшихся историей живописи, и оттого, наверное, потребовал не слишком обширных и серьезных доработок, сформулированных по итогам обсуждения текста на заседании ученого совета кафедры.
Сдав экзамены кандидатского минимума, я начал было раздумывать над тем, что следует наконец определиться с темой кандидатской диссертации, но раздумывал об этом я как-то лениво, поскольку не спешил впрягаться в еще одни сани, так, словно бы спал наяву и не торопился пробуждаться, не переставая наблюдать за тем, что происходит вокруг, и регулярно приходить на работу, где я в то время читал курс по истории искусств Нового времени студентам вечернего отделения.
– Тебе надо защитить диссертацию, – сказала мне Агата однажды вечером, – степень отнюдь не помешает, посмотри на своего отца, он ведь доктор наук…
– Да, и пьет с другими докторами наук, – ответил я.
– Не пьет, а иногда выпивает, – возразила Агата. – Ты не должен быть таким жестоким.
– Пил бы хоть что-нибудь приличное, как ты, а то ведь только армянский, трехзвездочный, – ответил я.
– Да это его флотская привычка, – объяснила Агата. – Он просто не был знаком ни с чем другим. Ведь у него немало проблем, Коля, как и у всех, впрочем. Никто не становится моложе, все кругом летит в тартарары. А у тебя все впереди, – добавила она, – ты молодой мужчина, жизнь твоя только начинается, и поверь мне, деньги могут быть у любого бандита, а твой капитал – это знания и умение.
– Хотелось бы дождаться более спокойного времени для всего этого, – признался я, но Агата сказала:
– Поверь мне, Коля, спокойного времени ты уже не дождешься.
В конце концов я снова оказался в кабинете профессора Сойфера в Эрмитаже, из окон которого открывался вид на Неву. Когда-то, в период моей преддипломной практики, в этом кабинете он проводил занятия с небольшой группой студентов. Седые волосы профессора были очень коротко острижены, а румяное лицо покрыто короткой седой щетиной, заменявшей ему бороду. Из-за стекол очков в тонкой золотой оправе смотрели живые карие глаза. Начиная фразу, он слегка наклонял голову и откидывал ее, завершая пассаж, с тем чтобы увидеть выражение на лице собеседника. Он довольно часто бывал за границей на всякого рода конференциях и произносил чужие имена и названия городов без всякого придыхания. Илья Ильич принадлежал к той плеяде ученых, которые ценили удобные пиджаки, всегда были хорошо и со вкусом одеты, и это, как мне казалось, создавало у сиволапых чиновников ощущение собственной неполноценности. У него был широкий круг знакомств, он был дружен с Агатой и, как я понял, чрезвычайно ясно представлял, отчего я снова появился у него в кабинете. Разговор со мной он повел так, словно расстались мы с ним вчера.
– Говорят, мы ленивы и нелюбопытны! Абсолютная чепуха, – сказал он, протягивая мне руку. У него была сильная тонкая кисть, охваченная мелкой сетью кровеносных сосудов. – А я вот всегда был уверен, что вы по-настоящему интересуетесь некоторыми художниками.
Далее Илья Ильич заговорил о жизни и трудах Яна Порселлиса.
Вот некоторые сведения об этом художнике: этот не доживший до пятидесяти лет мастер родился в 1584 году в Генте, во Фландрии, на территории нынешней Бельгии, в семье моряка, капитана торгового флота. Вскоре после его рождения семья эмигрировала из Фландрии, где шла война с испанцами, в Северную Голландию.
Он изучал ремесло графика в Роттердаме, у гравера Яна ван Дотечума, который занимался изготовлением географических карт, книжных иллюстраций и гравюр с изображениями кораблей.
Позднее, согласно голландскому историку живописи Арнольду Хоубракену, учителем Яна Порселлиса стал голландский маринист Хендрик Корнелис Вром, однако никакого документального подтверждения этому нет. Известно, однако, что в 1617 году, в возрасте тридцати трех лет, Порселлис получил звание мастера живописного цеха Святого Луки в Антверпене.
Художник много путешествовал. Его переезды связаны были с поисками работы, финансовыми трудностями и с попытками найти себя как художника. Его имя встречается в документах ратуши Лондона, где он провел год, ратуш Амстердама и, наконец, Харлема.
В этом городе он поселился в 1622 году и, опираясь на тот новаторский «тональный» стиль, что его современник Ян ван Гойен уже применил в пейзажной живописи, разработал свой оригинальный способ писания марин. Он писал корабли в море, погружая изображаемые сцены в полупрозрачную атмосферу влажного северного неба. Тени на воде от легких облаков над морем соседствуют с пятнами солнечного света на его поверхности.
Порселлис использовал почти монохромную палитру светло-серого и коричневого, оживляемого светлыми гребнями волн или солнечным светом, проникающим сквозь туманные облака.
Он скончался в январе 1632 года в городе Зутервауде близ Лейдена. Имена его учеников хорошо известны: это Симон де Влигер, Виллем ван Дист и Виллем ван де Вельде Младший. Известно и то, что Рембрандт и ван де Каппель собирали картины и рисунки Порселлиса.
– С точки зрения современного искусствоведения, – продолжал Илья Ильич, – его картины открывают простор для аллегорических толкований, в которых корабли символизируют путешествие человека по жизни.
При этом он сослался на небольшое полотно «Бурное море» из мюнхенской пинакотеки, с его написанной в стиле Tromp l’oeil[9] рамой-обманкой и неоднозначной трактовкой пространства.
– У нас в Эрмитаже четыре его работы, и лучшая из них – «Море в пасмурный день». Возможно, он был первым романтическим певцом моря в европейской живописи. Об этом стоит подумать, и здесь есть над чем поработать, – сказал Илья Ильич и протянул руку за сигаретой. Закурив, он глянул в окно на противоположную сторону Невы.
– Вы думаете, я потяну эту тему, Илья Ильич? – спросил я профессора.
– Но ведь не боги горшки обжигают, – ответил он и устало улыбнулся.