1

Андрей часто появлялся у Лец-Орлецова с самыми разными подругами, облик и манера которых однозначно свидетельствовали о той или иной степени близости к Андрею. Обычно он заходил к Лец-Орлецову, чтобы сыграть с ним партию-другую в бильярд, поскольку в квартире Лец-Орлецова имелась бильярдная с настоящим бильярдным столом, оставшимся со времен совершенно незапамятных. Андрей был неплохим игроком с острым глазом и точной рукой, к тому же заряженной какой-то нервной энергией, трансформировавшейся при необходимости в физическую. Иногда, как и другие, он читал чужие стихи и очень редко – свои. Игре в бильярд он отдавался целиком, как и стихам, что, впрочем, совершенно не мешало ему видеть происходящее вокруг.

Помню, как однажды, едва успев отойти от стола после окончания партии, он влепил пощечину очередной подруге – тощей, похожей на цыганку сильно накрашенной девке – и полез драться с тащившим ее в угол актером. Сложением актер напоминал футболиста, но Андрея это не остановило.

– Ну ты, актеришка, – заорал он на меланхолично глядевшего на него сверху вниз соперника, – хочешь, чтоб я тебя размазал по асфальту?

Актер поглядел на него серьезнее, казалось, он только сейчас обнаружил факт существования Андрея и решал, стоит ли отреагировать на создавшуюся ситуацию. Он смотрел на Андрея так, как смотрят на докучливую муху, перед тем как ее уничтожить, не испытывая при этом ни малейшего сомнения в этической стороне вопроса. К счастью, мне удалось его остановить. Актер, который уже схватил Андрея за лацкан пиджака и держал на расстоянии вытянутой руки, усмехнулся и разжал кисть. Андрея утащили в сторону, а я отвел актера к столу с закуской, и мы выпили. Через несколько минут Андрей ушел вместе со своей подругой. Та была почти счастлива.

Как-то раз он появился у Лец-Орлецова с Шанталь, которая позднее стала его женой. Я хорошо запомнил тот вечер. Запомнил и строки из его шутливого стихотворения, посвященного ей:

Думаю, он имел в виду те нижние, погруженные в полутьму этажи музея, где хранятся саркофаги и мумии. По его словам, верхний этаж с итальянцами и французами был полон света, так ему казалось. Что до Шанталь, то в ней и впрямь было что-то египетское, темное и древнее. Причем называл ее Андрей не иначе как арлезианкой. Это была смуглая, стройная и худая женщина, моложе Андрея и выше его ростом.

Впервые он встретил ее у себя дома. В квартиру на Большой Конюшенной привела ее Агата, под руководством которой Шанталь проходила стажировку в университете. День был холодный, сырой, Агата сразу поставила чайник на плиту и позвала Андрея, курившего у себя в комнате, пить чай. Тот нехотя поднялся из старого, когда-то обитого черной кожей кресла и направился в гостиную, где Агата уже разливала чай в фарфоровые чашки.

Замерзшая Шанталь продолжала стоять, держа руки в карманах длинного темного пальто с квадратными плечами, шея ее была обмотана длинным шарфом. Ни шапки, ни шляпы у нее, по-видимому, не было. Вытащив наконец руки из карманов, Шанталь принялась растирать их. Вскоре она расстегнула пальто, но, не сняв его, села в кресло и, спросив разрешения, закурила. В наступивших сумерках желтоватое пламя зажигалки осветило ее лицо, руку и профиль, когда она оглянулась в поисках пепельницы. После некоторой паузы она спросила Андрея, чем он занимается.

– Я художник, – ответил тот и, немного помолчав, с ироничной улыбкой поинтересовался: – А у вас во Франции художники есть?

– Народные? – уточнила молодая женщина, также улыбаясь. Говорила она по-русски с приятным акцентом и, казалось, понимала, что вокруг происходит. Интересным было и то, что каждое слово звучало чуть-чуть отдельно от другого.

– А где вы родились? – поинтересовался Андрей.

– В Ницце. Оттуда и интерес к русскому языку. Там, возле русской церкви, я впервые увидела «белых» русских. А потом я узнала, что есть и «красные» русские. Позже я поинтересовалась, а есть ли «черные» русские.

Однажды, поглядев на нее, Андрей схватил меня за руку и спросил:

– Ну как, нравится она тебе?

Черные волосы Шанталь были коротко острижены, а открывавшийся из-под набегавших волос лоб переходил в прямой, почти без переносицы нос. Темные зеленоватые глаза с кошачьими коричневыми точками спокойно и даже сонно смотрели на мир, но стоило ей заговорить, как это ощущение исчезало.

Я кивнул.

– Да, совсем необычный для нас тип красоты…

– Да, да, арлезианка, – сказал Андрей, – «Ночной Гаспар» и все такое… Ты даже представить себе не можешь, что она со мной делает. У меня такой женщины никогда еще не было, безумие какое-то, сарацинка.

2

Вскоре после того как Андрей и Шанталь поженились, он подал документы в ОВИР на выезд во Францию. Разрешения пришлось ждать около года, что по тем временам казалось вполне допустимым сроком.

– Вот видишь, – сказал Андрей, – они меня с удовольствием отпускают, потому что верят в любовь и не хотят увеличивать число говорящих по-французски людей в нашей стране. Никто даже и не предлагал мне, чтобы Шанталь переехала сюда.

– Да нет, они просто не хотят увеличивать число наших сарацинок, – ответил я.

– А я думаю, что они будут рады, если в Питере станет на одного художника меньше, – сказал он.

Накануне отъезда Андрей был до чрезвычайности занят самыми разнообразными делами: те работы его, что он собирался вывезти, пришлось сфотографировать, а затем составить перечень. Далее ему следовало представить эти работы комиссии Министерства культуры, с тем чтобы получить разрешение на их вывоз, затем заплатить солидную сумму государству в качестве компенсации стоимости вывозимых работ и наконец приобрести то, без чего он не смог бы начать работать за границей: полотна, краски, мелки, тушь, перья, кисти, карандаши, угли и т. д. и т. п., причем тюбики с красками следовало выдавить в прозрачные стеклянные флаконы.

После получения разрешения на выезд и на вывоз картин, графики и материалов для работы все это необходимо было погрузить в предварительно заказанные деревянные ящики и, пройдя проверку на таможне, отправить на адрес Шанталь. Естественно, потребовалось немалое количество денег, и Агата предложила продать одну из приобретенных дедом картин, но Андрей воспротивился: «На этих полотнах построен весь наш дом, продадим хоть что-то – деньги скоро уйдут, а в доме все изменится… Нет, я этого не хочу. У тебя все должно оставаться, как было, – сказал он Агате. – Я лучше продам кое-что из своих работ». О чем он говорил? Скорее всего, о кое-каких ранних работах, вариантах, этюдах и копиях, выполненных им для себя.

После проводов Андрея, вернее, через день после посвященной отъезду вечеринки, мы спустились по лестнице с парой чемоданов в руках, миновали темные старые двери на Большую Конюшенную и вышли из дома. Был темный зимний день, на улице шел снег, два такси с зелеными огоньками поджидали нас, и мы поехали в аэропорт, откуда Андрей и Шанталь вылетели в Вену.

Провожала Андрея довольно смешанная компания, включавшая, помимо Агаты и моих родителей, еще и Лец-Орлецова, нескольких приятелей Андрея и довольно скромно державшегося Крейслера.

Это был тот же рейс, что увез когда-то Эмму и ее родителей.

Рейс этот в определенных кругах именовали «жидовозом». В тот день я приехал в аэропорт, чтобы увидеть ее, возможно, в последний раз. Аэропорт, таможня и пограничники – все это несколько напоминало лагерь, но я вместе с другими оставался внутри ограды, а Эмма и ее родители улетали куда-то за ее пределы. Последние объятия, поцелуи – и они исчезли за какой-то выкрашенной серой краской дверью, а вслед за ними прошли другие покидавшие страну люди.

В этот раз все было иначе. Ведь Андрей сохранял свое гражданство и паспорт, в отличие, скажем, от Эммы и членов ее семьи. Кроме того, Андрей и Шанталь собирались провести несколько дней в Вене, а затем неделю в Мюнхене, в гостях у Норы и Дитера – нечто вроде свадебного путешествия – и только после этого лететь в Париж, где им предстояли заботы по обустройству новой жизни.

К тому же Андрей собирался время от времени наведываться домой, а также хотел при первой же возможности пригласить в Париж Агату. В аэропорту перед отъездом он попросил меня приглядывать за ней.

Ну вот и сбылась его мечта, он уехал, подумал я, вернувшись домой поздно ночью. Хорошо бы, чтоб все у него устроилось и он ни о чем потом не пожалел. Впрочем, пришла мне в голову мысль, он всегда сможет вернуться домой, к Агате, к друзьям и знакомым – мало ли что бывает, пожил человек во Франции и решил вернуться домой, в Питер.

3

Теперь, распрощавшись с Андреем, улетевшим вместе с Шанталь на Запад, хочу с некоторым опозданием пояснить выбранное мною направление повествования. К написанию этих заметок, имеющих отношение к жизни и судьбе Андрея Стэна, привела меня потребность разобраться в нескольких вопросах отвлеченного или, быть может, даже философского характера. «Философского», однако, лишь настолько, насколько они представляются или могут представляться «отвлеченными» для непосредственного участника тех событий, о которых пойдет речь. Цель моя состояла в том, чтобы по возможности просто и ясно пересказать представляющееся мне важным теперь, не забывая и о запомнившихся нюансах и обертонах. Все это, естественно, потребовало некоторого развернутого введения, и оттого начать свои записки мне пришлось, как говорили латиняне, ab ovo, то есть с яйца.

Круг людей, к которому принадлежал Андрей, и кое-какие обстоятельства его жизни, странствия и возвращения, увиденные мною из сегодняшнего дня, – вот тема этих заметок, а пишу я, если говорить о жанре, нечто вроде воспоминаний и ничего иного писать не намерен хотя бы потому, что стою слишком близко к самому предмету повествования, слишком близко, чтобы рассматривать его как бы со стороны. Поразительно, но ощущение это не оставляет меня и теперь, когда Андрея уже нет с нами.

Рассказать же я хочу лишь то, что представляется мне важным и интересным, известным, быть может, только мне одному, и сделать это мне хочется так, как я это вижу, никак не заботясь о том, обнаружится ли какое-либо противоречие с возникшими и устоявшимися уже легендами. И если кто-нибудь скажет, что рассказываю я скорее о близких художника и его окружении и даже просто о себе, то спорить я ни с кем не буду. Ибо, в конце концов, ни один человек не проживает свою жизнь в одиночку, и очень многое из того, что с ним происходит в течение той жизни, что ему удается прожить, зависит от его окружения, близких и самой атмосферы того времени и места, где он родился, даже если ему и довелось бежать или просто уехать в иные края.

Именно поэтому я постарался обрисовать тех людей, о которых мало что можно узнать из официальных биографий художника. К кому же обращены мои записки? Ответ прост: пишу я их в первую очередь для тех, кому интересны обстоятельства жизни Андрея, его странствий и посмертного возвращения в родные пенаты. Хочу заметить при этом, что детальный или даже краткий обзор того, что можно назвать этапами или стилевыми особенностями творчества Андрея Стэна, отнюдь не является целью моего рассказа. Причина этого проста: другие, не менее, а скорее даже и более подготовленные эксперты высказали уже свои суждения и вынесли оценки.

4

Хочу отметить и еще одно обстоятельство: вообще говоря, сюжеты, связанные с жизнью и странствиями художников, занимают меня еще со времен моей дипломной работы, написанной под руководством профессора Сойфера. В последний год моей учебы в институте Илья Ильич читал нам спецкурс о взаимовлияниях в истории европейской живописи нового времени. Более всего интересовал его вопрос о миграции художников и художественных стилей в эпоху англо-голландских войн за господство на море, и все сложилось так, что дипломная работа моя отталкивалась от истории основательно связанного с морем лейденского семейства ван де Вельде.

«Вам, Коля, за темой для дипломной работы далеко ходить не надо, – пошутил как-то Илья Ильич, – изучите для начала историю этого семейства, и вы лучше поймете, о чем, собственно, рассказывает картина в кабинете вашего деда».

Речь, разумеется, шла о пейзаже работы ван де Вельде Младшего. В свое время Илья Ильич был знаком с А. А. Стэном и не раз обращался к нему по вопросам, связанным с переводом на голландский и с голландского его переписки с зарубежными коллегами.

Надо ли говорить о том, что идея изучения истории семейства, давшего urbi et orbi нескольких замечательных художников, впечатлила меня…

5

Отец ван де Вельде Младшего, Виллем ван де Вельде, которого называют Старшим, родился в 1611 году в Лейдене, в семье фламандского шкипера. Он начал с изучения морского дела и рисования, позднее обучался живописи. В молодые годы Виллем Старший служил в голландском флоте, а впоследствии стал его официальным художником. От маринистов того времени, состоявших на службе у флота, требовались немалые познания в области судостроения и судовой оснастки, поскольку без подобного рода знаний картины не могли достаточно точно представлять происходившие на море события. Это было время войн между Голландией и Англией за господство на море, и зарисовки, да и полотна маринистов часто играли в ту пору роль фоторепортажей.

Женой двадцатилетнего Виллема стала Юдит ван Лиувен. Их первый ребенок, дочь Магдалена, родилась в 1632 году. Виллем Младший появился на свет в следующем году, а его брат Адриан – еще через три года.

С портрета Виллема Старшего в зрелые годы на нас смотрит человек с ясно определенными чертами лица голландского шкипера. На нем парик и одеяние голландского морского офицера с белым кружевным воротником. Судя по лишенному сомнений взгляду, этот человек ясно осознает свои возможности и обязанности и, пожалуй, может быть непреклонным в осуществлении своих намерений. Семейная жизнь Виллема и Юдит складывалась непросто: после двадцати лет брака у Виллема Старшего появились внебрачные дети – один ребенок от служанки, а другой от ее подруги.

В начале июня 1666 года, пятидесяти пяти лет от роду, Виллем Старший принял участие в знаменитом четырехдневном сражении голландской и английской флотилий. Бок о бок с ним работали и другие художники, среди них и Лудольф Бакхейзен, прославившийся умением изображать море при сильном ветре, и сын ван де Вельде, тридцатидвухлетний Виллем Младший, изучавший кораблестроение и искусство рисования у своего отца, а искусство живописца у Яна Порселлиса. Войны на море закончились победой англичан и подписанием мира, после чего англичане стали приглашать голландских мастеров, мореплавателей и ремесленников переезжать в Англию и работать на благо английского флота.

В том же году начался бракоразводный процесс, инициированный Юдит, женой Виллема Старшего. Причиной его стал роман Виллема Старшего с замужней женщиной. Процесс, однако, затягивался и постоянно заходил в тупик из-за дележа имущества. Вскоре, не дожидаясь окончания бракоразводного процесса, Виллем Старший принял приглашение Карла II на должность официального художника английского флота и переехал в Англию.

Когда в 1673 году Карл II запретил Виллему Старшему рисковать своей жизнью на море, в Англию переехал Виллем Младший. Он писал картины на основе рисунков старшего ван де Вельде, и казна платила ему сто фунтов стерлингов в год – немалые деньги в то время. Отец и сын жили в королевском особняке на правом берегу Темзы, в Гринвиче. В том же особняке располагалась их мастерская с огромными окнами, позволявшими наблюдать проходившие по реке парусники. В следующем, 1674 году Виллем Старший помирился с женой Юдит и забрал ее в Лондон вместе с двухлетним внуком Адрианом, унаследовавшим имя своего отца, младшего сына Виллема Старшего.

Позднее, с 1691 года, отец и сын де Вельде и их близкие жили поблизости от Вестминстерского аббатства. Работы Виллема Младшего хранятся в Лондонской национальной галерее и частных английских коллекциях, в амстердамском Рейксмузеуме, в Гааге, Берлине, Мюнхене, Вене и Париже. Три его картины находятся в Эрмитаже.

Младший сын Виллема Старшего, Адриан, рожденный в 1636 году, с юности увлекся искусством гравюры и шестнадцати лет от роду по настоянию отца переехал в Харлем, где продолжил художественное образование у Яна Вейнантса и Паулюса Поттера. Там же, в Харлеме, Адриан познакомился с Филипсом Вауэрманом, который научил его рисовать животных и людей.

Вскоре он начал изображать человеческие фигуры в пейзажных композициях современных художников. Его фигуры обыкновенно были подчинены главному настроению пейзажа, чего нельзя сказать о работах многих других художников того времени, писавших фигуры для пейзажистов.

Он любил изображать открытые пастбища и написал ряд отличных пейзажей, развив при этом свой неповторимый стиль. Он превосходно передавал тишину и спокойствие в природе; его картины полны света, даль чрезвычайно воздушна. Живопись его тонка и легка и словно проникнута меланхолически-созерцательным настроением, при этом пейзажи его отличаются своеобразным серебристым свечением. Пробовал он свои силы и в жанровых сценах с конькобежцами на замерзших реках, и в картинах на религиозные сюжеты. Последние представляются особенно интересными.

Темы моря и морских сражений не слишком интересовали его.

Жил он со своей женой Марией Аудекерк на Калверстаате. Несколько напоминая Виллема Младшего внешне, он был более грузным, с одутловатым лицом, с больным, по всей вероятности, сердцем и умер в возрасте тридцати пяти лет, незадолго до рождения сына, названного в память об отце Адрианом. Его погребение состоялось 21 января 1672 года на кладбище церкви Неуве-Керк в Амстердаме. Сохранилось около четырехсот картин художника. Его работы находятся в крупнейших европейских музеях, в том числе в коллекциях Эрмитажа и Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Через несколько лет после защиты диплома, уже побывав в Голландии и в Англии, я написал небольшую книгу «Братья ван де Вельде», основанную как на материалах, оказавшихся доступными в ходе подготовки дипломной работы, так и на других исследованиях, с которыми ознакомился за границей.