1

Возвращаясь, однако, к «Морскому пейзажу» кисти ван де Вельде Младшего, следует сказать, что полотно в старинной раме произвело на Дитера определенное впечатление: он несколько раз с уважением повторил имя художника. Говорил он и о своем намерении создать настоящий дом и настоящую семью; на эти мысли навели его визиты к нам на Петроградскую сторону и к Агате на Большую Конюшенную. Высказывание Дитера о «настоящей семье» благотворно подействовало на мать, и она не раз пускалась со мной в обсуждение возможной стоимости принадлежавшего Агате полотна.

Более того, в беседах со мной она готова была допустить, что когда-нибудь приобретет у Агаты полотно ван де Вельде, и я понял, что, окажись волею судеб «Морской пейзаж» в распоряжении матери, она без проволочек пожертвовала бы полотном, лишь бы избавиться от Норы или, говоря иначе, устроить ее жизнь. Правда, иногда мне думается, что я ошибаюсь и, окажись это полотно у нас в доме, мать вряд ли поспешила бы расстаться с ним.

Как бы то ни было, начиная с того момента, как Нора и Дитер подали заявление о регистрации брака, приезжая в Ленинград, Дитер останавливался у нас в доме, а позднее и просто жил у нас, благо габариты квартиры это позволяли, а все административные препоны он сумел урегулировать по своим каналам.

Его присутствие было не особенно заметным из-за его необычайной деликатности, но самым удивительным было то, что и Нора становилась менее заметной в то время, когда Дитер находился у нас в доме, она словно делалась если не прозрачной, то менее плотной и ощутимой. Во всяком случае, они никогда не жаловались на тесноту, а проблема их жизненного пространства если и существовала, должна была разрешиться сама собой, ибо сестра моя собиралась в конце концов уехать в Мюнхен вместе с Дитером. Вначале он приезжал почти каждую неделю, обычно на выходные. В один из вечеров они обязательно ужинали с родителями, в другие – либо ходили в театр, либо направлялись в «Асторию» по засыпанному сырым снегом городу, а иногда проводили время со знакомыми и друзьями Норы.

Со временем у всех, включая и мою мать, возникло превратившееся в уверенность впечатление, что Дитер – человек если уж и не нашего круга, то ему, этому кругу, никак не чуждый. В поведении же Норы того периода появилась не только горделивая манера, но и определенная смелость в сочетании с тягой к театральному поведению, что несколько раз проявилось неожиданным образом.

Так, однажды оказалась она вместе с Дитером в «Березке» – сети магазинов, продававших импортные товары и продукты питания за валюту и разнообразные ее заменители, выдававшиеся работавшим за границей советским гражданам. Дитер отошел к какому-то стенду, в то время как Нора, подошедшая с продуктами в ярких упаковках к кассе, открыла сумочку и достала оттуда пачку долларов.

Возникший как из-под земли сотрудник охраны или филер из конторы схватил Нору за зад и, когда она повернулась, спросил с усмешкой:

– Ну-ка расскажи, как ты эти доллары заработала? Передком, наверное?

В ответ Нора ударила его по лицу замороженной бараньей ногой в стокинетте, синтетическом чулке, филер отлетел в сторону, а Нора тоном возмущенной жены воскликнула:

– Дитер! Меня тут хотели ограбить и изнасиловать!

Мгновенно появившийся Дитер тут же объяснил директору и сотрудникам охраны магазина, кем он, собственно, является. Его визитная карточка произвела впечатление, Нора его невеста и расплачивалась принадлежащими ему деньгами. Никакой необходимости вызывать консула, милицию и составлять протокол нет, утверждал директор. Дитер между тем настоял на составлении протокола о происшествии, подписанного директором и двумя свидетелями. В протоколе поведение Норы было зафиксировано как самооборона.

К счастью, челюсть у филера осталась целой, никаких провокаций против Норы или Дитера не последовало, а решимость Норы уехать из родных краев укрепилась.

Почему я рассказываю об эпизодах физического насилия, связанных со мной и с Норой? Во-первых, потому, что они сыграли определенную роль в наших судьбах: я отправился в армию охранять заключенных, а Нора после истории в «Березке» окончательно решила уехать за границу. Во-вторых, совсем не случайным кажется мне именно то обстоятельство, что в обоих случаях речь шла не о каких-либо протестных диссидентских выступлениях, а, собственно говоря, о хамстве, и если персонаж вроде меня тогдашнего мог воспринимать физическое насилие как естественную и неискоренимую часть жизни, то Нора, в отличие от меня, хотя и отреагировала первоначально на посягательство филера совершенно жестким, физическим действием, позднее, придя в себя, поспешила принять решение, позволявшее надеяться на невозможность повторения чего-либо подобного в будущем.

Итак, я вел себя пассивно и плыл по течению, а Нора была готова к переменам.

В итоге вопрос подарка от нашей семьи был решен достаточно традиционно: Норе и Дитеру достались кое-какие сохранившиеся в семье драгоценности, что произвело весьма приятное впечатление на Дитера. От Андрея молодые получили одну из его работ – вид Университетской набережной со сходящимися рядами светлых домов в перспективе и несущейся на зрителя расширяющейся глади воды, так словно река изливалась из широкого, сужающегося к узкому горлу бокала, и оттого отражения домов на переднем плане были вихляющие и колеблющиеся, что создавало удивительное впечатление призрачного города.

Работа эта напомнила мне пейзажи ван Гойена с изображением воды, занимавшей примерно три четверти полотна. Позднее в одном из наших разговоров Андрей признался, что вода притягивает и манит его. «Наверное, это моя стихия», – сказал он.

2

Через год Нора вышла наконец замуж за Дитера и за несколько дней до бракосочетания познакомилась с приехавшими в Ленинград Оттмаром и Урсулой фон Ляйтнер. Они остановились в «Астории», так как не хотели тревожить ни родителей, ни Дитера с Норой, снимавших небольшую квартирку недалеко от нас и не позволявших нам скучать.

Родители Дитера оказались воспитанными и вполне интеллигентными людьми. Ничего другого, впрочем, никто и не ожидал. Они приехали в Питер не только на свадьбу сына, но и для того, чтобы поближе познакомиться с семьей невесты, городом, его музеями и его живописными окрестностями. И все эти планы им удалось осуществить.

Центральное же событие их поездки в Ленинград было отпраздновано в банкетном зале «Астории». И контр-адмирал, и мой отец прибыли на церемонию бракосочетания и банкет в парадном облачении, при кортиках. Присутствовал на банкете и кое-кто из представителей городских властей, вовлеченных в осуществление проекта, одним из участников которого был Дитер. Все прошло чрезвычайно достойно, но несколько официально.

«Треска во льду и советское шампанское», – так прокомментировал Андрей эти несколько часов скуки, которые ему и Агате пришлось выдержать наряду со всеми остальными. Не произвели на него впечатления ни старое серебро, ни сервировка стола, ни даже отражавшиеся в бесчисленных зеркалах блюда с заливной рыбой, тонко нарезанной семгой с дольками лимонов, вазы с икрой и множество бутылок «Советского шампанского», «Столичной» и грузинских вин «Мукузани» и «Хванчкара».

Спустя полгода подошло время отпуска Дитера, и Нора съездила вместе с ним в Мюнхен. По возвращении она сообщила родителям, что укрепилась в своем решении уехать в Германию после окончания служебной командировки мужа. Слушая ее впечатления о поездке, я заметил, что она следует определенной фразе из модного в ту пору романа Томаса Манна «Доктор Фаустус», где повествователь описывает Мюнхен следующими словами: «Красота города, его монументальная, вспоенная горными ручьями буколичность, теплая синева альпийского неба, конечно же, радовали глаз…»

Слово «модное» использовал я лишь для того, чтобы отметить, что знакомство Норы с этим романом было связано с культурными интересами того круга, к которому она принадлежала, с его искренней увлеченностью творениями «сумрачных германских гениев». Что, естественно, характеризует лишь узкую часть всего спектра культурных интересов и устремлений того времени. Для Андрея, например, ряд имен, таких, скажем, как Томас Манн и Герман Гессе, чтимых в кругу, к которому принадлежала Нора, просто не существовал. Что же касается, например, Достоевского, то его Андрей называл «романтиком с гнильцой» и последователем бульварно-патетической ветви французской литературы, возникшей из дурно понятого и непереваренного Виктора Гюго.

Прошло еще два года, и Дитер с Норой уехали из Ленинграда в Мюнхен. И по-моему, родители мои наконец-то почувствовали себя счастливыми и успокоились.

3

Поначалу, после приезда Норы в Мюнхен, молодая семья поселилась в принадлежавшей родителям Дитера квартире на Агнесштрассе в Швабинге. В квартире этой родители его жили в те времена, о которых было приятно вспоминать теперь, когда им принадлежал дом в Грюневальде, неподалеку от студии «Бавария-фильм». О том периоде напоминали несколько полотен, написанных в духе экспрессионизма, бывшего в ходу во времена их полубогемной молодости. Обрамленные полотна за стеклом висели в длинном коридоре с неяркими светильниками под потолком.

Жизнь в старой части города на левом берегу полноводного Изара, прогулки с Дитером по Леопольдштрассе, пикники в прилегающем к реке Английском парке – все нравилось Норе. Каждое лето они с Дитером уезжали на две недели в Грецию. Зимой Нора охотно выезжала с мужем в Шварцвальд.

После нескольких лет работы секретаршей-переводчицей в банке, куда вернулся Дитер, Нора начала работать в одной из организаций, занимающейся популяризацией наследия Кандинского и российско-баварскими культурными связями.

В первую же свою поездку в Мюнхен мои родители в сопровождении Норы и Дитера побывали в Мурнау и посетили дом, где жили Кандинский и его подруга Габриэла Мюнтер, и там, на фоне Альп и цветущих лугов, Нора не упустила возможности прочитать родителям лекцию о русско-баварских культурных связях, и, конечно, лекция эта моих родителей впечатлила. Не пропустили они и Висбаден, где Нора с воспринятой от Дитера методичностью водила их по местам, связанным с известными всем именами Тютчева и фон Явленского.

И если поначалу четкое намерение Норы уехать в Мюнхен казалось моей матери несколько преждевременным, то со временем взгляд ее на ситуацию изменился.

– Я понимаю Нору, – со вздохом сказала мать как-то раз, уже после возвращения из Мюнхена, глядя в простенок между двумя окнами, украшенный фотопортретом моей сестры работы все того же О. М. Раппапорта, – молодая женщина в поисках своего пути в жизни, отличного от казалось бы намеченной судьбой карьеры, и все из-за этого несчастного инцидента с подвесным мостиком… Она встречает интересного мужчину, готового увезти ее в иные края, что ж, отчего бы и нет… Верное решение вопроса, – слегка приподняв брови, закончила она.

Иными словами, поначалу мать была рада тому, что Норе удалось выйти замуж за Дитера, после того как обстоятельства, включая и упавшую замковую лестницу, доказали непригодность дочери для сцены. Теперь, рассуждая о новой жизни Норы, свидетелем которой ей довелось побывать, мать заключила, что лишь тот, кто способен рисковать, достоин лучшего по сравнению с предлагаемыми обстоятельствами, – тут она использовала знакомый еще с учебы термин.

Думаю, такой же линии рассуждений мать придерживалась бы, участвуй она в обсуждении какой-либо пьесы. Со временем, правда, в ее разговорах о Мюнхене появились и новые нотки, которым она до поры до времени не давала голоса.

– Там ведь красивая осень, – сказала она однажды, – настоящие «багрец и золото»… Как-то в первые дни после приезда гуляли мы с отцом по центру, недалеко от собора с двумя старинными башнями и этой огромной пивной «Хофбройхаус», где Гитлер провозгласил свою партию, и когда проходили мимо небольшого, не работавшего в тот день пустого, засыпанного палой листвой пивного сада, невольно залюбовались им – так хорошо и так просто это выглядело… Я улыбнулась и тут же краем глаза заметила, как, глядя на листья, улыбался человек, который шел нам навстречу. Но потом мы попали в одно место в старом монастыре, в горах, где тоже пили пиво, и официанты приносили всякие салаты и свиные рульки, если я не ошибаюсь… А когда за одним столом запели, я мигом вспомнила все эти фильмы о нацистах… – После паузы она продолжила: – Не знаю, Коля, Мюнхен – это, конечно, юг, но он какой-то тяжелый, очень материальный, и это хорошо видно на площадях, есть в этом городе ощущение какого-то пышного, декоративного счастья. И это так созвучно всей утяжеленной архитектуре. Странно, что Нору все это никак не смущает… Ей нравятся театральные залы, она повела нас в Старый Резиденц-театр… Золото и красные пятна бархата, резное дерево. Такое рококо… И зелень на лужайках… Сады, река… Совсем другое восприятие жизни, рококо по соседству с крестьянскими карнавалами, – и мать устремила в окно тот задумчиво-отрешенный взгляд, который я стал замечать у нее в последние годы.

4

Дитер оказался гостеприимным хозяином и общительным человеком. Впоследствии он часто и с удовольствием вспоминал то время, что провел в Москве и особенно в Питере, где благодаря Норе погрузился в жизнь иную и отличную от всего, с чем сталкивался прежде. Он вспоминал длинные прогулки по заснеженным улицам, глинтвейн у Лец-Орлецова, шумные компании, неожиданные повороты в отношениях, случающиеся обычно весною, когда на Неве начинался ледоход, – воспоминания об этом волновали его, и он с удовольствием встречал людей из этого питерского прошлого, да и сам время от времени наезжал в Питер с Норой. Приезжали они для того, чтобы повидаться с родителями, побывать на даче в Майори, поболтаться по улицам во время белых ночей. Чтобы избежать каких-либо ненужных инцидентов, гулять они обычно направлялись вместе со мной – на этом настаивала моя мать. «Да, Дитер понимает русский язык, – объяснила она однажды, – но он не понимает русских людей, которые и сами себя не понимают», – добавила она.

Да и откуда Дитеру было понимать людей Северо-Запада, края, столицей которого был в ту пору город, низведенный со статуса столицы империи или, как говорили в лагере, «опущенный». Его скорее волновал город-призрак, город-музей, весь этот каменный недостроенный «русский Амстердам», увиденный через мутное стекло времени с его все еще явственными и узнаваемыми по отдельным сохранившимся фрагментам чертами.

Все остальное он, безусловно, видел и замечал, но вовсе не это было для него главным и важным. Не, скажем, пролетарские окраины или Охта, где толпа, врываясь в магазин за портвейном, сгибала толстые чугунные трубы, служившие перилами. Его никак не волновал, да и не мог волновать город заводов и заборов, за которыми скрывались работяги, город моряков, рыбаков, откинувшихся, бродяг, пьяни и рвани, вкус армянского вина, плохого вермута в «фауст-патронах», «зеленых», «розовых» и «чайных» ликеров, корицы, яркий электрический свет, непременно желтый, отраженный в немытых зеркалах, мутные, непрозрачные бульоны, вкус панировочных сухарей и прогорклого масла, страшные холода и сырость, трамвайные линии, оканчивающиеся на плоских и оттого, казалось, беспредельных заснеженных пустырях, жизнь, проходящая в кубиках и параллелепипедах квартир, изредка глядящих на перерезающие город речки и каналы, жизнь в городе, где от морозов трескалась промерзшая крашеная штукатурка дворцовых фасадов и быстро чернел от сажи лежащий на мраморных плитах снег.

Впрочем, случались с ним и встречи, оставлявшие после себя неприятное послевкусие.

Помню его рассказ, как однажды, выйдя за пачкой болгарских сигарет, он стал невольным свидетелем и участником спора между финном, приехавшим в Питер на уикенд, и накрашенной рыжей девушкой, которая требовала, чтобы финн вернул ей рубиновый перстень.

Свет на улицах еще не зажигали, дело шло к вечеру, но было светло – похоже, случилось это нашим северным летом. Пара загораживала вход в магазин. В магазине было пусто и горел свет.

– Пэрстенек, пэрстень мой, пэрстень, – повторяла девушка, добавляя отчего-то южный украинский элемент в звучание слова. – Помогите, – попросила она Дитера и тот обратился к коренастому, светловолосому финну, спросив по-английски:

– Вы можете объяснить мне, что происходит?

На улице было пусто, кое-где в окнах уже горел свет.

Финн нетвердо стоял на ногах, но с готовностью поведал о том, что произошло:

– Я пригласил ее выпить в бар, а она обещала, что после этого отведет меня к себе домой. В баре она выпила три дорогих коктейля, а потом пришел инвалид, и она сказала мне, что ему тоже надо выпить, он выпил несколько рюмок водки, а потом она сказала, что для того, чтобы инвалид оставил их в покое, ему надо купить бутылку водки. Потом мы приехали к ней домой, но у нее в одной с нею комнате живет этот инвалид, он уже был там, ее больной брат, и это одна комната… Тогда я взял у нее перстень, потому что она не может отдать мне деньги за водку для инвалида и за коктейли, потому что денег у нее нет.

Между тем девушка продолжала мычать: «Перстенек, перстень мой, пэрстень…»

– Я понял, что ничего не могу для них сделать, и посоветовал им обратиться в милицию, – сказал Дитер.