Крупные исторические события, которые происходили одно за другим в Советском Союзе и в России, а также за пределами наших границ с конца 1989 года и до начала XXI века, не сопровождались адекватной активностью российского, а еще ранее советского общества. Падение Берлинской стены, распад Варшавского блока, парад суверенитетов в СССР, волнения на окраинах Союза, раскол внутри КПСС и разногласия между центром и новым российским руководством, ГКЧП и крах КПСС, наконец, распад Советского Союза – все это не вызвало никаких заметных народных выступлений. Даже в начале октября 1993 года, когда расстреливали здание Верховного Совета РФ в центре Москвы, огромные толпы жителей столицы наблюдали за происходящими событиями с немалым любопытством, но без видимого сочувствия как одной, так и другой стороне. Призывы к народу слышались тогда со всех сторон – и от левых, и от правых политиков, и от патриотов-националистов, и от либералов-западников, но народ внимал им мало. Людей беспокоило и волновало непрерывное ухудшение материальных условий жизни и общего порядка в стране, но бунтовать почти никто не хотел. Состояние дел в Российской Федерации стало почти невыносимым уже в 1994–1995 годах, но проявления протеста в эти два года даже сократились по сравнению с 1991–1992 годами.

При сравнении своего уровня жизни в Советском Союзе в 1980-х годах и в России в конце 1996 года 85 процентов граждан страны отметили значительное ухудшение своего материального положения; 92 процента заявили о снижении своей безопасности; 94 процента говорили о росте неуверенности в завтрашнем дне; 77 процентов опрошенных отметили низкую компетентность властей. 89 процентов считали, что власти страны не в состоянии поддерживать должный порядок; 73 процента и 77 процентов соответственно полагали, что власти Советского Союза лучше относились к людям и лучше защищали права граждан, чем нынешняя российская власть[632]. Чувство стыда за положение страны испытывало около 70 процентов граждан России, чувство несправедливости всего происходящего вокруг – около 60 процентов, чувство заброшенности и одиночества – около 50 процентов[633]. Ни в одном из опросов с 1995-го по 1997 год доверие к государственной власти не высказывало более 6 процентов граждан России. Только 4 процента опрошенных оценивали государственную власть в России как справедливую и только 2 процента испытывали к ней благодарность. Успешной в области экономики называли деятельность государственной власти лишь 2 процента респондентов, в области законности и правопорядка – также 2 процента, в области науки, культуры и социального обеспечения – лишь 1 процент. Несколько большее число граждан положительно оценивали деятельность государственной власти в области свободы слова и внешней политики – 8 процентов и 12 процентов соответственно. 62 процента граждан России заявляли, что нынешняя власть в стране не действует успешно ни в одной из сфер своей компетенции.

Однако этому стремительному ухудшению во всех областях народной жизни и соответственно падению престижа государственной власти в стране не соответствовали в 1990-е годы ни формы, ни размах протестного движения. В России в огромных масштабах происходило перераспределение собственности, ограбление вкладчиков сберегательных касс, останавливалась работа заводов и фабрик, миллионам людей задерживали заработную плату, а многим миллионам пенсионеров месяцами не выплачивалась их мизерная пенсия. Быстро росло в стране число безработных, бездомных, беспризорных детей, бедствовала армия и милиция. В крайне тяжелом положении оказались миллионы учителей, ученых, рядовых врачей. Везде можно было видеть нищих, просящих милостыню, и стариков, копающихся в мусорных баках. Падала рождаемость, и быстро росла смертность. В это же время в стране распадались профсоюзы, прекращали работу общественные организации по защите прав граждан. На порядок возросли в стране все виды и формы преступных посягательств на жизнь и собственность граждан, росла наркомания. Однако российский народ продолжал в своей массе терпеливо переносить лишения и тяготы повседневной жизни, а надежду на улучшение ситуации и в 1993, и в 1996, и в 1999 году высказывало лишь 10–12 процентов граждан страны.

Историки знают, что наиболее массовые и наиболее радикальные движения протеста возникают обычно не там и не тогда, где и когда народные массы живут плохо и бедно; примитивная и бедная жизнь в большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки продолжалась столетиями. Социальный бунт рождается обычно там и тогда, где и когда большие массы людей начинают жить хуже, чем они жили раньше, когда ломаются их привычный уклад и образ жизни. Особое недовольство у людей вызывают невыполненные обещания и обманутые надежды. «Пока ничего не меняется, люди терпят и остаются инертными, – писал итальянский политолог Пьеро Оттоне еще о реформаторских начинаниях Михаила Горбачева. – Но когда начинают что-то менять, сразу рождаются ожидания и требования, которые резко превышают возможности институтов власти удовлетворить их. Народы СССР будут настойчиво требовать большей независимости, массы – быстрого повышения уровня жизни. Это нарушит мир в обществе и вызовет потрясения»[634].

Этот прогноз оказался верным для последних трех лет жизни Советского Союза, которые прошли под нарастающий ропот народного недовольства. Но этот же прогноз не осуществился в первые годы жизни новой России, где государство не исполнило практически ничего из своих главных обязательств и обещаний. Тем не менее народ продолжал терпеть и воздержался от сколько-нибудь значительных проявлений социального протеста.

Российское долготерпение вызывало разные чувства у политологов, политиков, писателей, социологов и иностранных экспертов. Удивление по поводу низкого уровня социальной напряженности высказывал политолог-радикал Борис Кагарлицкий. «Все признаки революционной ситуации налицо, – писал он в 1997 году. – Верхи не могут управлять по-новому, а низы не хотят жить по-старому. То там то тут вспыхивают забастовки. Однако революция России не грозит. Выступления протеста прекращаются, как только правительство удовлетворяет минимальные требования или хотя бы что-то обещает»[635].

У радикальных коммунистов и националистов поведение народа России вызывало негодование, даже презрение. «Народы бывшей страны Советов, – заявлял писатель Юрий Бондарев, – превратились в овец, безродных и заблудших, ищущих и не находящих многомудрого пастыря. Россияне предают себя, свое достоинство и самоуважение – и эта трусость перед борьбой за нормальные человеческие права доводит их до крайнего нищенства. Россия безмолвствует, разграбленная, приниженная, потерявшая былую стать всемирного величия и гордости»[636]. «Такой народ, каким стали сегодня русские, – возмущался левый публицист Сергей Кара-Мурза, – должно резать или стричь. Это народ-предатель, народ-матереубийца»[637]. В письме инвалида Отечественной войны В. Глуховского в радикально-националистическую газету «Дуэль» были даже такие строки: «Сожалею, что защищал народ, который рождает таких блудливо-корыстных холуев преступного правящего режима. Я сожалею, что воевал за народ, который покорно позволил кучке предателей и проходимцев осуществить Беловежские злодеяния…»[638] От оскорблений в адрес русского народа не удержался даже генерал Александр Лебедь, назвав его терпение «ослиным». Безнравственным считал поведение народа России писатель Виктор Астафьев: «Народа уже нет, а есть население. Обрезались свободой, как малое дитя бритвой»[639].

Михаил Горбачев был более снисходителен к народу России. «Сколько же может наш народ терпеть? – спрашивал он. – Даже страны, история которых измеряется не тысячелетиями, как у нас, поражены. Просто народ мудр. Он выживает. Он видит, что рассчитывать не на кого. Он не хочет, чтобы наша страна опрокинулась, как телега. У страны золотой запас – это терпение людей»[640]. Многие из демократов и сторонников режима Бориса Ельцина были даже восхищены терпением народа. «Наши граждане, – писал журналист Валерий Яков, – с поразительным долготерпением пережили и государственный грабеж методом приватизации и обесценивания вкладов и нашествие строителей “пирамид”, обобравших всех доверчивых, и даже многомесячные невыплаты зарплат и пенсий. Народ, обладающий таким безгранично философским отношением к жизни, поистине велик. И наших вождей можно поздравить с такими подданными»[641].

Подводя итог своим размышлениям о судьбе советского и русского народа, философ Александр Зиновьев утверждал, что «мы, как единый и целостный народ, совершили историческое самоубийство. Множество людей, которые считают себя русскими, будут еще жить долго. Но народ, как целостный организм, покончил с собой. Нас толкнули, нас умело направили на этот путь, и мы не устояли перед этим трагическим соблазном»[642].

Другой писатель и философ Александр Проханов был убежден, что русский народ жив, но он спит. «Мы живем, – писал он, – в невообразимое время, в окружении непостижимых заговоров, политических тайн, социальных загадок. Одной из таких тайн является удивительно апатичное поведение русского народа в течение последних десяти лет. Ничто не может вывести народ из состояния спячки: ни расстрел Парламента в центре Москвы, ни дикие реформы, ни взрывы домов, ни утрата престижа страны в мире, ни собственное катастрофическое вымирание. В чем разгадка этой русской летаргии? Как вывести людей из спячки? Где тот набат, от которого, словно в сказке, очнется великий народ? И кто станет тем добрым молодцем, что одарит спасительным поцелуем спящую красавицу?»[643]

Я не могу ни оспаривать, ни комментировать приведенные выше высказывания, так как они порождены эмоциями, а не анализом, они слишком поверхностны и субъективны. Как историк я не был удивлен поведением народа России в 1990-е годы. Да, конечно, русский народ очень терпелив. Однако терпение нашего народа не безгранично и долго испытывать его рискованно для любого режима. Что бы ни говорили сегодня о политической пассивности или социальной апатии российского народа, история России свидетельствует, что на всех критических переломах судьбу нашей страны решал, в конечном счете, ее народ. Русский народ одолел за два столетия борьбы татаро-монгольское иго. Он положил конец произволу самозванцев и «семибоярщины» в начале XVII века и разгромил в начале XIX века «великую армию» Наполеона. В тяжелые для России времена в середине того же века поэт Федор Тютчев писал: «Судьба России уподобляется кораблю, севшему на мель, который никакими усилиями экипажа не может быть сдвинут с места, и лишь одна только приливающая волна народной жизни в состоянии поднять его и пустить в ход». «Одним из отличительных признаков великого народа служит его способность подниматься на ноги после падения», – говорил по тому же поводу знаменитый российский историк Василий Ключевский.

В XX веке именно народ России решал неоднократно ее судьбу. Он лишь немного приподнялся в 1905 году, смертельно напугав и все окружение царя, и либеральную интеллигенцию. В 1917 году именно русский народ, включая крестьянство, поддержал большевиков с их наиболее радикальными лозунгами «земли и мира». Но и большевики должны были отступить и ввести НЭП под давлением народа. Народу была обязана наша страна своей великой, но очень тяжелой и дорогой победой в Великой Отечественной войне. Народ не поддержал в 1991 году КПСС, он прожил под ее властью слишком трудную жизнь и перестал доверять ее обещаниям, ее идеологии и ее лидерам. Однако последующие события деморализовали и раскололи народ. Масштабы бедствий в 1991–1992 годах были все же не столь велики, как в 1941–1945 годах или в 1917–1921 годах, и народ попытался их пережить. Он уже не верил никаким громким лозунгам.

Поведение нации, огромных масс населения определяется очень многими факторами. Среди них есть главные и глубинные, которые обусловлены историей, традициями и национальными особенностями людей. Есть и более поверхностные и временно действующие факторы, которые могут определяться и использованием различных методов социального манипулирования и политических технологий. Некоторые из них идут еще из античных времен. Следует рассмотреть хотя бы часть этих факторов применительно к условиям российской действительности конца XX века.