ОТЕЦ, лежит в соседней комнате, болен, мы его не увидим
ИВАН, его сын
МИХАЙ, врач
ИЛОНКА, сводная сестра Ивана
ИЛЛЕШ, сосед Ивана
ИРМА, жена Иллеша
Кухня-гостиная деревенского дома. Справа входная дверь, на заднем плане диван, кухонный шкаф, печь и дверь в комнату, где лежит отец. На первом плане стол, два стула. На столе две стопки и перочинный ножик. Иван стоит у двери и что-то бурчит себе под нос. Достает бутылку палинки из-за дивана и подходит к столу. Перочинным ножиком вытаскивает из бутылки пробку, ножик кладет в карман. Михай заходит в комнату, у него в руке сумка, штаны мокрые. Ставит сумку на пол.
ИВАН. (Разливает палинку.) Угощайся, дорогой доктор!
МИХАЙ. А, так теперь я уже «дорогой доктор»?
ИВАН. И всегда был.
МИХАЙ. Всегда, значит, был?
ИВАН. Ага.
МИХАЙ. И вчера тоже?
ИВАН. И вчера.
МИХАЙ. Правда?
ИВАН. А как же! Пить-то будешь?
Михай берет стопку, пьют.
Пауза.
ИВАН. Как там старый хрен?
МИХАЙ. Что ты сказал?
ИВАН. Ну, ты ведь в соседней комнате отца осматривал? Так я тебя спросил, как он.
Пауза.
МИХАЙ. Штаны мне заблевал.
ИВАН. Точно, вижу. Хорошие штаны.
МИХАЙ. Дома постираем.
Пауза.
Иван подливает Михаю палинки.
ИВАН. Сколько еще?
МИХАЙ. Отцу твоему?
ИВАН. Да нет, я все за штанишки волнуюсь… Но расскажи пожалуй и про хрыча. Сколько он еще протянет?
МИХАЙ. Немного.
ИВАН. Это сколько?
МИХАЙ. Ну… сколько суждено.
ИВАН. Не увиливай.
МИХАЙ. Какой смысл в этих оценках?
ИВАН. И все-таки ответь, пожалуйста, на вопрос, а то как бы эта бутылка не разбилась случайно о твою голову.
МИХАЙ. (Вздыхает.) Месяца три.
ИВАН. Три?
МИХАЙ. Или четыре.
ИВАН. Четыре месяца?! А полтора года назад говорил два!
МИХАЙ. Сказал же, не хочу давать прогнозов.
ИВАН. Да уж, могу тебя понять. С такими дерьмовыми прогнозами надо метеорологом становиться, а не врачом.
МИХАЙ. Раньше у меня лучше получалось. Плохой из меня врач. (Выпивает палинку.) Я уже вообще не знаю, кто я на самом деле. Всегда думал, что быть хорошим врачом и хорошим человеком – одно и то же. Ан нет! Веришь, Иван?
ИВАН. Уж как скажешь. Я ни того, ни другого не пробовал.
МИХАЙ. Это место меняет людей. Драки, алкогольная кома, самоубийства. Вечно куда-то вызывают, всегда надо спешить… А не придешь к больному – так его родственнички сами приходят к тебе с ножами.
ИВАН. На то он и нож, чтобы им пользоваться.
МИХАЙ. Я ведь раньше спиртного и в рот не брал, а теперь каждый день пара стопок…
ИВАН. Или бутылок…
МИХАЙ. Эй, хватит из меня алкоголика делать!
ИВАН. Да что там из тебя делать! Сам уже все из себя сделал.
МИХАЙ. Устал я, Иван. Устал от этих дегенератов, от этой паршивой гнилой деревеньки…
ИВАН. Поселка.
МИХАЙ. Чего?
ИВАН. От этого паршивого гнилого поселка.
МИХАЙ. Точно.
Пауза.
ИВАН. Так, говоришь, он еще долго протянет?
МИХАЙ. Да, из него бы гвозди делать!
ИВАН. В жопу бы ему напихать этих гвоздей.
Раздраженно наливает.
Пауза.
МИХАЙ. Ты, Иван, тоже сильно изменился.
ИВАН. Я-то?
МИХАЙ. Ты, ты.
ИВАН. Ни хера не изменился.
МИХАЙ. Раньше ты не попросил бы меня убить твоего отца.
ИВАН. У тебя что кукушка съехала? Когда я о таком просил?!
МИХАЙ. Тебе еще повезло, что я человек благородный. А то бы всем вчера рассказал о твоей просьбе, ты заслужил.
ИВАН. Да не просил я такого!
МИХАЙ. Хватит уже прикидываться. Вчера сказал, чтобы я больше не приносил ему лекарств.
Пауза.
ИВАН. Так чего зря лекарства переводить… Сам же в последнем прогнозе предсказал, что ему осталось три месяца. Это не убийство.
МИХАЙ. Для врача – убийство.
ИВАН. Но ты-то ответил, что будешь продолжать его лечить.
МИХАЙ. Да. А сегодня все равно не принес ему лекарств.
Пауза.
ИВАН. (Молча смотрит на Михая, потом хлопает его по плечу.) Теперь видишь, какой ты отличный доктор? Дорогой ты мой докторуля!
МИХАЙ. (Стряхивает руку Ивана.) Но вчера-то не был таким прекрасным.
ИВАН. Был.
МИХАЙ. Да? А не ты вчера перед Яни Сасом, Миши Пушкашем, дебилом Фери Шантой, приходским священником и его любовницей проорал, что засунешь мне в глотку цепную пилу и заведешь ее моим языком?
ИВАН. Ну… Было дело… Но это я не всерьез.
МИХАЙ. То есть это не ты потом принес желтую цепную пилу и начал раскрывать мне рот, продолжая орать?
ИВАН. Вообще-то нет.
МИХАЙ. Ты еще имеешь наглость это отрицать?
ИВАН. Так ведь пила-то была не желтая, а красная. Это она от старости так потерлась.
МИХАЙ. От старости, значит…
ИВАН. Ага. Давно пользуюсь.
МИХАЙ. Да подавись ты своей пилой! Все, я пошел! (Собирается уйти.)
ИВАН. И палинки больше не хочешь?
Пауза.
Михай возвращается.
МИХАЙ. Ладно, еще чуть-чуть посижу.
Допивает стопку.
Пауза.
ИВАН. И коли уж мы затронули эту проблематику, расскажи все же, почему ты решил не приносить отцу лекарств?
Пауза.
Иван смотрит Михаю в глаза, тот отводит взгляд и вздыхает. Собирается что-то сказать, но в дверях появляется Иллеш. Он слегка сутулится и постоянно улыбается.
ИЛЛЕШ. Добрый день, друзья!
ИВАН. А, ну проходи, соседушка. Руку-то не отбил, пока стучал?
ИЛЛЕШ. (весело) Отличная сегодня погодка!
Иван продолжает смотреть на Михая.
Пауза.
ИЛЛЕШ. И ветерок такой приятный!
Иван принюхивается.
ИЛЛЕШ. На небе ни облачка!
ИВАН. (раздраженно) Что, правда ни облачка? А ты уверен? Проверь-ка еще раз, может, хоть пол-облачка-то на том конце поселка и завалялось?
ИЛЛЕШ. Понимаю твои намеки. Не волнуйся, я скоро уйду. Пришел вам кое-что рассказать. Доктор, вы же не спешите?
МИХАЙ. Вообще-то спешу. Меня ждет больной. Всего доброго, Иллеш. Пока, Иван.
ИЛЛЕШ. Что ж, как говаривала моя бабушка, когда шла в сортир на задний двор, «надо так надо».
Иван кивает Михаю, тот отворачивается, но никто этого не замечает. Михай выходит.
ИЛЛЕШ. Слушай, Иван, чем ты всегда так недоволен?
ИВАН. Я-то? Да что ты, разве ж я недоволен? Отец вот только валяется да отдает приказы, я к нему прикован, мне одиноко, у меня нет работы, денег, личной жизни. А так вообще настроение у меня супер! Прямо до потолка от радости прыгал как раз перед тем, как ты заглянул.
ИЛЛЕШ. Ты, сосед, не только в последние два года такой. Никогда не видел тебя в хорошем настроении. Хоть бы порадовался, что Илонка помогает со стариком.
ИВАН. Илонка здесь всего месяц. А перед этим сколько я его мыл, лечил, заливал в него компот твоей жены, укрывал, чтобы нигде не поддувало, прямо как укрыли бы центнеров десять свежевскопанной земли!
ИЛЛЕШ. Но теперь-то тебе попроще, разве не так?
Иван не отвечает и наливает еще палинки.
ИЛЛЕШ. А ведь красивая девушка эта Илонка… Не будь она твоей сводной сестрой, я бы сказал…
ИВАН. (Перебивает его.) А вот не надо ничего говорить!
ИЛЛЕШ. Почему это не надо?
ИВАН. Да боюсь, знаешь ли, что твоя голова будет травмирована при помощи этого стула. Есть такая опасность.
ИЛЛЕШ. Ты ведь даже не знаешь, что я хотел сказать.
ИВАН. А ты вообще сказал за свою жизнь что-нибудь путное?
Иллеш задумывается.
ИВАН. И не делаешь ничего, только ухмыляешься да болтаешь.
ИЛЛЕШ. Я-то?
ИВАН. Ты-ты. Лыбишься, рот до ушей.
ИЛЛЕШ. У меня-то?
ИВАН. А у кого же еще?
ИЛЛЕШ. (ухмыляясь) Не-е, ну это неправда.
ИВАН. Нет, значит?
ИЛЛЕШ. Нет.
ИВАН. А когда хоронили мою бедную маму, что ты сказал? А?
ИЛЛЕШ. «Царствие ей небесное!», а что еще я мог сказать?
ИВАН. А когда мы везли ее на кладбище, не ты ли размахивал руками как полоумный и орал: «Смотрите, гроб шевелится!»?
ИЛЛЕШ. Ну а если он шевелился?
ИВАН. Это повозка тряслась. У нее колесо сломалось.
ИЛЛЕШ. Так я же не знал, что он от этого шевелится…
ИВАН. Из-за тебя пришлось переставлять крышку гроба посреди улицы.
ИЛЛЕШ. Я ведь уже тысячу раз перед тобой извинялся…
ИВАН. И мою маму вывалил на дорогу пьяный гробовщик, который переставлял крышку.
Иллеш понуро опускает голову.
ИВАН. Ты что там, ржешь, что ли?
ИЛЛЕШ. Нет.
ИВАН. Забавно вышло, а?
ИЛЛЕШ. Уймись уже, Иван.
ИВАН. Это я-то уймись?
ИЛЛЕШ. Как говаривала моя бабушка, возвращаясь из сортира, «что было, то прошло».
ИВАН. Не понимаю, почему, мать твою за ногу, у тебя всегда такое хорошее настроение. Если бы ты хоть пил как человек… Но ты ведь единственный в поселке не пьешь.
Иван пьет.
Пауза.
ИЛЛЕШ. А когда Илонка придет?
ИВАН. Она еще на работе.
ИЛЛЕШ. Много работает…
ИВАН. У нее хоть работа есть. Чего тебе от нее надо?
ИЛЛЕШ. Я вам только новость хотел сообщить: телевидение приехало.
ИВАН. Какое еще телевидение?
ИЛЛЕШ. Из Венгрии.
ИВАН. С чего это они сюда притащились? Опять мне секейские рейтузы натягивать?
ИЛЛЕШ. Даже и не знаю, Иван, нужно ли тебе опять натягивать секейские рейтузы.
ИВАН. Надо Илонке отдать, чтобы зашила. Пусть ваше бройлерное телевидение ими подавится, пусть они застрянут в его цифровых кишках!
ИЛЛЕШ. Тебя хоть петь не заставили.
ИВАН. Зато рассказали на всякий случай, вдруг я не знаю, как у нас тут в Трансильвании красиво и как мы замечательно соблюдаем традиции.
ИЛЛЕШ. Так ведь мы и соблюдаем. Разве нет?
ИВАН. Конечно, соблюдаем. Я вот каждое утро, как проснусь, сразу пособлюдаю немножечко традиций, потом салютую старику и снова бегу соблюдать, пока Илонка не придет домой. А тут и доктор зайдет, я ему тоже наливаю стопочку-другую-десяток традиций. Так что он у нас тоже хорошо их соблюдает, прямо как следует за воротник закладывает.
ИЛЛЕШ. Ну вот, опять сплошное недовольство!
ИВАН. Да все наши традиции – это напиться в говно, подраться и пойти в лес воровать древесину. Вот наши поганые традиции.
ИЛЛЕШ. Поэтому телевидение и приезжает.
ИВАН. Из-за краж?
ИЛЛЕШ. Нет. Мы ведь в лесу не только воруем. Некоторые там еще и вешаются.
ИВАН. А, ну со мной такого пока не случалось. Я только за древесиной ходил.
ИЛЛЕШ. Говорят, у нас в селе высокий уровень самоубийств. И телевидение интересуется, почему так происходит.
ИВАН. Ну, этот уровень пока что не отвечает потребностям нашего дома. (Смотрит в сторону комнаты отца.)
ИЛЛЕШ. А когда ты в последний раз был на похоронах, где человек умер естественной смертью? Например, от того, что его топором зарубили?
Пауза.
Иван задумывается.
ИЛЛЕШ. Твоя бедная матушка, царствие ей небесное, повесилась. И сколько еще людей с нашей улицы… Муж Илонки повесился, а ему и пятидесяти не было.
ИВАН. Это не считается, он в городе повесился.
ИЛЛЕШ. Но приехал-то он отсюда. Перенес свою болезнь в спальные районы.
Входит Илонка. Это красивая девушка, одетая нарядно, но в стиле восьмидесятых.
ИЛОНКА. Привет, Иван! (Дарит Иллешу очаровательную улыбку.) Добрый день, дядя Иллеш.
ИВАН. Что так рано сегодня?
ИЛОНКА. Нас отпустили из-за забастовки. (Показывает на сумку в углу.) А это не доктор забыл?
ИВАН. Да он бы и яйца свои где-нибудь забыл, если бы мог их отвинтить. Пойду догоню его.
ИЛЛЕШ. И я, пожалуй, пойду. Всего доброго, Илонка!
Илонка машет ему рукой, Иван берет сумку и выходит вместе с Иллешем. Илонка садится на диван, вздыхает. Потом достает из сумки мужской свитер и рассматривает его. Стучат, входит Ирма с пакетом, в котором банка компота.
ИРМА. (сухо) Здравствуй, Илонка. Хорошая сегодня погода.
ИЛОНКА. А тут же ваш благоверный только что лыбился! Не встретились с ним по пути?
ИРМА. Я зашла через сад. (Поднимает пакет.) Принесла старику компот. Иван дома?
ИЛОНКА. Можете мне отдать.
ИРМА. Да я бы отдала, не будь ты такой растяпой. Две руки, и обе левые! Сразу разобьешь. Так где Иван? В комнате?
ИЛОНКА. Не такая уж я растяпа, как вы говорите. Особенно если учесть, что я вообще не растяпа.
ИРМА. Не растяпа? То-то в прошлый раз мой компот разбила.
ИЛОНКА. Я споткнулась.
ИРМА. Вот, значит, у тебя и ноги тоже обе левые, не только руки!
ИЛОНКА. Да что вы ко мне прицепились?
ИРМА. Вовсе и не прицепилась.
ИЛОНКА. Такого даже не бывает, чтобы две ноги были левые. Только руки бывают.
ИРМА. Тут ты права.
ИЛОНКА. У меня ноги очень красивые. Показать?
ИРМА. Буду я еще смотреть на твои расфуфыренные левые ноги!
ИЛОНКА. Тогда оставьте компот на столе. Ивана нет.
Ирма подходит к столу, но продолжает держать компот в руках.
Пауза.
ИРМА. (спиной к Илонке) Ему мал будет.
ИЛОНКА. А?
ИРМА. Этот свитер – ты же его Ивану на день рождения купила? Так он ему будет мал.
ИЛОНКА. Что, правда?
ИРМА. (Поворачивается.) Еще бы. Рукава короткие. (Илонка поднимает рукав свитера.) Да и сам свитер тоже. Иван красивый высокий мужчина. Красивый. И высокий.
Илонка встает с дивана, подносит свитер к столбу и мелком отмечает длину.
ИРМА. В таких случаях нужно заранее подумать о размере. Нельзя бездумно хватать все, что понравится.
ИЛОНКА. А, ну вы-то ведь эксперт по таким случаям, правда? Вспомню ваш совет, когда придете сюда с мужем, который ниже вас на целую голову.
ИРМА. Попридержи язык! Болтовня вредна для зубов. Того и гляди кто-нибудь выбьет.
Илонка прислушивается. Кладет свитер обратно в сумку.
ИЛОНКА. Зовет, кажется. Пойду, посмотрю, что с ним. Спасибо за компот. (Уходит в комнату.)
Ирма еще некоторое время стоит в раздумьях, потом ставит компот на стол и идет к выходу. Возвращается к столу и кладет компот обратно в пакет. Выходит, в дверях встречается с входящим Михаем.
МИХАЙ. Извините, Ирма, я только…
Ирма кивает и выходит. Михай ищет свою сумку, замечает на столе палинку. Подходит, оглядывается, наливает и быстро выпивает. Из комнаты выходит Илонка.
ИЛОНКА. Здравствуйте, дорогой доктор!
Михай быстро заглядывает под стол, как будто ищет там сумку.
МИХАЙ. (Выпрямляется.) Илонка! Ты уже дома!
ИЛОНКА. (Улыбается.) Меня пораньше отпустили. Выпьете палинки?
МИХАЙ. Нет, я почти не пью. Ты мою сумку не видела?
ИЛОНКА. Видела. У Ивана в руках. Пока он ее в печку не бросил.
МИХАЙ. Что сделал?!
ИЛОНКА. Да шучу я! (Садится на диван.) Он как раз за вами побежал.
МИХАЙ. (Успокаивается.) А, ну тогда придется его подождать.
ИЛОНКА. Похоже на то. Садитесь сюда, на диван. (Михай садится к столу.)
ИЛОНКА. Или к столу. Точно не выпьете глоточек?
МИХАЙ. Не хочется. Мне вообще уже ничего не хочется.
ИЛОНКА. Что, совсем ничего? (Проводит руками по телу, Михай не замечает.)
МИХАЙ. Совсем ничего.
Михай наливает стопку палинки.
ИЛОНКА. Вы ведь молодой и сильный мужчина. Не позволяйте профессии отбивать у вас охоту к жизни.
МИХАЙ. Не так уж я и молод, да и не профессия отбивает у меня охоту к жизни, а реальность.
ИЛОНКА. Реальность нужно принимать такой, какая она есть. Вы, доктор, как во сне живете.
МИХАЙ. Я-то? Да уж, видно, и в эту поганую деревню я во сне приехал.
ИЛОНКА. В поселок.
МИХАЙ. Вот-вот, похоже, я приехал в этот поганый шахтерский поселок во сне… Точно во сне. Несчастный наивный лунатик. Мне бы и не просыпаться… Но жить как во сне помогает только палинка.
ИЛОНКА. А мне казалось, она скорее помогает жить в жопу пьяным.
МИХАЙ. Ой, вот только ты тоже не начинай!
ИЛОНКА. Ничего я не начинаю, господин доктор, просто стараюсь вернуть вам присутствие духа.
МИХАЙ. Спасибо, Илонка, что стараешься вернуть мне присутствие духа. Это лучше, чем пытаться запихнуть мне в глотку цепную пилу.
ИЛОНКА. Видите, доктор, стоит только захотеть, и сразу станет веселее.
МИХАЙ. Если бы все было так просто.
ИЛОНКА. А все так и есть. Вместо того чтобы постоянно хандрить, лучше действуйте. Меняйте то, что не нравится, и оставляйте то, что нравится. (Снова проводит руками по телу и садится за стол.)
МИХАЙ. Мою жизнь уже не изменить. Она кончена с тех пор, как я сюда переехал. Женился, родился первый ребенок… То есть наоборот. Потом второй. Третий. И когда я понял, что мне здесь не место, было уже поздно.
ИЛОНКА. Как же не место, господин доктор! Вы такой же, как все здесь. Только красивее.
МИХАЙ. В том-то и беда, что я такой же, как все здесь. А здесь все дегенераты. А с тех пор как шахту закрыли, еще больше отупели. Безработица – лучшая среда для развития идиотизма. (Пьет палинку.) И хотя это место изменило меня под себя, мне так и не удалось приспособиться. Я здесь уже десять лет, но все еще приезжий.
ИЛОНКА. По-моему, вы запросто могли бы приспособиться, если бы захотели. Вон как вы хорошо вписались в мужской церковный хор.
МИХАЙ. Конечно, вписался, у меня ведь тоже голоса нет.
ИЛОНКА. И все-таки вас повысили до хормейстера, разве не так?
МИХАЙ. Повысили. Но только потому, что я один могу отличить 42-й псалом от «Вот моя деревня, вот мой дом родной».
ИЛОНКА. Не стоит смотреть на всех свысока.
МИХАЙ. А я разве смотрю на всех свысока?
ИЛОНКА. Только пока они живы. Когда они уже повесились, вы, конечно, смотрите на них снизу вверх.
Михай задумывается.
Пауза.
МИХАЙ. Я тут с Ирмой столкнулся в дверях. Опять компот принесла?
ИЛОНКА. Принесла. Правда, не знаю, куда поставила. Она у нас просто рекордсмен по компоту. В неделю раза два-три приносит.
МИХАЙ. Ну и хорошо. Пока ты не приехала домой, она иногда вместе с Иваном ухаживала за стариком. Теперь, когда ты ее сменила, помогает чем может.
ИЛОНКА. Это не помощь.
МИХАЙ. Почему?
ИЛОНКА. Изголодавшаяся Красная армия и то не выпьет столько компота, сколько сюда таскает тетя Ирма. А пьет его только старик: Иван не любит сладости, а я слежу за фигурой.
МИХАЙ. Оно и видно, что следишь.
ИЛОНКА. Что, правда?
МИХАЙ. Правда.
ИЛОНКА. (Наклоняется ближе.) А как вы считаете, я симпатичная?
МИХАЙ. Мне кажется, «роскошная» будет гораздо точнее.
Илонка встает, опирается локтями на стол, повернувшись спиной к двери. Заходит Иван с сумкой врача, смотрит на нее сзади.
ИЛОНКА. Выразитесь еще как-нибудь точно.
ИВАН. А мы тут как раз с твоей тупой сумкой прогуливались.
Илонка выпрямляется, Михай вскакивает со стула.
ИВАН. Ей все очень понравилась, но она говорит, что лучше бы погуляла со своим хренодоктором. (Протягивает сумку Михаю.)
МИХАЙ. Спасибо. Ну, я пошел.
ИВАН. Ну, ты иди, да.
МИХАЙ. Ну, Бог в помощь.
Михай выходит, Иван садится к столу и наливает палинки.
ИЛОНКА. (Опирается о стол локтями так же, как около Михая.) Устал, Иван?
Пауза.
Иван смотрит на ее грудь, потом с грустью на стакан. Илонка гладит его по лицу.
ИЛОНКА. Спину помассировать?
Пауза.
Илонка заходит за спину Ивана, руками измеряет расстояние от шеи до талии, потом идет к столбу, чтобы сравнить мерку с меловой отметкой.
ИЛОНКА. Твою мать! И правда мал.
ИВАН. Что ты говоришь?
ИЛОНКА. Так, задумалась. (Снова подходит к Ивану, массирует ему спину.)
ИВАН. И правильно, Илонка, это полезно – иногда задуматься о том, чего ты на самом деле хочешь.
ИЛОНКА. На что ты намекаешь?
Пауза.
ИВАН. Ни на что. Разве только что с некоторыми людьми ты чересчур любезна.
ИЛОНКА. Я-то?
ИВАН. Ты.
ИЛОНКА. Не твое дело. Захочется мне быть с кем-то чересчур любезной, так буду, а не захочется – так плевать я на них хотела.
ИВАН. Дело-то, конечно, твое, но что-то ты только с доктором все время любезничаешь.
ИЛОНКА. Все время, говоришь?
ИВАН. Поносному голубю не так часто хочется посрать, как тебе поворковать с доктором.
Илонка прекращает массировать ему спину.
Пауза.
ИЛОНКА. У доктора вообще-то семья есть.
ИВАН. Вот и я к этому веду. Только еще не довел. Намеков не хватило.
ИЛОНКА. Отлично, тогда на этом и остановимся.
ИВАН. Остановимся, если ты скажешь, чего хочешь.
Пауза.
ИЛОНКА. Тебе правда интересно, чего я хочу?
ИВАН. Правда.
ИЛОНКА. Ладно, Иван, расскажу, раз тебе так интересно. (Делает глубокий вдох.) Я отказалась от съемной квартиры и уехала из города ради отца, так? Ведь он нас воспитал, и я обязана о нем позаботиться, хотя подмывать старого хрена то еще удовольствие. И вот я притащилась в эту тюрьму, где даже мужчин нет, только двуногие канистры со спиртом. Ты пройди по главной улице в любой день и посчитай, сколько увидишь трезвых мужчин. Спорим, что все от десяти до семидесяти будут в жопу пьяными? Вот в какое место я приехала. И что получила взамен? Все только жалуются и огрызаются, да еще вы тут с доктором напиваетесь до одурения. Вы только о себе и думаете. Вы как улей, который забросили в болото, и он там тонет.
Пауза.
ИЛОНКА. А сегодня в полдень я выдернула седой волосок. Ну или часов в 11. Знаешь, что это значит?
ИВАН. Часы, что ли…
ИЛОНКА. (Перебивает.) Нет, Иван, это значит, что и ко мне прикоснулась рука времени. И это прикосновение холодное как лед, мать его.
Пауза.
ИЛОНКА. Не хочу так жить. И здесь жить не хочу.
ИВАН. Так чего же ты хочешь?
ИЛОНКА. Хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел. По-настоящему. Как женщину. Пока я не состарюсь и не помру в этой тюрьме.
Иван встает из-за стола и кладет руку Илонке на плечо.
ИВАН. Я тебя вижу, Илонка. По-настоящему.
ИЛОНКА. Ничего ты не видишь. Ты мой брат.
ИВАН. Да, и тут старый пень сумел насолить.
ИЛОНКА. Вечно ты его обвиняешь. А чем он хуже тебя?
ИВАН. Я не хочу быть твоим сводным братом. Хочу быть тем, кто видит женщину, которую ты хочешь, чтобы видел тот, кто не видит того, что мог бы видеть, если бы… (крепко обнимает Илонку)… если бы ты дала ему понять, что хочешь, чтобы он увидел.
ИЛОНКА. (Высвобождается из его объятий.) Ты пьян.
ИВАН. Нет! Думаешь, я не знаю, каково это, когда тебя никто не любит?
Заходит Иллеш – с улыбкой.
ИЛЛЕШ. Добрый день, соседушки!
ИВАН. Слушай, иди-ка ты заведи свою дерьмовую машину и засунь выхлопную трубу в свой дерьмовый рот.
ИЛЛЕШ. Иду-иду, я просто вам кое-что принес.
ИВАН. (Бросается к нему, хватает за воротник и прижимает к стене.) Ты что, не слышал, что я сказал? Засунь это кое-что в свою улыбчивую задницу.
Иллеш достает конверт и, улыбаясь, подносит к своему и Иванову лицу.
ИВАН. Это еще что такое?
ИЛЛЕШ. Я шел в магазин и встретился с почтальоном, а он как раз шел сюда с этим письмом. Так что я сказал, что занесу его вам, раз уж мне по пути.
Иван отпускает Иллеша и вырывает у него из рук конверт.
ИВАН. По пути, говоришь?
ИЛЛЕШ. Да, сосед, от этого многое в жизни зависит. Как говаривал мой дедушка, «я бы и зашел в церковь, но что поделаешь, если от дома до кабака ни одной не попалось».
ИВАН. Да, семейка у тебя была – обхохочешься. (Пытается прочитать имя отправителя.) Дэ-рэ… Др. Александер, адвокатская контора… это еще кто? (Продолжает рассматривать конверт.)
ИЛЛЕШ. Ну, откроешь или так в сервант поставишь?
Иван бросает конверт на землю и угрожающе наступает на Иллеша.
ИВАН. Хочешь, чтобы твои почки с пола шпателем отковыривали? И вообще, какого черта ты везде лезешь? (Хватает Иллеша за воротник.)
ИЛОНКА. Иван!
ИЛЛЕШ. (улыбаясь) Да разве же я лезу? Я просто подумал…
ИВАН. А вот нечего думать. Ты вообще как сыр в масле катаешься! (Отпускает его.) Пока мы на работе себе руки в наждачку стирали, ты веселился со своими дойными коровками и фруктами. Тебя-то вообще не волновало, что с нами будет, когда закроют шахту. У тебя ведь все есть, никаких проблем! Вот ты и ухмыляешься всегда над чужой бедой. Тебе и думать ни о чем не надо. Только в какой банк положить деньги за коровье дерьмо и хватит ли на всех ваших запасов компота.
ИЛЛЕШ. Ты уж меня прости, но у нас нет компота.
ИВАН. Что значит нет компота? А что за пойло нам Ирма постоянно таскает?
ИЛЛЕШ. Нет, ты пойми меня правильно. Я не говорю, что у нас его никогда не было. Потому что он был. Но закончился. И с тех пор Ирма покупает его в городе и переливает в свои банки, как будто сама приготовила.
ИВАН. Как так? Зачем?
Пауза.
ИЛЛЕШ. Мне кажется, ты знаешь, зачем.
Иван удивленно на него смотрит и поворачивается к Илонке. Иллеш идет к двери.
ИЛЛЕШ. (Возвращается от двери.) А телевидение у вас уже было?
ИВАН. (Не глядя на него.) Не было здесь никакого телевидения. Да и тебя бы лучше здесь не было.
ИЛЛЕШ. И не будет. Прости меня, Иван. Вы все меня простите. (Уходит.)
Иван и Илонка молча смотрят друг на друга.
ИЛОНКА. Похоже, старик там стонет, пойду проверю, на месте ли подушка… И может ли он нормально дышать.
ИВАН. Ладно, и я пойду проверю, на месте ли мой шланг… и могу ли я нормально мочиться.
Илонка выходит из комнаты, Иван провожает ее взглядом, идет к выходу, но встречается с входящим Михаем.
ИВАН. (ворчливо) Давно не виделись, доктор ты мой.
МИХАЙ. Слушай, Иван, я тут подумал…
ИВАН. Что, и ты тоже? Да что с вами такое сегодня?
МИХАЙ. Мне нужно с тобой поговорить.
ИВАН. Подожди минутку, сейчас вернусь. Садись пока, налей себе… Ничего не наливай, просто посиди. (Идет к выходу.) Задумались они все!
Поспешно выходит.
Михай замечает на полу конверт, поднимает, читает надпись и кладет в карман. Подходит к столу, берет стопку, налитую Иваном.
МИХАЙ. Я не наливал. (Пьет.)
Стучат. Заходит Ирма с компотом в пакете.
ИРМА. Здравствуйте, господин доктор. Я вроде бы видела, что Иван вернулся, не подскажете, где он?
МИХАЙ. Сейчас придет.
ИРМА. Тогда я подожду.
Пауза.
ИРМА. Как старик?
МИХАЙ. Я бы так о нем не беспокоился, Ирма.
ИРМА. Да я о нем особо и не беспокоюсь, больше об Иване, сколько он еще продержится.
МИХАЙ. Другие тоже живут с больными людьми. Вам ли не знать…
ИРМА. Тут дело не в болезни.
МИХАЙ. А в чем же?
ИРМА. В человеке. Со здоровьем всякое бывает, важен человек. Какой он.
МИХАЙ. (задумчиво) Да уж, у старика и до болезни был непростой характер.
ИРМА. Непростой характер? Это еще мягко сказано, если учесть, что он себя вел как последний кусок дерьма.
МИХАЙ. Не преувеличивайте, Ирма.
ИРМА. А я и не преувеличиваю, господин доктор. Этот мир сильно ошибся, когда решил взрастить в себе такого человека, как он.
МИХАЙ. Мир создавал людей и похуже.
ИРМА. Да?
МИХАЙ. Да.
ИРМА. И они тоже загоняли людей в шахтах, как скот?
МИХАЙ. Вполне возможно.
ИРМА. И тоже довели своих жен до смерти?
МИХАЙ. Ирма, ну откуда нам знать, что доводит людей до смерти?
Пауза.
ИРМА. По-моему, это самый страшный грех – медленно довести кого-то до смерти. Если бы муж медленно доводил меня до смерти, я бы этого не пережила.
МИХАЙ. Уверен, что это не только он. Мать Ивана была слишком чувствительной женщиной. Сколько она плакала, когда отравили ее кошку!
ИРМА. Из-за дохлых кошек люди обычно не вешаются, вам не кажется?
МИХАЙ. Я и не говорил, что она сделала это из-за кошки. Только что она плакала. И что повесилась не из-за старика.
ИРМА. А что это вы его так защищаете?
МИХАЙ. Вовсе не защищаю. Но мне кажется, просто так без причины назвать кого-то куском дерьма – это уж слишком.
ИРМА. Вовсе не просто так, он постоянно делал какие-нибудь гадости.
МИХАЙ. Какие, к примеру?
ИРМА. К примеру, вас, господин доктор, он всегда угощал разбавленной палинкой, потому что считал, что вы слишком много пьете. А ведь вы бесплатно лечили его подагру.
МИХАЙ. Разбавленной?!
ИРМА. Иван рассказал.
МИХАЙ. Вот дерьма кусок!
ИРМА. Видите? (задумчиво) А Иван все равно его когда-то любил.
МИХАЙ. Да, я помню. Прямо обожал.
Пауза.
ИРМА. Потому что раньше у него были мечты. Он верил старику, думал, что благодаря шахте они разбогатеют. Всегда верил. Работал день и ночь, хотел здесь построить купальню. Чтобы приезжали туристы, чтобы у всех была работа. А теперь у него ничего нет. Зря проработал эти двадцать лет.
МИХАЙ. (задумчиво) Да, с тех пор как закрыли шахту, ему кажется, что старик украл его мечты. Во всем его обвиняет.
Пауза.
ИРМА. Вот если бы кто-нибудь смог вернуть ему эти мечты…
МИХАЙ. В смысле?
ИРМА. Если бы нашлась такая женщина, с деньгами… И они вместе могли бы построить все, что тогда не сбылось… Как вы думаете, в Иване проснулась бы надежда? И он захотел бы жениться на этой женщине?
Пауза.
МИХАЙ. Ну, пока у этой женщины есть муж, мне сказать нечего.
Открывается дверь в комнату, выглядывает Илонка.
ИЛОНКА. Доктор, как хорошо, что вы здесь! Скорее!
Михай спешит в комнату.
ИРМА. Нечего сказать, значит…
Заходит Иван.
ИВАН. Привет, Ирма!
ИРМА. Иван!
Ирма с улыбкой отдает ему пакет, он заглядывает в него.
ИВАН. О, компот! Спасибо большое!
Ставит пакет на стол, оглядывается, берет стакан, осматривает, потом берет бутылку с палинкой, заглядывает в нее, смотрит на свет, заглядывает под стол.
ИРМА. Что ты делаешь?
ИВАН. Доктора ищу, только что был тут.
ИРМА. Он зашел к твоему отцу, тот плохо себя чувствует.
ИВАН. Ну, слава Богу! (Снова осматривается.) Ты тут конверта не видела?
ИРМА. Не видела.
Иван садится за стол, наливает себе палинки, предлагает Ирме присоединиться.
Пауза.
ИРМА. Сегодня уже не так холодно.
ИВАН. Ага.
Пауза.
ИРМА. Наверное, теперь только теплее будет.
ИВАН. Наверное.
Пауза.
ИРМА. Иван, ты не в настроении?
Иван устало поднимает глаза.
ИРМА. Дурацкий вопрос, да?
Иван кивает.
Пауза.
ИРМА. Можно тебя спросить?
ИВАН. Спрашивай, конечно, Ирма. А то ты все молчишь…
ИРМА. (Собирается с духом.) Иван, а почему ты не женился?
ИВАН. Я-то?
ИРМА. Ты.
ИВАН. Так ведь я был женат. На своих заоблачных планах, на работе… Вот с чем я был связан узами брака. Дерьмовый был брак. Безответная любовь. (Допивает палинку.) Но тебе этого не понять.
ИРМА. Да, так, как тебе, – не понять. Но я спросила, почему ты не женился на женщине?
ИВАН. На женщине… Так ведь, если собрался охотиться на лань, одного ружья недостаточно. Нужна еще и лань.
Пауза.
ИРМА. А по-моему, ты уже нашел лань.
ИВАН. Куда там! А если бы нашел, она ко мне и приблизиться не осмелилась бы. Лани не такие глупые, какими кажутся со стороны.
ИРМА. (Садится поближе.) Почему не осмелилась бы?
ИВАН. Сама знаешь почему. Такой уж я человек.
ИРМА. Какой?
ИВАН. Какой? Такой. Как эта наша шахта: вход взорвали, а внутри ничего не осталось, только темнота. Великое ничто. Если кто и заглянет, сразу испугается этой пустоты.
Пауза.
ИРМА. А я думаю, тот, кто на это способен, обязательно заметит, что там не так пусто, как ты говоришь: в глубине, в расщелинах, спрятанных от чужих глаз, растут сталактиты, цветы шахт. (Садится еще ближе.) И если кто-то соберет эти цветы и вынесет на поверхность, они засверкают.
Пауза.
ИВАН. Да, это ты, Ирма, зашибись, красиво сказала… Хоть я и не понимаю, что ты, собственно, хотела сказать.
ИРМА. Что не все потеряно.
ИВАН. Ну, как скажешь.
ИРМА. Ты только подожди, и увидишь.
ИВАН. Да я задолбался уже ждать.
ИРМА. Ну а чего же ты тогда хочешь?
Пауза.
ИВАН. Продать дом, переехать в город, работу найти. Жить. Не через три-четыре месяца, не через год. Сейчас. Но нет, я должен сидеть тут со старым хреном! Я бы на его месте уже сто раз повесился! Эгоист паршивый, чтоб у него башка треснула.
ИРМА. Ну что ты опять раскипятился?
ИВАН. Чтоб у него помои из глаз полезли!
ИРМА. Хватит тебе, Иван.
ИВАН. Чтоб короед под Рождество прогрыз ему кишки!
ИРМА. Перестань.
ИВАН. Да чтоб он обосрался…
ИРМА. Иван, я же сказала, прекрати!
ИВАН. Ну дай хоть это закончу.
ИРМА. Ладно, только последнее.
ИВАН. Да чтоб он жесткими капустными кочерыжками обосрался в собственный рот!
Пауза.
ИРМА. Ну что, легче стало?
ИВАН. Немножко.
Пауза.
Иван наливает палинки.
ИВАН. Вот я скотина.
ИРМА. Нет, ты ослеплен злостью, но я-то вижу, что ты вовсе не скотина.
ИВАН. Разве нормальный человек пожелает кому-то смерти?
ИРМА. Ну, тогда и я тоже скотина.
ИВАН. С чего бы это? Ты помогаешь о нем заботиться.
ИРМА. Речь не о нем. Я тоже страдаю, тоже связана обязательствами, как и ты. Тоже мучаюсь от бесцельности и отсутствия любви. Я хотела бы встретить человека, который может не только слоняться по улицам, но и действовать. И я знаю, что ты, Иван, на это способен. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.
ИВАН. Понимаю.
ИРМА. Правда?
ИВАН. Ирма, ну я же не вчера родился. И даже не на прошлой неделе.
ИРМА. И что ты скажешь?
Пауза.
Иван допивает палинку.
ИВАН. А вот что я тебе скажу, Ирма, не приноси ты нам больше свой поганый компот.
ИРМА. Что? (Встает со стула.) Я…
ИВАН. Ненавижу компот. И в отца его пихаю, потому что он тоже ненавидит. (Тоже встает.) Может быть, ты этого не знала, но тебе в этом доме никто не рад. А особенно я. Понимаешь?
Пауза.
ИРМА. Какой ты жестокий. (Сдерживает слезы.) Но я знаю… ты жесток ради меня. Ты уважаешь мой брак. Потому что ты хороший человек. Как бы ты это ни скрывал. Ты не хочешь, чтобы я страдала. Но поверь мне, я не буду страдать.
Подходит к Ивану и обнимает его, но он ее отталкивает.
ИВАН. Иди-ка ты домой к Иллешу, и начните уже обсуждать действительно важные вопросы: как лучше обрезать плодовые деревья – наискось налево или накрест направо! А меня оставьте в покое.
Ирма хочет что-то сказать.
ИВАН. Ты что, не слышала, что я сказал? Проваливай и больше сюда не возвращайся!
Из комнаты выходит Михай. Ирма закрывает лицо руками и убегает.
Пауза.
МИХАЙ. Снова поддержал приятную беседу?
Иван садится к столу, ставит на него локти, прячет лицо в ладони.
Пауза.
МИХАЙ. Что случилось? Мне нужно об этом знать?
ИВАН. Ни о чем тебе не нужно знать.
МИХАЙ. Я дал твоему отцу успокоительное.
Пауза.
ИВАН. (Приходя в себя.) Что ты ему дал?
МИХАЙ. Да не волнуйся, ему это не поможет. Просто поспит.
ИВАН. Я не волнуюсь. Он заснул?
МИХАЙ. Еще нет.
ИВАН. Ну, иди тогда спой ему колыбельную. Нам тут с палинкой есть что обсудить.
Наливает палинки.
МИХАЙ. Мне тоже нужно с тобой поговорить. Только Илонку подожду.
ИВАН. (Поднимает глаза.) Зачем тебе Илонка?
МИХАЙ. (Достает из кармана конверт и кладет на стол.) Знаешь, что это?
ИВАН. (Узнав конверт.) Я бы знал, если бы ты его не стащил, говняный ты ворюга.
МИХАЙ. Почему сразу говняный ворюга?
ИВАН. Не сразу. Только после того, как ты украл мой конверт.
МИХАЙ. Я его не крал. Вот он, перед тобой. И адресован, между прочим, не тебе, а твоему отцу.
ИВАН. Может, и отцу, но ты-то все равно его спер, вор говняный.
МИХАЙ. Я же сказал, прекрати меня так называть! Если уж тут кто-то и вор говняный, так это ты.
ИВАН. (Встает со стула.) Я?
МИХАЙ. Ты.
ИВАН. А ну-ка повтори.
МИХАЙ. Ты.
ИВАН. Нет, то, что ты до этого сказал… Хочу услышать, как меня в собственном доме называют говняным вором!
МИХАЙ. Это не твой дом. И ты – говняный ворюга.
Иван бросается на него. Дерутся.
ИВАН. (Продолжая драться.) Почему это я говняный ворюга? Может, я стянул у тебя парочку конвертов, пока тебя не было дома?
МИХАЙ. Нет. Зато ты взял у меня из сумки склянку с морфием.
Расходятся.
ИВАН. Не брал я у тебя никакого морфия из сумки, да и вообще… это же пять лет назад было.
МИХАЙ. А, ну тогда не считается! Может, и закон такой есть: через пять лет все кражи называть рождественскими подарками?
ИВАН. Я же тебе сказал, это отец взял.
МИХАЙ. Ага, вали все на него.
ИВАН. Ну хорошо, я взял! Но это он меня попросил. Он его кошке хотел дать.
МИХАЙ. Ну конечно! Ты стащил у меня из сумки морфий, чтобы твой отец дал его кошке!
ИВАН. Он и дал.
МИХАЙ. Погоди, то есть вы действительно такие дебилы, что украли у меня морфий из-за кошки?
ИВАН. Она мяукала.
МИХАЙ. А что ей надо было делать, чирикать? Они, знаешь ли, всегда мяукают.
ИВАН. Да. Но эта перебарщивала. Отец из-за нее заснуть не мог.
МИХАЙ. А что же он ее не утопил?
ИВАН. Потому что мама была в нее просто влюблена. И отец хотел, чтобы она подумала, что кошка умерла от старости.
МИХАЙ. Как шестимесячный котенок мог умереть от старости?
ИВАН. Ну, отец подумал, что может. Он же не знал, что мама после этого повесится.
МИХАЙ. Мама… что?!
Пауза.
МИХАЙ. То есть ты хочешь сказать, что твоя мать повесилась, потому что умерла ее кошка?
ИВАН. Она была очень чувствительной.
Михай плюхается на стул, хватает стопку Ивана, пьет.
МИХАЙ. Ну, вы просто тупейшие из всех кретинских дебилов, с которыми я когда-либо встречался.
Пауза.
Илонка выходит из комнаты отца.
ИЛОНКА. Он заснул.
МИХАЙ. Хорошо. Тогда я расскажу вам, зачем пришел.
Иван садится на стул, Илонка – на диван.
Пауза.
МИХАЙ. Я забрал конверт, потому что не хотел, чтобы ты его открывал, пока я с вами не поговорю. Ты все равно не поймешь, о чем здесь речь.
ИВАН. Я что, читать не умею?
МИХАЙ. (Откашливается.) Можно налить?
ИВАН. Наливай, не жалей, не твое же.
Михай наливает себе и Ивану.
МИХАЙ. (Глядя на стопку.) Дело в том, что… Я скоро отсюда уеду.
ИВАН и ИЛОНКА. (хором) Что?!
МИХАЙ. Я уже все решил.
ИВАН. И куда же ты поедешь, придурок эдакий?
МИХАЙ. Отсюда.
ИВАН. Но куда?
МИХАЙ. В город, а там посмотрим. Перееду туда, где меня будут ценить… и… любить.
ИВАН. Прямо сердце разрывается.
ИЛОНКА. Но, господин доктор, вы же знаете, что вас здесь ценят… и я думаю, даже немножко любят.
МИХАЙ. Ценят, говоришь?
ИЛОНКА. А то как же!
МИХАЙ. С чего ты взяла? Может, кто-нибудь приходит меня поблагодарить, что я спас его несчастную жизнь? Держи карман шире! Все воспринимают как должное, что я день и ночь в их распоряжении, бегаю, прививки делаю, реанимирую, роды принимаю, если нужно… Даже ампутацию один раз делал. И где благодарность? Да срать им на это с высокой сосны. Никому до меня дела нет, они даже не знают, что я за человек. Только и заговорят со мной, когда помирают. Да и то чтобы сообщить, что выпустят мне кишки, если я их не спасу.
ИВАН. Ну так это… Ты же врач, это твоя работа, разве нет?
МИХАЙ. Спасибо, Иван. Спасибо за сочувствие и понимание. Вот об этом я и говорю. Здесь я никому не нужен.
ИЛОНКА. Как не нужен? Как же мы без врача?
МИХАЙ. Я не единственный в мире врач, приедет кто-нибудь другой.
ИЛОНКА. Но ведь не такой, как вы.
МИХАЙ. Уж точно не хуже.
ИВАН. Да уж, это точно.
ИЛОНКА. Люди не обрадуются, что вы уезжаете.
МИХАЙ. Не обрадуются, потому что не заметят. Они для этого слишком пьяны. А если бы заметили, еще и праздник бы устроили. Я, Илонка, иллюзий не питаю. Никто и не вспомнит, что я когда-то существовал.
ИЛОНКА. Неправда.
МИХАЙ. Еще какая правда.
Пауза.
ИЛОНКА. И семью с собой потащите? Они ведь здесь всю жизнь прожили, в отличие от вас.
МИХАЙ. А вот это уже мое личное дело.
Пауза.
ИЛОНКА. (Задумывается, неожиданно вспоминает.) И мужской церковный хор тоже бросите?
МИХАЙ. Мужской хор?
ИЛОНКА. В следующем году они могли бы поехать на конкурс и что-нибудь выиграть. Тогда люди увидели бы, как много вы, господин доктор, для них сделали.
МИХАЙ. Да наш хор и дохлым воронам бы проиграл. Нет, все это не для меня. Вся эта ваша гребаная деревня.
ИВАН. Гребаный поселок.
МИХАЙ. Гребаный поселок.
ИЛОНКА. Но вы же знаете, доктор, как мы благодарны вам за все, что вы для нас делаете.
МИХАЙ. Да уж, вижу я, как вы мне благодарны.
ИЛОНКА. Зачем вы так?
МИХАЙ. У меня прямо бензопила в горле поворачивается от вашей благодарности.
ИВАН. Не сердись, это все оттого, что я думал, что ты поганый бесчувственный урод, который и дальше собирается помогать моему отцу. Но с тех пор ты доказал, что в тебе есть сочувствие, так что слово «бесчувственный» я беру назад.
МИХАЙ. Как мило с твоей стороны. (Допивает палинку.) Знаете… в последнее время я постоянно размышляю о своих решениях. (В задумчивости.) Когда Арпи Шимон свалился с крыши, я был там через две минуты и обколол его обезболивающим. А вот скорая приехала значительно позже, они где-то застряли и добрались только через два часа. Когда они наконец приехали, Арпи уже умер. Он все равно умер бы от травм, но причиной стали не они. А то, что я вколол ему слишком большую дозу. Я знал, что у него слабое сердце, и все равно накачал его лекарствами. Как врач я совершил ошибку, но зато спас его от многочасовых страданий. (Снова наливает.) Когда Йоцо Тёрёк замерз, я без раздумий принялся за лечение и спас его. И помните, что он сделал через неделю? Задушил свою жену. Я ведь знал, что это психованный мерзавец, опасный для общества, особенно для женского. Но я действовал как врач. И как тут поймешь, что правильно, а что нет?
Пауза.
МИХАЙ. В общем, я решил, что перед уходом устрою все по совести. И поведу себя с вами по-человечески.
ИЛОНКА. С нами? А с нами-то что не так?
Пауза.
МИХАЙ. Ваш отец пару дней назад попросил меня принести ему ручку и бумагу и никому об этом не рассказывать. Он написал адвокату. (Берет со стола конверт.) Вот этому адвокату.
ИВАН. На кой черт ему адвокат? Пришил кого-нибудь во сне?
МИХАЙ. Он хочет написать завещание.
ИВАН. Это еще зачем? У нас не принято писать завещание. Каждый наследует то, что ему причитается. Так что дом и земля будут поровну разделены между мной и Илонкой.
МИХАЙ. (Вздыхает.) Поэтому я решил, что не буду больше приносить ему лекарств: думал, может, он умрет раньше, чем оформит это завещание и оставит вас ни с чем.
Иван вскакивает со стула.
ИВАН. Как это ни с чем?!
ИЛОНКА. Что?
МИХАЙ. Что тут непонятного? Он хочет написать завещание, потому что оставляет имущество не вам.
ИВАН. Как не нам? Кому же еще-то, чтоб его черти взяли?
МИХАЙ. Ну, в общем, ты угадал. Он чувствует себя виноватым и хочет завещать все имущество церкви.
ИВАН. То ли мир сошел с ума, то ли я. Мой отец, который видел церковь изнутри только по телеку, хочет им оставить мое и Илонкино имущество?
МИХАЙ. Выходит, что так.
ИВАН. (Бьет кулаком по столу.) Да чтоб его слюни стали ядом! После всего, что мы для него сделали?! Он у меня жизнь отнял, а теперь это… (Вынимает из кармана нож и направляется к комнате.) Я тебе покажу «на церковь»!
ИЛОНКА. Иван!
МИХАЙ. Иван, нет!
Хватают его за руки, пытаясь удержать.
ИВАН. Я тебе покажу святое католическое, мать твою, пожертвование. В прямом эфире!
Отталкивает их, вбегает в комнату и запирает за собой дверь. Илонка и Михай колотят в дверь снаружи.
ИЛОНКА. Не надо, ну прошу тебя!
МИХАЙ. Иван, не делай этого! Можно и по-другому! Я все продумал.
Слышно, как за дверью беснуется Иван. Илонка рыдает.
МИХАЙ. Я все продумал…
Грохот медленно стихает, Илонка и Михай тоже перестают стучать. Михай сползает по стене и садится на пол, Илонка бросается на диван, продолжая рыдать.
МИХАЙ. Я ведь все… продумал… Нужно просто не отдавать ему письма… Адвокат решит, что старик передумал… Вот и все… Вот и все.
Пауза.
Дверь распахивается, на пороге, тяжело дыша, стоит Иван. Михай и Илонка вскакивают. Иван медленно идет к столу. Михай и Илонка бросаются в комнату. Иван садится к столу и прячет лицо в ладони. Вскоре возвращаются Михай и Илонка.
ИЛОНКА. Спит.
МИХАЙ. Даже не проснулся.
ИЛОНКА. У него весь матрас изрезан, а он даже не проснулся.
Пауза.
ИВАН. Я не смог.
Михай подходит к Ивану и кладет руку ему на плечо.
МИХАЙ. Ты правильно поступил.
ИВАН. Я не смог… не смог…
МИХАЙ. Ты все правильно сделал. Вот увидишь, все будет хорошо.
ИВАН. Не будет. Ничего не будет хорошо.
Пауза.
ИЛОНКА. Ты прав.
ИВАН. Я хочу, чтобы ты приносил ему лекарства. Слышишь, Михай? Лечи его… как раньше. А если ты уедешь… пусть его лечит твой преемник. Пусть он подольше поживет в этом убожестве. (Смотрит на Илонку.)
Пауза.
ИЛОНКА. На меня не рассчитывай. Я не буду больше ухаживать за этим дерьмом.
ИВАН. Илонка…
ИЛОНКА. Не буду. Он не заслуживает моих страданий. Хватит.
ИВАН. (Уставился в пространство.) Даже не проснулся…
Вбегает Ирма.
ИРМА. Доктор, скорее! Иллеш повесился!
Возгласы удивления. Все выбегают из дома.
Ирма остается.
Пауза.
Она достает из кармана письмо, читает вслух.
ИРМА. Дорогая Ирма! Когда ты будешь читать это письмо, я уже буду путешествовать по извилистым дорогам иного мира. Здесь заканчивается наше долгое плавание на корабле брака. Для меня оно было не таким долгим, как для тебя. Для меня все недостаточно долго… Вот видишь, и жизнь моя тоже. Прошу тебя, продолжай заботиться о ферме и фруктах. Я знаю, что ты предпочла бы связать свою жизнь с Иваном, и если вы и правда свяжете свои жизни, то заботьтесь о ферме и фруктах вместе. Я о них позаботиться не смогу, потому что смерть позвала меня в свою долину теней. Я хотел облегчить тебе жизнь, чтобы тебе не пришлось заботиться о больном раком, страдать у моей постели, когда ты хотела бы быть с другим. По прогнозам доктора, мне осталось максимум полгода. Хотя прогнозы у него довольно дерьмовые. Поверь, так будет лучше для нас обоих. Обнимаю тебя. Иллеш.
P. S. Деньги в банке «Централ Интернациональ», пароль: «счастье».
(Кладет письмо обратно в карман.) Не так я себе это представляла, видит Бог, не так! (Выходит.)
На сцене темно, слышен колокол, включается свет. Входят Иван и Михай. Они в черных пиджаках, оба навеселе. Иван подходит к столу, наливает две стопки палинки.
МИХАЙ. Хорошие были похороны.
ИВАН. Хорошие. Много народу пришло.
МИХАЙ. Люди часто приходят, когда дают бесплатную палинку.
ИВАН. И то верно. Славная у Ирмы палинка.
МИХАЙ. А как ее много!
ИВАН. Много. Хотя после похорон уже поменьше.
Пауза.
МИХАЙ. И настоятель хорошую проповедь сказал.
ИВАН. Хорошую.
МИХАЙ. Если учесть, как он был пьян, он даже не ошибался.
ИВАН. Да, почти не ошибался.
МИХАЙ. А что, все-таки ошибся?
ИВАН. Да раза три назвал Иллеша «прекрасным певцом Левенте Сёреньи[6]», но в целом все правильно сказал.
МИХАЙ. А я и не заметил.
ИВАН. Ну так ты же был пьянее настоятеля.
МИХАЙ. Я-то?
ИВАН. Ты.
МИХАЙ. Не так уж я и напился.
ИВАН. Может, и не так уж, но лицом антиалкогольных соревнований ты бы точно не стал.
МИХАЙ. Что еще за антиалкогольные соревнования? Таких не бывает.
ИВАН. Может, и не бывает, но если бы были, я бы твою дебильную рожу точно на плакат не поместил.
МИХАЙ. А твою сказать, куда бы я не поместил?
ИВАН. Ну скажи.
МИХАЙ. На плакат соревнований «Мы не воруем морфий из чужих сумок, а особенно из-за паршивой кошки».
ИВАН. Да я же уже сто раз… Ладно, не будем спорить. Только не сегодня.
МИХАЙ. Ты прав.
Михай поднимает стопку, Иван тоже.
ИВАН. За Иллеша. Царствие ему небесное.
МИХАЙ. За Иллеша.
Пьют. Иван снова наливает.
Пауза.
ИВАН. А хорошо пел ваш мужской хор.
МИХАЙ. Ты правда так думаешь?
ИВАН. Правда.
МИХАЙ. Спасибо, Иван. Для меня это важно.
ИВАН. Я думал, вы гораздо хуже поете, но вы меня приятно удивили.
МИХАЙ. Я рад.
ИВАН. Не ожидал, что вы споете «Едем в горы, в Харгиту».
МИХАЙ. Какую еще Харгиту? Мы пели сто тридцатый псалом!
ИВАН. А, ну извини. Может, вы и его пели, но звучало как «Едем в горы, в Харгиту».
МИХАЙ. Иди ты в пень со своей сраной Харгитой!
ИВАН. То есть вот так, да?
МИХАЙ. Да.
ИВАН. Я что, виноват, что вы пели как стая комаров с птичьим гриппом?
МИХАЙ. Сейчас я тебе покажу, кто тут комар с птичьим гриппом! Мать твою… Нет, не будем сегодня.
ИВАН. Правильно
Поднимают стопки, чокаются.
МИХАЙ. Тем более мы действительно пели как стая комаров с птичьим гриппом. За Иллеша.
ИВАН. За Иллеша.
Пьют.
Пауза.
МИХАЙ. (Садится на стул.) А жаль, что Илонка не приехала на похороны.
ИВАН. Да, жаль. Сказала, что видеть больше не хочет этого места.
МИХАЙ. И правильно делает. Она молодая красивая девушка. Ей будет лучше в городе.
ИВАН. Это точно.
Пауза.
МИХАЙ. Иван, открыть тебе тайну?
ИВАН. Давай, Михай.
МИХАЙ. Не будь я женат и не будь у меня троих детей, я был бы близок к тому, чтобы сделать ей предложение.
ИВАН. Вот это сюрприз, я прямо обосрусь сейчас от удивления.
МИХАЙ. Что?
ИВАН. Так это ведь уже давно ни для кого не тайна.
МИХАЙ. Как же не тайна, я ведь никому не рассказывал.
ИВАН. Может, и не рассказывал, но это и так всем ясно. Особенно если учесть, что полсела были близки к тому, чтобы сделать ей предложение. Или даже лучше сказать, пол-области. Да я бы сам ей сделал предложение, не будь я ее братом. Вот такие хреновые у тебя тайны.
МИХАЙ. Э-э, не оскорбляй мои тайны!
ИВАН. А я и не оскорбляю, просто у тебя их нет.
МИХАЙ. А у тебя, значит, есть?
ИВАН. Есть.
МИХАЙ. Ну-ка, ну-ка, послушаем.
ИВАН. Что, правда рассказать?
МИХАЙ. Правда.
ИВАН. Ну слушай. (Глубоко вздыхает.) Я люблю Ирму.
МИХАЙ. Чего? Ирму?!
ИВАН. Да.
Пауза.
МИХАЙ. А почему ты тогда не…
ИВАН. Потому что она замужем! Была. А я не разрушаю браки. Это мой принцип. Нет, и все тут. Это во-первых. А во-вторых… Ты же видишь, какой я человек, как живу. Не то что Ирма с Иллешем. Было бы просто подлостью вмешаться и увести Ирму жить в моем дерьме. Подлостью.
МИХАЙ. Но… Я ведь собственными ушами слышал, как ты ее отсюда выгнал.
ИВАН. Поэтому и выгнал.
Пауза.
МИХАЙ. А теперь… поздно?
ИВАН. Поздно. Ирма завтра уезжает. И больше сюда не вернется.
МИХАЙ. Может, ты ей как-нибудь дашь знать?
ИВАН. Да она меня и видеть не хочет. На похоронах даже не заговорила со мной, а когда увидела, что я стою рядом, отошла подальше.
МИХАЙ. Жаль, что отошла.
ИВАН. Жаль.
Пауза.
МИХАЙ. Значит, и она тоже отсюда уезжает.
ИВАН. И она. Все уезжают. Останемся только мы со старым хрычом.
МИХАЙ. Нет, не все. Рассказать еще тайну?
ИВАН. (Прислушивается.) Погоди, он зовет. (Уходит в комнату.)
Пауза.
МИХАЙ. (Не замечая, что Иван ушел.) Когда я вам сказал, что уезжаю, я не то имел в виду. Я имел в виду – насовсем. Думал, возьму веревку, пойду в лес и уйду отсюда навсегда. Так я лучше всего впишусь в эту задрипанную деревню. Поселок. В общем, я уже все решил. Даже продал пару склянок морфия, чтобы заплатить долг в кабаке. И знаешь, почему я все-таки передумал? Из-за Иллеша. Помню, как он тебя раздражал, да я и сам иногда так и захерачил бы токарным станком по его улыбчивой роже, но, видишь ли… он был хорошим человеком. Лучше меня. Он покончил с жизнью, чтобы помочь жене. И тебе тоже, Иван. А я? Наоборот, навредил бы всем, кого люблю. Паршивей всего пришлось бы моей жене и детям. Они остались бы ни с чем, им было бы просто не на что жить. А все из-за чего? Из-за моего эгоизма. Из-за того, что я устал от этой суеты, устал хотеть нормальной жизни. Но знаешь что, Иван? Нет никакой нормальной жизни? Веришь? Есть просто жизнь.
Пауза.
МИХАЙ. Ну что же ты молчишь? (Оборачивается.) Эй, ты где вообще? Я тебе тут душу изливаю, а тебе, значит, насрать? (Встает со стула.) Всем на меня насрать. Ну и пошли вы все! А особенно ты, Иван! Чтоб тебе в свой день рождения наесться дерьма, чтоб оно у тебя из ушей полезло!
Быстро уходит.
Выходит Иван в секейских рейтузах и свитере, который ему подарила Илонка. Свитер ему узок, и рукава не достают до запястий. Он садится на стул и напряженно, с волнением смотрит в камеру перед собой и натянуто улыбается.
ИВАН. Я начну? Ладно… Меня зовут Иван Вайда, мне 42 года, я местный житель. Живу здесь уже… больше сорока двух лет. Мой отец тоже здесь живет, но он в соседней комнате и нас не слышит. К сожалению, он болен, я о нем забочусь. Мой дедушка тоже жил здесь, и его дедушка тоже, хотя с ним я не встречался. Вот и живем… Да. Живем-поживаем. Живем, работаем и сохраняем традиции. (Показывает на секейские рейтузы, смотрит на руки.) А свитер… Свитер я получил от Илонки на день рождения. Она привезла его из города. Илонка моя сестра. Сводная. У нее хороший вкус, когда дело касается свитеров. Мне так кажется. У нас тут все есть, нам ничего не нужно, потому что мы живем в согласии с традициями и довольны тем немногим, что имеем. Так вот мы и живем. Поживаем. Уже пора петь? Нет, попозже? Хорошо. Что вы говорите? Как мне кажется, почему такой высокий уровень самоубийств? Я даже не знаю, как мне кажется, почему он такой высокий. Правда не знаю. Мы же тут вполне счастливы. Живем, работаем. Как можем. Живем-поживаем. Жаловаться не привыкли, живем-поживаем, как можем, живем, пока Бог дает здоровья. А некоторые и дольше. (Смотрит в сторону комнаты отца.) Сегодня у нас был адвокат, потому что мой отец хочет составить завещание. Это у нас здесь такая традиция – оставлять завещания. Мы любим традиции и святую католическую церковь. И мужской церковный хор тоже, они так красиво поют «Едем в горы, в Харгиту». Сходите, послушайте. Хорошо? Очень вас прошу. Здесь хорошо жить, нас окружают эти прекрасные горы, еловые леса, а какой-нибудь дерьмовый лесной ручеек журчит, как целая река. Только не зимой, когда замерзнет. Тогда, правда, тоже журчит, но мы этого не слышим. Здесь красиво, как во сне. Как во сне. И мы в нем живем. Да. В нем.
Занавес